ненависть.

Утренний свет с трудом пробивался сквозь плотные шторы, когда Руслан открыл глаза. Голова была тяжелой, а вчерашнее чувство эйфории и всемогущества сменилось тягучей усталостью и легкой апатией. Красочные сны поблекли, оставив после себя лишь смутное воспоминание о чем-то прекрасном и недостижимом. Реальность казалась особенно серой и унылой. Взгляд Руслана упал на стол, где сиротливо лежал маленький, почти пустой пакетик – остатки вчерашнего «волшебства». Недолго думая, он схватил его, высыпал остатки порошка на ладонь и резким движением втянул носом. Секундное жжение, и вот оно – знакомое тепло начало разливаться по телу, прогоняя утреннюю разбитость. Мир снова обретал краски, а на лице появилась довольная улыбка. Радостно напевая что-то себе под нос, Руслан собрался и поплёлся в школу. Ему не терпелось поделиться своим новым, улучшенным настроением со всеми, хотя бы и не раскрывая его истинную причину. У входа в класс он столкнулся с Ильей. Тот сразу заметил перемену в друге. Еще вчера Руслан был сам не свой, немногословный и погруженный в себя, а сегодня буквально светился изнутри, глаза блестели неестественно ярко, а движения были порывистыми и слегка неловкими. Илья нахмурился, с тревогой разглядывая друга. — Руслан, всё нормально? — Блондин встревоженно оглядел его. — Да! Всё ахуенно! — Руслан широко улыбнулся, даже слишком широко, что не ускользнуло от внимательного взгляда Ильи. Его глаза блестели лихорадочным огнем, а сам он слегка покачивался, словно не мог устоять на месте от переполнявшей его энергии. — Просто… новый день, новые возможности и всё такое.. Илья не отводил взгляда, его брови сошлись на переносице. Такая резкая смена настроения была совершенно нехарактерна для Руслана. — Да? А вчера ты был не в лучшем расположении духа, а ещё сутки назад бухал, как тварь, — Осторожно заметил Илья, пытаясь понять, что происходит. — Что-то случилось? Ты выглядишь... иначе. Слишком возбужденно, что ли. Улыбка Руслана слегка дрогнула. Ему не хотелось вдаваться в подробности, делиться своим «секретом» и уж тем более выслушивать возможные нотации от правильного Ильи. — Да ладно тебе, Илюх, — Он махнул рукой, стараясь говорить беззаботно. — Просто выспался хорошо, наверное. Сны хорошие видел. Чего доебался? Но блондин не унимался. Он слишком хорошо знал друга, чтобы поверить в такую простую отговорку. — Руслан, я же вижу, что что-то не так. Или, наоборот, слишком «так». Ты можешь мне рассказать, если что-то случилось. Я же друг. Раздражение начало закипать в Тушенцове. Ему хотелось наслаждаться своим состоянием, а не отбиваться от расспросов. — Илюш, — Он постарался, чтобы его голос звучал мягко, но в нем уже слышались нотки нетерпения. — Я ценю твою заботу, правда. Но давай не будем об этом, а? У меня действительно все отлично. Просто отличное настроение. Не нужно искать подвох там, где его нет. Илья тяжело, почти сурово выдохнул, но спорить дальше не стал. Он молча проводил Руслана пристальным, изучающим взглядом до самого кабинета биологии и, помедлив секунду, вошел следом. Урок начался, и Илья с удивлением, смешанным с нарастающей тревогой, наблюдал за Русланом. Тот, кто обычно на первых уроках, особенно на таких «скучных», как биология, клевал носом или откровенно спал, уткнувшись в учебник, сегодня проявлял невиданную активность. Он строчил что-то в тетради с таким усердием, будто от этого зависела его жизнь. Когда учительница задавала вопросы, рука Руслана взлетала вверх одной из первых. Он отвечал бойко, иногда даже слишком громко и с излишним энтузиазмом, но в целом по существу. Илья не сводил с него глаз. Каждый раз, когда Тушенцов тянул руку, чтобы ответить, Илья буквально сканировал его взглядом, пытаясь уловить хоть какую-то деталь, объясняющую эту метаморфозу. Он отмечал расширенные зрачки, легкую дрожь в пальцах, когда Руслан слишком сильно сжимал ручку, неестественный румянец на щеках. Все это складывалось в очень тревожную картину. Это был не тот Руслан, которого он знал. Прежний Руслан боролся бы со сном, изредка что-то черкал бы в тетради от безысходности и уж точно не проявлял бы такого рвения на первом уроке. Илья чувствовал, как внутри него