ненависть.

Руслан открыл глаза. Всё плыло, голова раскалывалась, словно её кто-то расколол топором. Он лежал в белой, стерильно чистой больничной палате, подключенный к капельнице. В горле першило, тело ломило, каждый вдох отдавался тупой болью в рёбрах. Память возвращалась медленно, обрывками, словно рваная киноплёнка. Смутное воспоминание о встревоженном лице матери, вернувшейся с работы. Её истошный крик, эхом отдающийся в ушах. Белые халаты врачей, склонившихся над ним. А потом – темнота. Он попытался пошевелиться, но тело протестовало, отзываясь резкой болью. Каждая мышца ныла, каждый сустав горел. Постепенно, сквозь туман, пробивались осколки воспоминаний – кровавый пол, лицо Данилы, искаженное звериной яростью. Ужас сдавил горло, вызывая новый приступ тошноты. Он стиснул зубы, стараясь не думать, не вспоминать. Но воспоминания, подобно навязчивым призракам, продолжали проникать в его сознание, вызывая волны острой, невыносимой боли. Он проклинал Даню. Проклинал его имя, его лицо, его прикосновения, его запах. Он проклинал всё, что с ним связано, каждую секунду, проведённую рядом с ним. Проклинал свой страх, свою слабость, свою доверчивость. Он чувствовал себя униженным, сломленным, раздавленным. Ему было плохо, ужасно плохо, физически и морально. Когда боль немного стихла, и он смог немного более-менее осознавать происходящее, дверь палаты тихонько отворилась. На пороге стояла его мама. Её лицо, обычно спокойное и добродушное, было бледным, изборожденным глубокими морщинами беспокойства. Она выглядела усталой, измученной, но в её глазах читалось нескрываемое облегчение. — Сынок, – тихо прошептала она, подходя к кровати, её голос был хриплым от слез. — Как ты себя чувствуешь? Что случилось? Расскажи мне. — Ма-а-ам, пожалуйста, не сейчас, – Устало простонал Руслан и отвёл взгляд от мамы. Он понимал её беспокойство, но разговаривать о Кашине сейчас он хотел в последнюю очередь. Женщина понимающе кивнула и тихонько, словно боясь сломать больничную койку уселась в ногах у сына.  — Руслан, я очень переживаю, ты пойми меня, – Она склонилась над сыном и встревоженно осмотрела его лицо. — Завтра должна приехать полиция.  — Что? Зачем полиция? – Тушенцов округлил глаза.  — Руслан, – Мама мягко взяла его руку, стараясь успокоить его дрожь. — Полиция хочет поговорить с тобой, чтобы выяснить все обстоятельства произошедшего. Они хотят узнать, что случилось, кто напал на тебя, чтобы найти его и обеспечить твою безопасность. Я понимаю, что ты боишься, но лучше расскажи им всё, что помнишь, даже если тебе это кажется незначительным. Это важно для расследования. — Мам, не надо никакой полиции, слышишь? – Голос Руслана отдавал хрипотцой, а губы неестественно дрожали.  — Руслан, — Мама сжала его руку, её голос стал твёрже, — Я понимаю, что тебе страшно, но это неизбежно. Полиция придёт завтра. Они хотят знать, что случилось. И ты им расскажешь. Не откладывай это, не мучай себя. Чем раньше ты всё расскажешь, тем скорее это закончится. Она наклонилась и поцеловала его в лоб. — Пожалуйста, сынок, доверься мне.  После того как мама ушла, Руслан остался один. Успокоительные и обезболивающие, вколотые ему несколько часов назад, казались жалким лекарством от того ужаса, который сковал его. Он лежал, прижимаясь к простыням, чувствуя, как холодный пот пропитывает его футболку. Мысль о завтрашнем дне – о встрече с полицией, о необходимости рассказать о том кошмаре, о Даниле – сжимала его сердце в ледяной тиск. Он пытался дышать ровно, но в груди комом застревала паника. Каждый вдох отдавал болью в рёбрах, каждый выдох – невыносимым страхом. Картинки вчерашнего вечера вновь и вновь всплывали перед его глазами: паршивые извинения, тот небрежный поцелуй, лицо Данилы, искажённое яростью, удар, боль, темнота.  Он знал, что Данила не простит ему его показаний. Он представлял себе все возможные варианты мести. И он понимал, что полиция – это не защита, а всего лишь отсрочка неизбежного. Успокоительные не действовали. Боль – и физическая, и душевная – становилась невыносимой. Он зарычал от бессилия и отчаяния, схватившись за голову. Он был один, совершенно один, лицом к лицу со своим страхом, который превращался в ужасающее, душащее чудовище.  