ненависть.

Даня пару дней отлёживался дома. Первые дни были сплошным туманом и бесконечным стрессом. Тело болело, голова гудела, и всё, что он мог – это лежать, зарывшись под одеяло и полностью абстрагироваться от всего происходящего вокруг. Пытался нормально есть, хоть и заказывал еду с доставки.  Постепенно, как тающий снег, начала отступать физическая усталость. Он понемногу начинал вставать, совершая небольшие вылазки – прогулки с Замаем по вечерам, необходимые закладки под козырёк крыльца. Усталость усталостью, но такая работа долго ждать не будет. Каждое движение, каждый вдох, каждый новый день – это маленький шаг к возвращению. Он пытался разложить всё по полочкам, навести порядок в своей голове. Новое, однако, вклинивалось в это возвращение. В его мыслях кружились противоречивые образы: отвращение к шатену, неловкая, почти болезненная благодарность за проявленную заботу, и странное, неуместное любопытство, касающееся намерений Руслана.  И всё шло нормально, если не считать странных навязчивых мыслей о Руслане. Он постоянно возвращался к его образу, поведению. Словно Даня ловил себя на мысли о Тушенцове даже во время обычных дел, когда он просто принимал душ или делал закладки. Эта назойливая мысль крутилась, как заевшая пластинка, и мешала сконцентрироваться на чём-то другом. Кашин осознавал, что слишком много думает о шатене, и это беспокоило его больше, чем физическая или моральная усталость.  Данила понимал, что эта навязчивость не должна была быть такой сильной, что она мешала ему жить. Он знал, что должен вернуть себе контроль над мыслями. Но образы Руслана всё так же появлялись, как вспышка, переливаясь разными цветами, и словно специально притягивали его внимание.  Попытки упорядочить мысли терпели фиаско. Даня чувствовал, как неумолимо приближается к краю пропасти. Мысли о Руслане стали не просто навязчивыми, они душили его. Вместо того, чтобы искать решения, Даня начал искать убежище в наркотиках. Сначала – легкие вещества, чтобы притупить боль, заглушить шум в голове. Это давало кратковременное облегчение, иллюзию контроля, но ненадолго. Приходило отрезвление, ещё более болезненное, чем прежде. Он понимал, что это тупик, что наркотики – всего лишь временная заплатка, которая не залатает дыру в его душе, не заглушит голод по пониманию собственных чувств. От себя не убежишь. Каждый новый «кайф» становился всё более необходимым, всё более отчаянной попыткой заглушить голос разума, кричащий о необходимости разобраться в себе. Он ненавидел Руслана, но и одновременно испытывал к нему странную привязанность, которая пугала его ещё больше, чем ненависть. Это чувство было настолько сильным, что Даня чувствовал себя разорванным на части. Было ли это влечение? Он не знал, и эта неизвестность пожирала его изнутри. Наркотики стали его единственным другом, его единственным способом избежать лицом к лицу встречи с самим собой. Он обманывал себя, погружаясь в искусственный мир, но понимал, что это лишь отсрочка неизбежного. Когда действие наркотика заканчивалось, он возвращался к своей боли, к своим мыслям, к Руслану, и эта реальность оказывалась еще страшнее, чем мир, созданный химическими веществами. Он был в ловушке собственного разума, и сам же запер себя в ней. Из этой ловушки, как он чувствовал, выбраться будет невероятно трудно, но осознание того, что от себя не убежишь, стало единственным, что ещё теплилось в его душе – единственным, что давало ему слабую надежду на то, что однажды он все-таки сможет найти выход. Возвращение в школу стало для Дани настоящим испытанием. Каждый коридор, каждый взгляд казался ему вызовом. Он чувствовал себя разбитым, словно осколки его прежнего «я» разбросаны по всем уголкам этой школы. Друзья встретили его с облегчением, но Даня был другим. Его улыбка казалась натянутой, а шутки – злыми и едкими. Он был раздражителен, вспыльчив, любое неосторожное слово могло спровоцировать взрыв агрессии. — Дань, там Арина снова тусовку собирает. Завалимся? — Хованский сидел на холодном кафеле в туалете и улыбался, смотря на Кашина, который курил уже третью сигарету по счёту.  — Не знаю, – Резко выдал рыжий и отвёл взгляд от мерзкой улыбки друга. Раздражало абсолютно всё. — Да ладно, дружище, ты стал слишком агрессивным, надо выпить, – Поддерживал Юлик стоя рядом с Кашиным.  Даня раздраженно выдохнул дым, кинув окурок в туалет. Его трясло от внутреннего напряжения, от постоянного чувства вины и подавленной ярости. Он не хотел идти на тусовку, не хотел видеть людей, не хотел ничего, кроме как забиться в угол и заглушить все эти чувства. Но отказать Хованскому и Юлику было сложно. Они были его друзьями, и их поддержка, хоть и назойливая, была ему сейчас как воздух. — Ладно, — пробормотал он, стиснув зубы. — Сходим. Хованский ухмыльнулся, Юлик радостно хлопнул Даню по плечу.  