закипает нехорошее предчувствие. Где-то на середине урока, когда учительница отвернулась к доске, чтобы нарисовать очередную схему, Руслан наклонился к Илье и быстро шепнул ему на ухо: — Пойду покурю. Не дожидаясь реакции друга, он смело, почти вызывающе, поднялся со своего места. Ноги, казалось, сами несли его к выходу из класса, а на лице играла самодовольная, немного хищная улыбка. Он чувствовал себя хозяином положения, способным игнорировать правила и делать то, что ему хочется. Руслан скользнул в школьный туалет. Здесь было тихо и пусто – все сидели на уроках. Ему понравилась эта идиллия, это ощущение обособленности от скучной школьной рутины. Он привычно достал из кармана пачку сигарет и зажигалку, с ловкостью прикурил и уселся на широкий подоконник. Холодное стекло приятно холодило спину. Он глубоко затянулся, выпуская кольца дыма, которые медленно таяли в тусклом свете, проникавшем через пыльное окно. Мир за пределами этого маленького убежища казался далеким и неважным. Сейчас имело значение только это мгновение, эта сигарета и это чувство ускользающей свободы. Тишину туалета внезапно нарушил до боли знакомый, раскатистый хохот, донесшийся из коридора. Руслан мгновенно насторожился, его расслабленное состояние как рукой сняло. Он прислушался, пытаясь определить, кому принадлежит этот смех, хотя в глубине души уже догадывался. В следующую секунду в дверном проеме резко, словно выскочив из ниоткуда, появились Даня и Юра. Кашин, хоть и смеялся вместе с Хованским, выглядел как-то подавленно, его глаза не светились привычным озорством. Заметив Руслана, сидящего на подоконнике, Даня замолчал и оглядел его с ног до головы, не спеша сводить взгляд, словно оценивая. В его взгляде читалось что-то тяжелое, какая-то затаенная грусть. Юра тоже прищурился, разглядывая Тушенцова. Не говоря ни слова, он полез в карман, достал пачку сигарет, вынул одну и всунул Дане. Затем прикурил себе. Парни, не сговариваясь, облокотились на холодную кафельную стену напротив шатена, выпуская в воздух густые кольца дыма. Атмосфера в туалете моментально стала напряженной. При виде Дани и Юры Руслана будто прошило током. Он как-то судорожно задрожал, а на лице застыла странная гримаса: то ли натянутая улыбка, то ли нервно поджатые губы, в то время как взгляд беспокойно забегал по сторонам, избегая прямого контакта. Руки предательски затряслись, и тлеющий окурок выскользнул из ослабевших пальцев, упав на грязный кафельный пол. Руслан нелепо, почти панически, спрыгнул с подоконника. Он торопливо нагнулся, поднял окурок и, не глядя, бросил его в ближайший унитаз. Каждое его движение было резким и неуклюжим, выдавая внутреннее напряжение. Голубые глаза Дани, видневшиеся из-под рыжей челки, неотрывно следили за каждым движением Тушенцова. Они словно сканировали его, анализировали каждое действие, каждый неловкий жест. В этом взгляде было только холодное, внимательное наблюдение. Юра, докуривая свою сигарету, удивленно перевел взгляд с Руслана на Кашина, заметив его пристальное внимание. Даня тут же это уловил и, не отрывая глаз от шатена, лишь едва заметно покачал головой, словно говоря: "Не сейчас" или "Не вмешивайся". Молчание в туалете стало еще более гнетущим. Руслан, чувствуя, как атмосфера накаляется, решил ретироваться. Он сделал шаг, намереваясь проскользнуть мимо парней и вернуться в класс, но не тут-то было. Крепкая, цепкая рука Дани мертвой хваткой вцепилась ему в плечо, останавливая на месте. Кашин, не отпуская Руслана, перевел взгляд на Хованского. Это был короткий, но многозначительный взгляд, недвусмысленно намекающий на дверь. Юра, который, казалось, только и ждал этого сигнала, все сразу понял. Он быстро потушил дотлевающий окурок о кафельную стену, небрежно бросил его в унитаз и, не проронив ни слова, поспешил удалиться, оставив их вдвоем. Тушенцов стоял нахмуренный, сжав губы. Он проводил взглядом уходящего Хованского, и как только дверь за ним закрылась, медленно перевел взгляд на голубые глаза Дани, все еще впивавшиеся в него. В следующую секунду тяжелый, как камень, кулак Кашина врезался ему прямо в лицо. Удар был такой силы, что Руслан отшатнулся назад, не удержавшись на ногах. Он ударился