ненависть.

Руслан обессилено покидает туалет и проходит в зал, сразу улавливая на себе обеспокоенные взгляды и попытки узнать, что же случилось. Он чувствовал, как внутри него нарастает волна ненависти – ненависти к Даниле, к самой ситуации и к себе. Это было чувство, которое густело, как дымка, затуманивая разум и не оставляя места для спокойствия. Каждый шрам, каждый синяк напоминали ему о том, что он снова оказался в этом аду. Илья обомлел, увидев друга и сразу подскочил к нему, уводя его в соседнюю комнату от лишних взглядов и бесконечных вопросов. Мазелов молча усаживает его на кровать и с тяжёлым вздохом садится рядом. Его глаза выражали беспокойство и глубоко спрятанное раздражение, ведь он точно знал, чьих это рук дело.  — Он опять? – Аккуратно произносит Илья и шумно сглатывает слюну. Руслан смотрел в пол и нервно покусывал и без того разбитую губу.  — Не опять, а снова, – Буркнул Руслан и заметно помрачнел.  Илья нахмурился, зная, что скрыто за этими словами, и подсел ближе. Он заметил, как Руслан поморщился от боли, не только физической, но и душевной. Окно в комнате было открыто, и на улице за окном слышался шум вечеринки, но внутри этой комнаты царила тишина, перегороженная давящей атмосферой. — Слушай, – Начал Илья, меняя тему. — Сливай нахуй то видео, хватит это терпеть. Руслан на мгновение замер, вспомнив о видео на своем телефоне. Он не хотел об этом говорить, не хотел вспоминать тот момент, когда смех и веселье переросли в нечто унизительное. Но Илья продолжал: — Ты должен это слить, Рус. Хватит спускать его выходки с рук, пусть ему тоже будет больно. – Твёрдо заявил блондин, но его взгляд оставался мягким, понимающим. Руслан почувствовал, как внутри него борются эмоции: ненависть к Даниле растет, но вместе с ней пробуждается и чувство вины — он не знал, стоит ли ему мстить или просто уйти от всего этого. Его рука инстинктивно потянулась к телефону, но внутри него всё кричало, что это не выход.  Руслан закрыл глаза, стараясь подавить нахлынувшие эмоции. Он уже устал бороться и чувствовал себя совершенно беспомощным. Внутри него разрывалась борьба: ненависть и желание справедливости, которые боролись с его добротой и надеждой на лучшую жизнь. Он не знал, как ответить Илье, и скучал по времени, когда все было проще. Он резко открыл глаза, его взгляд был пустым и полным отчаяния. Он тихо, почти неслышно произнес: — Он меня убьёт, Илья. Он действительно меня убьёт. Не сегодня, может быть, но однажды… он меня убьёт. Его слова звучали не как угроза, а как горькая констатация факта. В его голосе не было гнева, только безысходность и глубокий страх. Он не боялся физической боли, он боялся того безумия, которое скрывалось за показной нежностью Данилы. Боялся того момента, когда эта нежность исчезнет, и останется только ярость, неконтролируемая и разрушительная. Илья, увидев такое состояние друга, поспешил успокоить его. Он положил руку на плечо Руслана, стараясь передать ему хотя бы немного уверенности и спокойствия. — Нет, Руслан, не говори так, – мягко сказал Илья, его голос был полон сочувствия. — Даня… он просто потерялся, он не в себе. Это не его истинное "я". Я уверен, он сожалеет о том, что делает.  Руслан покачал головой, отбрасывая эти слова, как что-то незначительное и нереальное. — Это не сожаление, – прошептал он. — Это… это что-то другое. Это как зверь, который притворяется ручным, но в любой момент может снова показать свои клыки. И я знаю, что рано или поздно он их покажет. Я чувствую это. Он замолчал, вновь опустив взгляд на пол. Его плечи опускались под тяжестью переживаний, а руки беспокойно сжимались и разжимались. Внутри него бушевала буря эмоций, но он молчал, подавляя свой страх и ненависть, лишь изредка сжимая кулаки. Илья продолжал успокаивать его, повторяя, что Данила сожалеет, что он нуждается в помощи и что все будет хорошо. Но Руслан больше не слушал, его разум был захвачен страхом перед непредсказуемостью Данилы и неизбежностью ужасающего финала. Илья, понимая, что сейчас утешение бесполезно, решил сменить тактику. Он встал, протянул Руслану руку и тихо сказал: — Пошли, выпьем. Один, вдвоём… как хочешь. Но здесь сидеть точно не стоит. Руслан молча принял протянутую руку. В его глазах по-прежнему читался страх, но он уже не был таким отчаянным. Поддержка Ильи, хотя и не рассеяла его тревог, дала ему хоть какое-то ощущение опоры. Они вышли из комнаты, оставив пустую квартиру позади. В зале, в углу, сидел Данила, склонив голову и сжимая