Даня пришел на тусовку с твердым намерением просто выпить немного пива и пообщаться с ребятами. Он надеялся, что алкоголь поможет немного расслабиться, притупить острые края тревоги и вины. Музыка била по барабанным перепонкам, смех и разговоры сливались в гулкий фон. Он с Юрой и Юликом выпил по кружке пива, стараясь избегать пристальных взглядов и громких разговоров. Какое-то время ему удавалось притворяться, что всё в порядке. Парни, расположившись на диване, шутили и что-то оживленно обсуждали, потягивая пиво из банок. Хованский, как всегда, был в центре внимания, сыпал шутками и анекдотами. Юлик, более спокойный и наблюдательный, улыбался, кивая и поддакивая другу, а Кашин лишь отстранённо наблюдал. Он пытался вникнуть в суть их бессмысленных разговоров, но с каждым новым глотком это уже было не так важно.  Перед голубыми глазами резко замаячил силуэт Руслана, который он даже не сразу заметил. Приглядевшись, рыжий увидел, что шатен и Илья от чего-то звонко смеялись, а потом присоединились к компании девочек, сидящих на полу. Руслан пил какое-то вино прямо из бутылки под громкие возгласы Ильи, который эту идею задорно поддерживал.  Даня почувствовал, как его лицо стало горячим, мышцы напряглись. Сердце колотилось, как бешеное. В горле встал ком, дыхание перехватило. Он хотел уйти, сбежать, спрятаться, но ноги словно приросли к полу.  — А Слава будет? – Обратился он к Юре, который еле услышал его сквозь музыку.  — Он вроде тут, сходи поищи, – Пожал плечами Хованский.  Данила медленно поднимается с дивана, ставит бутылку пива на пол и удаляется из комнаты в поисках друга с дозой. Слава вальяжно расположился на кухне сидя на стуле, а на его коленях сидела симпатичная девушка, которая светила своей улыбкой и поправляла локоны волос.  — Слав, можно тебя? – Чуть виновато интересуется Кашин, чтобы не нарушать их идиллию.  Слава, не отрываясь от девушки, кивнул, достал из кармана маленький пакетик и кинул на стол. Он и без слов всё понял. Не пришёл же он сюда спросить, как у него дела. Даня взял пакетик, не глядя, кинул Славе «спасибо» и поспешил в туалет. И всё по новой. Карта, дорога, привычное жжение в носу и долгожданный приход. Пару минут он сидел, прислонившись к холодной стене, пытаясь привести в порядок мысли, но наркотик уже начал действовать, притупляя тревогу и одновременно обостряя чувства. Мир казался немного размытым, звуки приглушенными, но эмоции — ярче, острее. Выходя из туалета, Даня столкнулся с Русланом. Тот, заметив его, усмехнулся. — Ты опять в порошке купался? – Его голос был насмешливым, презрительным.  Эти слова, сказанные с явным удовольствием, пронзили Даню, как острые лезвия. Действие наркотика мгновенно сменилось взрывом ярости. Всё, что он пытался подавить, — страх, ненависть, чувство вины, — вырвалось наружу. Лицо Дани исказилось от злобы, кулаки сжались. — Конченная блядина… – Сквозь зубы процедил Даня. Он, охваченный яростью, схватил Руслана за руку и грубо затолкал его в туалет. Кашин швырнул Руслана на пол, навис над ним и сразу пошли в ход тяжёлые кулаки. Удары сыпались один за другим, слепые, яростные, без цели и расчета. Руслан стонал, защищаясь как мог, но Даня был сильнее, и его ярость не знала границ. В какой-то момент, измученный и задыхающийся, Даня замер. Его дыхание сбилось, тело тряслось от напряжения. Ярость, бушевавшая внутри него, наконец-то начала угасать, оставляя после себя пустоту и ужас. Он смотрел на Руслана, лежащего на полу, истекая кровью и ссадинами. Внезапно, всё произошедшее обрушилось на него с новой силой. Ужас от собственной жестокости, от того, во что он превратился, охватил его с головой. Даня упал на колени рядом с Русланом и дрожащими руками начал вытирать кровь с его лица, пока шатен пытался прокашляться и прийти в себя. Он не мог поверить в то, что только что сделал. Внезапно, он стал судорожно обнимать Руслана, прижимая его к себе, будто пытаясь защитить от самого себя.   — Блять, прости… – Шептал он содрогаясь с его телом в руках. Голос его был хриплым и слабым. Он обнимал Руслана, словно пытаясь заглушить в себе ужас от содеянного, от того безумия, которое захлестнуло его. Его руки дрожали, тело тряслось, и он был сломлен своей собственной жестокостью. Это был отчаянный акт самоистязания и попытка избавиться от навалившейся на него бездны вины. Руслан, открыв глаза, попытался оттолкнуть Даню. Его тело болело, голова кружилась, но главное – его переполняло отвращение. Он попытался вырваться из объятий, но Даня держал его слишком крепко, его хватка была удивительно сильна, несмотря на трясущиеся руки. — Отпусти меня, — прохрипел Руслан, голос был слабым и равнодушным. В его глазах не было ни гнева, ни страха, только пустая, безразличная усталость. Даня не слушал. Он продолжал обнимать Руслана, повторяя просьбы о прощении. Он чувствовал себя монстром, и это чувство разрывало его изнутри. Руслан не сопротивлялся с прежней силой. Он просто терпел, как терпит человек, которого избили, но которому всё равно. Его безразличие было ужасающим, более пугающим, чем любая агрессия. Внезапно, Даня осознал нужду в действии. Он встал, поднял Руслана и повел его к раковине. Включил воду, смочил полотенце и начал аккуратно смывать с Руслана кровь. Движения его были неловкими, но полными заботы. Руслан по-прежнему молчал, лишь изредка вздрагивая от касаний.   Его молчание было более ужасающим, чем любые крики. В нём не было ни злости, ни страха, ни чего — только пустота, безразличие к тому, что с ним делают. Это безразличие было самым большим наказанием для Данилы. В этом молчании была констатация безнадежности и того, что он ничем не может исправить совершенную им жестокость. Даня, отложив полотенце, снова притянул Руслана к себе. Просто держал его, прижимая к себе как можно крепче, словно пытаясь передать всю свою боль, всю свою вину, всю свою любовь… или то, что он принимал за любовь. Он просто хотел чтобы Руслан почувствовал, насколько ему плохо, насколько ему жалко. Это была несвойственная ему нежность, внезапная и неловкая, вырвавшаяся из глубины его раскаяния. Руслан, однако, не отреагировал так, как ожидал Даня. Он не оттаял, не ответил взаимностью. Он лишь напрягся, его тело осталось неподвижным, как кусок камня. Он не оттолкнул Даню сильно, но его безразличие было резким и холодным, как ледяной душ. — Я привык, Дань, — глухо хмыкнул Руслан, голос его был равнодушным, лишенным всяких эмоций. Он надавил на самое больное место в душе Данилы, на его совесть. — Я же тебе говорил — завязывай, иначе однажды ты меня просто убьёшь. Его слова были простыми, но они пронзили Даню сильнее, чем любые упреки. В них не было гнева, только горькая реальность. Реальность того, что Даня напугал Руслана до самой глубины души, что его нежность воспринимается не как проявление любви, а как пугающая демонстрация неконтролируемой силы и нестабильности. — Перестань, Руслан, — Данила не хотел это слушать. Тело разрывало от тоски и чувства стыда. Он не мог ничего сказать в ответ, только сжать Руслана ещё крепче, словно пытаясь задержать его уходящее безразличие, его ускользающее равнодушие. Но его нежность была лишь ещё одним ударом по и без того истерзанной душе Руслана. Она была не спасением, а ещё одной травмой. Руслан, собравшись с силами, медленно, словно боясь лишнего движения, начал высвобождаться из объятий Данилы. Он не отталкивал его резко, но его движения были настойчивыми и решительными, полными усталости, и скрытой, глубоко запрятанной ненавистью. Каждое медленное движение было просьбой об освобождении, каждый выдох – явным желанием покинуть это душное место, покинуть эти неловкие, нежеланные объятия. — Отпусти уже, Дань, – Устало промямли Руслан. Находится здесь он больше не имел ни малейшего желания. Ссадины неприятно ныли, а запёкшаяся кровь лишь добавляла ужаса и так разукрашенному лицу. — Я не хочу, – Честно признался Кашин и тяжело выдохнул.  — Кашин, хватит творить хуйню, а потом бесконечно липнуть со своими объятиями, – Холодно сказал шатен, ударив этими словами рыжего под дых.  Данила, чувствуя, как Руслан вырывается, замер. Его руки ослабли, нежность сменилась глубоким чувством беспомощности. Он понимал, что его попытки искупить вину только усугубляют ситуацию, что его нежность для Руслана — это не утешение, а ещё один источник боли. Он не хотел отпускать Руслана, но его цепкость была уже не от ярости, а от беспомощного желания задержать уходящего человека. С тяжелым вздохом, с чувством глубокой пораженности, Данила расцепил объятия. Он не сказал ни слова, лишь посмотрел на Руслана с такой болью и бессилием в глазах, что почти физически чувствовалось, насколько он сломлен. Руслан не оглянулся, не сказал ничего, просто вышел из туалета, оставляя Даню наедине со своей виной, со своей беспомощностью и горьким ощущением утраты. Его уход был тихим, но окончательным. Он оставил после себя только глубокую тишину и ещё более острое ощущение одиночества.