затылком о холодную стену, и перед глазами на мгновение поплыли звезды. Лицо исказила гримаса боли, он инстинктивно прижал руку к разбитой щеке. Кашин стоял напротив, тяжело дыша. Он нервно дергал ногой, а взгляд из-под рыжей челки был убийственным. В руке дымилась сигарета, которую он докуривал быстрыми, резкими затяжками, словно она могла успокоить хотя бы один из его натянутых до предела нервов. Закончив, он смачно сплюнул на кафельный пол и снова поднял глаза на Руслана, который все еще пытался прийти в себя от удара. — Ты чё, сука, творишь? — Голос Дани был твердым, тяжелым, как удар молота, лишенный каких-либо эмоций, кроме ледяной ярости. Он швырнул окурок куда-то под ноги, сделал шаг вперед и снова схватил Руслана, на этот раз за оба плеча, встряхивая его. Он заглянул ему прямо в глаза, и в его голубых радужках плескалась неприкрытая злоба. — Ты чё, сука, делаешь?! — Он закричал ему прямо в лицо, так громко, что у Руслана зазвенело в ушах. Звук был оглушающим, будто кто-то ударил по наковальне рядом с его головой. Или, возможно, Руслану так только казалось под действием веществ, которые все еще бурлили в его крови, искажая восприятие реальности и усиливая каждый звук, каждое ощущение до невыносимости. Руслан тяжело сглотнул вязкий ком, застрявший в горле. Его глаза испуганно бегали по веснушчатому лицу, пытаясь найти хоть какой-то намек на адекватность, но видели лишь холодную ярость. Он судорожно вздохнул, пытаясь собраться с мыслями, но они путались, как спутанные нитки. — Что я делаю? — Голос Руслана прозвучал слабо, с ноткой притворного недоумения. Он решил строить из себя дурака. Ну да, было бы перед кем. Он прекрасно понимал, о чем речь, но признаваться не собирался. Кашина, разумеется, такой ответ совершенно не устроил. Его лицо исказилось от гнева. Он с размаху влепил Руслану жгучую пощечину, от которой голова Тушенцова мотнулась в сторону, а щека мгновенно вспыхнула огнем. Тут же тяжелые пальцы Дани мертвой хваткой вцепились в его подбородок, грубо поворачивая лицо обратно к себе, заставляя смотреть прямо в глаза. — Ты, сука, думаешь наебать меня?! — Даня снова закричал, его голос срывался от ярости, а грудь тяжело вздымалась. Он снова тряхнул Руслана за плечи так, что голова того дернулась. — Где и у кого ты въебался?! Говори! Тушенцов плотно зажмурил глаза, пытаясь отгородиться от этого напора, от этих обвинений, от этого пылающего взгляда. Он тяжело дышал, чувствуя, как колотится сердце. Нет, он не будет говорить. Он не сдаст Славу. Ни за что. Пусть бьет, пусть кричит – он будет молчать. — Я спрашиваю, нахуй, последний раз! — Даня буквально прорычал эти слова, его пальцы на подбородке Руслана сжались еще сильнее, впиваясь в кожу. Он давил так, будто действительно хотел одной рукой отделить его подбородок от остальной части лица. Боль была острой, пронзительной, но он лишь сильнее стиснул зубы, упрямо мотая. Даня нервно, почти безумно улыбнулся. Улыбка была перекошенной, хищной, но голос его, напротив, стих, стал обманчиво спокойным. Однако голубые глаза оставались ледяными, не предвещающими ничего хорошего. — Не будешь говорить, значит, да? — Он произнес это почти шепотом, но в каждом слове звенела угроза. — Ты ведь понимаешь, что я найду того, кто позволил тебе это сделать? Ты ведь понимаешь это, да? — Даня буквально буравил Руслана взглядом, заглядывая ему в самую душу. — И я убью его нахуй. Запомни это. Слова рыжего, как разряд тока, пронзили Руслана. Он резко, истерически засмеялся, пытаясь переварить услышанное. Смех был странным, надрывным, совершенно несвойственным ему. Мозг и организм, отравленные веществами и шоком, реагировали неадекватно. — Я тебя ненавижу, Дань. Ты ведь понимаешь это? — Он тяжело дышал, не отводя взгляда от глаз напротив. В его голосе смешались вызов, отчаяние и какая-то болезненная бравада. — И я буду торчать сколько зах… Договорить Руслан не успел. Его лицо снова встретилось с тяжелым, татуированным кулаком. Удар пришелся по той же щеке, и Руслан снова исказил лицо в больной гримасе, его расширенные зрачки испуганно смотрели на Кашина. Голова гудела, а мир вокруг начал расплываться еще сильнее. — Закрой свой блядский рот, — Грубо, с