Мучительное ожидание завтрашнего дня, подобно назойливому жужжанию мухи, засело и без того в больной голове. Время тянулось бесконечно медленно, каждую секунду наполняя невыносимым чувством тревоги. Он лежал, вглядываясь в потолок, пока в его сознании прокручивались всевозможные сценарии предстоящего допроса. Каждое воспоминание о вчерашнем дне вызывало новый приступ боли, как будто раны на его теле снова и снова разрывались. Медсестра навещала парня несколько раз за ночь. Её тихие шаги и успокаивающий голос на мгновение отвлекали его от мыслей. Она заменила капельницу, принесла необходимые обезболивающие таблетки, даже аккуратно обработала его ссадины на лице и рёбрах. Её прикосновения были нежными, но каждый раз Руслан сжимался от боли, от неожиданного осознания собственной беспомощности. Он чувствовал себя маленьким ребенком, которого пытаются успокоить, но ничто не могло заглушить нарастающий в нём ужас. Он пытался спать, но сон был беспокойным и прерывистым. Ему снились кошмары, в которых он снова и снова переживал вчерашний ужас. Просыпался в холодном поту, сердце колотилось, как бешеное. Даже краткие мгновения отдыха не приносили облегчения, а лишь подчеркивали неизбежность наступающего утра и его пугающей встречи с полицией. Казалось, что само время замедлило свой бег, наслаждаясь его мучениями, оттягивая неизбежный момент истины. Руслан проснулся от ощущения тяжести на груди. Солнечный свет, пробивающийся сквозь занавеску, слепил глаза. Он попытался пошевелиться, но тело отзывалось тупой болью. Посмотрев на часы, он обнаружил, что уже вторая половина дня. Где-то рядом тихонько переставляли стулья, шуршали бумагами. Это была медсестра, судя по лёгким шагам и характерному шелесту её одежды. Она, видимо, крутилась неподалеку, готовя палаты к вечеру. На тумбочке стояла тарелка с едой – остатки обеда, уже слегка остывшие. Руслан почувствовал, как урчит в животе, но аппетит пропал, как и желание что-либо есть. Его снова накрыло волной страха. Ожидание сегодняшнего дня нависло над ним, как дамоклова сабля. Внезапно в палату вошла девушка в полицейской форме. Руслан форму заметил не сразу: сначала показался только строгий, но аккуратный силуэт, а затем он разглядел её через незастегнутый белый халат. Она была молода, с серьёзным, но не враждебным выражением лица. Её голос был тихим и спокойным, словно она старалась не спугнуть какую-то диковинную птицу. Медсестра же, в свою очередь, покинула палату, оставляя их наедине.  — Здравствуйте, Руслан, – Мягко сказала она, подходя к кровати. — Меня зовут Алина, я следователь. Я понимаю, что вам сейчас тяжело, но нам нужно поговорить о случившемся. Пожалуйста, расскажите всё, что вы помните, не торопясь. Я здесь, чтобы помочь вам. – Её карие глаза с ноткой жалости смотрели на шатена, а тонкие пальцы уже приготовились записывать информацию в блокнот.  Руслан тяжело сглотнул накопившийся ком в горле. Глаза быстро забегали по белым стенам, лишь бы не встречаться взглядом с девушкой.  — Нет, простите пожалуйста, но помощь мне не нужна, – Слабо, но чётко выдавил из себя шатен. — Руслан, – Алина села на край стула, её голос сохранял спокойствие, но в нём появилась сталь, — Я понимаю, что вам страшно. Но ваши показания крайне важны. Это не просто травмы, это преступление. Руслан отворачивался, его пальцы сжимались в кулаки. Он чувствовал, как внутри всё сжимается от страха, от осознания того, что придётся говорить, что придётся вспоминать. — Я… я ничего не помню, – прошептал он, голос дрожал. — Всё как в тумане. — Руслан, – Алина наклонилась немного ближе, — Вы помните хоть что-нибудь?  — Нет, – Упрямо повторил Тушенцов, отводя взгляд. — Ничего. Я ничего не хочу говорить. Алина молчала некоторое время, пристально смотря на него. Потом она медленно выдохнула, как будто сдаваясь. Вздох был тяжёлым, обречённым. — Хорошо, – Тихо сказала она, поднимаясь. — Я дам вам время. Если вы передумаете, позвоните. Мой номер у медсестры. Она вышла из палаты, оставляя Руслана в тишине. Его трясло мелкой дрожью. Не только от боли, но и от ужаса. От осознания того, что он обманул полицейскую. От страха перед Данилой, и от беспомощности перед тем, что он не может изменить. Он лежал, уткнувшись лицом в подушку, чувствуя, как слёзы медленно текут по щекам, и его всего трясло, как в лихорадке. Тишина в палате казалась пугающе громкой, усиливая его внутренний ужас.