руки в кулаки. Он не пытался их остановить, не пытался ничего сказать. Его присутствие стало невыносимым, тяжелым, как груз вины, который он нес сам, не желая навязывать его другим. Он просто сидел, словно окаменев, погруженный в своё отчаяние. Илья и Руслан направились на кухню. Они молча налили себе водки, поставили стаканы на стол и сели рядом. Никто не начинал разговор. Они просто сидели, глядя в свои стаканы, каждый погруженный в свои мысли. Шум музыки, доносившийся с комнаты, казался далёким и нереальным, как будто они находились в другом измерении, отгороженном от внешнего мира стеной боли и непонимания. Через некоторое время Руслан поднял свой стакан, медленно сделал глоток и произнес, его голос был почти безжизненным: — Знаешь, я думаю, он как всегда свалит. Он всегда так делает. Ему проще сбежать, чем что-то решить. Илья кивнул, он и сам это понимал. Данила, сломленный своей виной, сломленный тем, что он сделал, не мог остаться. Он покинет эту квартиру, оставив после себя пустоту и тишину. А Руслан и Илья останутся, чтобы разбираться с последствиями, чтобы постепенно залечивать раны, как физические, так и душевные. На этот раз потери не были ощутимы, они просто сидели на кухне и пили, молча соглашаясь с невысказанной правдой, понимая, что даже после его ухода огромная работа еще впереди. Под утро, когда первые лучи солнца начали пробиваться сквозь шторы, Илья и Руслан разъехались. Илья, обеспокоенный состоянием друга, ещё раз убедился, что тот сможет добраться домой, прежде чем оставить его одного. Руслан, чувствуя себя опустошенным и разбитым, обессиленно упал на кровать и сразу же уснул. Сон был тяжёлым, беспокойным, заполненным отрывками пережитого, перемешанными с кошмарами. Он проснулся от настойчивого стука в дверь. За окном уже вечерело, а на горизонте закат расплывался в нежно-фиолетовом цвете. Руслан, нехотя поднявшись, подошёл к двери, чувствуя в себе лишь усталость и раздражение. Открыв её, он увидел Данилу. Данила стоял на пороге, его лицо было бледным и опухшим от бессонной ночи, глаза сильно красные. Он выглядел ужасно, словно человек, который прожил целую жизнь за одну ночь. Он попытался что-то сказать, но слова застревали в горле. Его речь была сбивчивой, постыдной, слова о прощении, раскаянии, вырывались, как признание в смертельном грехе. — Руслан, прости меня, – Повторял он без умолку. Некогда ярко голубые глаза сейчас были бледными, словно выцветшими.  Руслан, не встречая его взгляда, равнодушно ответил: — Уходи. Его голос был холодным, безэмоциональным, как будто он говорил не с человеком, а с бесформенным пятном на стене. В его интонации не было ни гнева, ни ненависти, только глубокая, всепоглощающая усталость. Ему было всё равно. Абсолютно всё равно. Данила, не слушая его, накинулся на Руслана с объятиями, прижимая его к себе с такой силой, что тот задыхался. Его тело тряслось, словно в лихорадке, а слова, вырывающиеся из его рта, были невнятными и бессвязными, смесью мольб о прощении и беспорядочных оправданий. — Я не хотел, правда, поверь мне… — лепетал он, его дыхание щекотало шею Руслана, вызывая лишь раздражение. Руслан, с силой оттолкнув Данилу, повысил на него голос: — Кашин, блять, отъебись! Ты меня душишь! Просто уйди! Оставь меня в покое! Его голос, полный отвращения и бессильной ярости, прорезал тишину квартиры. Он вырывался из объятий Данилы, отталкивая его с такой силой, что тот пошатнулся и отлетел к стене. В глазах Руслана не было жалости, только холодное, неизменное равнодушие. Ему было противно от этого неискреннего желания приблизиться. Он не хотел его прощения, не хотел его объятий, не хотел видеть его вообще. Руслан был уверен, Кашин бегает за ним, лишь бы он не слил то видео. Он хотел, чтобы Данила просто исчез из его жизни, оставив после себя только пустоту, в которой он сможет, наконец, начать заживать. — Я не солью то видео, – прорычал Тушенцов, его лицо было искажено гневом, — если ты просто наконец исчезнешь, блять! — Мне плевать на то видео, – прошептал Кашин, его голос был тише, чем прежде, словно он боялся спугнуть и без того хрупкую надежду на прощение. — Мне важно твоё прощение. Он смотрел на Руслана с такой мольбой в глазах, с такой безысходностью, что даже Руслан, несмотря на всё, что он пережил, почувствовал мимолетный укол сочувствия. Но это чувство быстро угасло, сменившись прежним отвращением и усталостью. — Зачем тебе всё это? — спросил шатен, его голос был всё ещё напряжённым, но уже не таким