***

Даня чувствовал себя отвратительно. Пустота, которая обычно заполняла его после вспышек ярости, сейчас была какой-то особенно тягучей, липкой, пропитанной отвращением к самому себе. Образ избитого Руслана стоял перед глазами, как обвинительный приговор. Он пытался отмахнуться от этих мыслей, заглушить их привычным способом – наркотиками. Но даже привычная доза не приносила облегчения. Вина, острая и жгучая, разъедала его изнутри, как белый порошок прожигал его ноздри.  Он валялся в зале на большом диване в пустой и тёмной квартире. Тело вялое, тяжёлое, а перед глазами всплывают различные образы. Он привык к галлюцинациям за время употребления, поэтому уже просто не обращает внимания. Зато так и не привык думать о Руслане. Ему больно, стыдно от осознания того, что он окончательно достроил эту бетонную стену в их взаимоотношениях.  Его собственные чувства к Руслану, которые он так долго отрицал, теперь вырывались наружу с новой силой. Он понимал, что это не просто ненависть. Это было что-то большее, что-то глубокое и настоящее, что он сам же и уничтожил. Мысль об этом была невыносимой. Он сжимался в комок на диване, пытаясь хоть как-то заглушить эту боль, но наркотики уже не помогали. Они лишь усиливали чувство вины и безысходности. Он был заперт в клетке собственного разума, окруженный призраками прошлого и страхом перед будущим. Свет в комнате резко включился, от чего Кашин поморщился и, прикрывая глаза рукой, перевел взгляд на дверной проём, где стоял Андрей. Парень смотрел на Даню с раздражением и полным непониманием, скрестив руки на груди. Он подошел к дивану и сел рядом, сверля друга тяжёлым взглядом. — Даня, ты сам не свой уже два дня, – Начал Андрей, его голос был тихим, но твердым. — Ты мешаешь дозы, как не в себя. Что происходит? Рассказывай. Даня отвернулся, пытаясь спрятаться от пронзительного взгляда друга. Замай всегда решал проблемы быстро и уверенно, а его прямолинейность часто могла загнать в угол Даню. Он молчал, теребя край футболки. — Даня, – Андрей нахмурился, — Я серьёзно. Ты меня пугаешь. Ты же понимаешь, что так нельзя? Что случилось? Кашин продолжал молчать, кусая губы. Ему было стыдно признаваться, стыдно рассказывать о том, что он сделал. Стыдно перед Андреем, стыдно перед самим собой. — Даня, блять! – Замай не выдержал, повысив голос. — Хватит играть в молчанку! Говори, что случилось! Я же вижу, что что-то не так! Кашин вздрогнул от резкого крика. Он медленно поднял голову, посмотрел на Андрея мутным взглядом. В его глазах читалась боль, страх и отчаяние. — Я… – Прошептал он, голос сорвался. — Я избил Руслана… – Голубые глаза смотрели куда угодно, но не на друга.  — Так… – Андрей замялся, услышав такой ответ. Он ожидал чего угодно, но не снова разговор про этого парня. — И… как он? В смысле… – Ему тяжело подобрать слова. Он трясёт головой, пытаясь сформулировать вопрос. — Что произошло?  Даня сглотнул, с трудом проталкивая ком в горле. — На тусовке у Арины… – Начал он, голос дрожал. — Я сорвался. Не знаю, что на меня нашло… Я избил его в разы сильнее, чем раньше, –  С каждым словом ему становилось всё тяжелее говорить. — А потом… под утро пошел к нему домой извиняться. Но он не захотел меня видеть и принимать мои извинения.  