яростным. Он действительно хотел понять, что движет Данилой, что заставляет его так унижаться, так настойчиво искать прощения. Кашин замолчал. Он не мог ответить. Он не знал сам, что им движет. Это была смесь вины, желания искупить свою ошибку, боязни потерять Руслана, жажда вновь обрести его близость. Всё смешалось в тугой ком, который он не мог распутать, не мог объяснить. Он просто молча протянул руку и нежно, почти трепетно дотронулся до губ Руслана. Этот жест застал Руслана врасплох. В нём не было агрессии, только какая-то отчаянная нежность, молчаливая просьба о помиловании. Но для шатена это стало последней каплей. Он резко отпрянул, его лицо исказила гримаса отвращения, глаза вспыхнули гневом. Он оттолкнул Данилу, крикнув так громко, что эхо разнеслось по квартире: — Ты что делаешь, долбаёб?! Уходи нахуй отсюда, мразь, блять! Ты что себе вообще позволяешь?! Его голос был полон ярости, отчаяния и бессильной злости. Он не мог понять, почему Данила так не может принять его отказ, почему продолжает преследовать его, и это выводило его из себя. Он хотел, чтобы всё это закончилось, чтобы Кашин просто оставил его в покое. Ему было противно от его навязчивости, от его жалости к самому себе, от этой попытки купить прощение через унижения. Он хотел просто забыть всё, что произошло, и начать новую жизнь, свободную от присутствия Дани. Несмотря на ярость Руслана, Данила снова попытался приблизиться, протянув руки к нему. На этот раз в его глазах не было мольбы, только тень чего-то темного и опасного. Для Руслана это стало последней каплей. Он не выдержал и ударил Данилу в лицо. Удар был несильным, скорее отчаяным, чем жестоким, но он стал спусковым крючком. Лицо Данилы исказилось от ярости. В нём исчезла вся жалость к себе, вся показная нежность. Осталась только чистая, животная злоба. Он схватил Руслана за плечи, прижав его к стене с такой силой, что тот задыхался. Его глаза горели ненавистью, а кулаки сжались. Удар слева, потом справа. Удары были сильными, жестокими, без всякой сдержанности. Руслан не мог сопротивляться, его тело было прижато к стене, как насекомое под стеклом. Кровь хлынула из разбитой губы Руслана. Он пытался кричать, но Данила зажал ему рот рукой. Его дыхание стало сбивчивым, глаза начали слезиться. Боль была невыносимой, но боль от ударов была ничто по сравнению с ужасом, который охватил его. Он осознал, что вся эта "мольба о прощении" была ложью, маскировкой для чего-то гораздо более ужасного. — Я хотел по-хорошему, Руслан! Прости, прости меня.  Его слова были больше похожи на рычание, чем на просьбу. Он не просил прощения, он требовал его, выбивая из Руслана признание своей власти, своей победы над ним. Это был не акт раскаяния, а акт насилия, жестокое утверждение своей силы. Теперь это был не молящий о прощении Данила, а разъярённый зверь, готовый разорвать свою жертву. Ужас сковал Тушенцова, он понял, что столкнулся не с раскаянием, а с чем-то куда более страшным и опасным. Данила, извергнув свой гнев, внезапно остановился. Он смотрел на Руслана, лицо которого было залито кровью, глаза широко раскрыты от ужаса. Внезапно, словно выключатель щелкнул, ярость покинула его. Он отпустил шатена, который со стоном сполз по стене. И тут Руслан разрыдался. Не просто заплакал, а навзрыд, с отчаянными рыданиями, которые вырывались из самых глубин его души. Это был не просто плач от боли, это был плач от бессилия, от унижения, от страха, от осознания всей глубины своего падения. Он рыдал, не стесняясь, демонстрируя всю свою слабость, всю свою беспомощность перед тем, что только что произошло. Его тело сотрясалось от рыданий, он задыхался, хватая ртом воздух. Это был плач, лишенный всякой гордости, чистый, незащищенный, обнаженный до самой сути. Данила, на мгновение ошеломленный этой демонстрацией слабости, отступил. Возможно, его собственная злоба отступила перед лицом этой отчаянной, безоружной боли. Он посмотрел на Тушенцова, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на жалость, или, может быть, на самосожаление. Без лишних слов он развернулся и ушёл, оставляя его одного. Руслан остался на полу, продолжая задыхаться от рыданий. Его тело было изранено, но душевные раны были гораздо глубже и болезненнее. Он рыдал, пока не остались только судорожные вдохи, пока не иссякли силы. Затем, обессиленный, изможденный, он медленно затих, упав в глубокий, бессознательный сон. Его тело, залитое кровью и слезами, лежало на холодном полу, в тишине опустевшей квартиры.