Даня замолчал, еле сдерживая слезы. Чувство вины и разочарования в самом себе душило его. Он сжимал кулаки, пытаясь справиться с эмоциями, которые грозили вырваться наружу. Андрей слушал молча, с холодной головой оценивая ситуацию. Он не перебивал, не осуждал, просто слушал. В его взгляде читалось беспокойство и нечто похожее на… понимание? — По поводу чего ты переживаешь, Дань? – Спокойно проговорил Замай, заглядывая в голубые глаза. — Если переживаешь по поводу ментов, то даже не думай, тебя то я отмажу.  Рыжий снова замолчал. Горло дерёт от сдержанных слёз, но дать такую слабину он не хочет, пусть даже и перед Андреем.  — Нет, не в этом дело, – Тихо сказал Даня, отводя взгляд. — А в чём тогда? – Андрей мягко положил руку ему на плечо. — Мне… мне стыдно перед ним. – Прошептал Кашин, наконец признаваясь в том, что его мучило больше всего.  Андрей опешил от таких слов. Он явно не ожидал услышать подобное признание от Дани. Это был тот самый Данила Кашин, который всегда казался ему непробиваемым, холодным и циничным. А сейчас перед ним сидел ранимый, потерянный парень, раздавленный чувством вины.  — Дань, – Андрей сжал его плечо, — Если тебя это тревожит, значит, надо решать проблему. Ты признал свою вину, это уже первый шаг. Теперь нужно подумать, как всё исправить.  Кашин судорожно помотал головой, а глаза предательски заслезились. Он уткнулся лицом в ладони, пытаясь скрыть свою слабость. — Андрей, он не простит меня никогда, – Твердил Даня и кусал губы всё сильнее и сильнее.  Замай тяжело вздохнул. Он видел, как тот мучается, и понимал, что простыми словами тут не поможешь.  — Дань, – Сказал он мягко, — Ты не можешь знать наверняка, простит он тебя или нет. Главное, что ты осознал свою ошибку и хочешь её исправить. Это уже о многом говорит. Давай попробуем что-нибудь придумать.  — Сука, Андрей, да он меня ненавидит, понимаешь? — Кашин поднял на друга полный отчаяния взгляд. Его глаза блестели от непролитых слёз, а дрожащие губы он сжал так сильно, что побелели костяшки пальцев.  Замай молча наблюдал за ним. Понимал, что сейчас любые слова утешения будут пустым звуком. Боль и отчаяние, которые исходили от друга, были слишком сильными.  — Даже если так, – Спокойно продолжил брюнет, — Это не повод опускать руки. Тебе нужно попытаться загладить свою вину. Это будет сложно, но ты должен попробовать. Ради него… и ради себя.  — Да я уже нихуя, блять, не хочу, – Промычал Даня и закрыл лицо руками, — Ненавижу, блять. Ненавижу всё это, сука! – Крикнул Кашин, сжимая на голове рыжие пряди так, словно хотел вырвать их с корнем.  Замай молча придвинулся и крепко обнял Даню. Понимал, что ему нужно выпустить пар, дать волю эмоциям. Андрей взял Кашина за дрожащую руку и крепко сжал её. Этот жест, полный молчаливой поддержки, говорил больше любых слов.  — Обещай, что всё исправишь, – Спокойно сказал Андрей ему куда-то в затылок.  — Я постараюсь, – Рыжий уткнулся лицом в чужое плечо.  — Завтра же пойдёшь и исправишь, – Твёрдо продолжал Замай, не давая другу отступить. — Не бойся. Ты знаешь, что можешь обратиться ко мне.  В этих словах была не только поддержка, но и уверенность. Уверенность в том, что Даня сможет всё исправить. И эта уверенность, передаваясь от Андрея к Дане, постепенно начала разгонять мрак отчаяния, который окутал рыжего парня. Он всё ещё чувствовал себя разбитым и потерянным, но теперь в нём теплился маленький огонёк надежды. Надежды на прощение. Надежды на то, что всё ещё можно изменить.