отвращением перебил его Кашин. В его голосе не осталось и тени прежней ярости, только холодная, расчетливая злость. — Иначе я буду жить у тебя и следить за каждым твоим шагом, если тебе все мои действия «до» казались малы. Понял? Последнее слово он произнес почти беззвучно, но оно прозвучало как приговор. Угроза была настолько реальной, настолько всеобъемлющей, что Руслан почувствовал, как по спине пробежал холодок, перекрывая даже боль от ударов. Шатен стоял в шоке от услышанного. Желваки играли по его лицу, словно он сейчас прокусит себе обе щёки. Брови нахмурились, а пальцы рук предательски задрожали. Он резко вцепился в Даню и с большей силой оттолкнул его. — Я ненавижу тебя! — Руслан кричал, почти задыхаясь. — Чтоб ты сдох, Кашин! Чтоб ты сдох от передоза в ебаной подворотне, мразь! — Слова лились желчью. Накопленная агрессия мигом вывалилась наружу. И если раньше Руслан старался контролировать сказанное, сейчас вещества попросту развязали ему язык. Даня тут же остепенился и схватил Тушенцова за шею, сжав своими тяжёлыми руками. Он придвинулся к его уху и прошептал: — Закрой свой блядский рот, Руслан. Тушенцов застыл, слова Дани, произнесенные ледяным шепотом прямо в ухо, парализовали его сильнее любого удара. Он чувствовал, как сильные пальцы Кашина впиваются в его шею, не перекрывая полностью дыхание, но создавая ощутимое, пугающее давление. Желваки на его лице все еще ходили ходуном, но крик застрял в горле, задушенный страхом и чужой хваткой. Воздуха стало не хватать, и паника начала ледяными иглами впиваться в грудь. Он попытался дернуться, вырваться, но хватка была железной, как тиски. Голубые глаза, теперь находившиеся в опасной, почти интимной близости, сверлили его насквозь. В них не было ничего, кроме холодной, беспощадной решимости. Шатен видел в этих безжалостных глазах свое отражение – испуганное, жалкое, с расширенными от ужаса зрачками. Его собственная, только что выплеснутая с такой яростью ненависть, столкнулась с этой тихой, убийственной угрозой, и на мгновение Руслан почувствовал, как его внутренняя опора, подточенная веществами и страхом, начинает крошиться. Слова застряли в пересохшем горле. Он мог только хрипло дышать, судорожно глотая воздух, чувствуя, как сердце колотится где-то в районе горла, готовое выпрыгнуть. Даня чуть ослабил хватку, позволяя Руслану сделать неглубокий, рваный вдох, но не отпустил. Его взгляд не смягчился ни на секунду. — Понял меня? — Спросил он так же тихо, но в этом шепоте было больше угрозы, чем в любом крике. Каждое слово падало, как ледяная капля. — Еще одно слово про передоз, еще одна твоя ебучая выходка – и ты очень сильно пожалеешь, что вообще умеешь говорить. Я не шучу, Тушенцов. Запомни это раз и навсегда. Он еще раз пристально, тяжело посмотрел Руслану в глаза, словно впечатывая свои слова ему прямо в мозг, а затем резко, с отвращением оттолкнул его от себя. Тушенцов пошатнулся, ударившись спиной о стену, и жадно схватил ртом воздух, инстинктивно потирая шею, на которой горели и наверняка уже наливались багровым следы от чужих пальцев. Рука Кашина метнулась к карману штанов, откуда он с нервным, почти судорожным движением извлек помятую пачку сигарет. Чиркнула зажигалка, и он глубоко, почти с жадностью затянулся, выпуская густое облако дыма в сторону небольшого, заляпанного окна туалета. Он смотрел куда-то вдаль, сквозь мутное стекло, но взгляд его был тяжелым, отсутствующим. — Это твой последний раз, когда ты понюхал эту хуйню, или что ты там делал… Не важно, — Голос его звучал твердо и четко, без тени прежней истерики, но с новой, стальной решимостью. Каждое слово отдавалось в напряженной тишине. — И если я еще раз узнаю или увижу, можешь собственными руками рыть себе могилу. — Он сделал еще одну глубокую затяжку, и дым, который он судорожно выпустил, казалось, нес в себе всю его внутреннюю бурю. Одна рука зарылась в его рыжие волосы, сжимая их у корней, словно он пытался сдержать рвущуюся наружу боль или ярость. Руслан молча наблюдал за ним, тяжело дыша. Он все еще пытался набрать в легкие достаточно воздуха, словно боялся, что тот вот-вот исчезнет. Горло саднило, на шее пульсировали следы от пальцев Дани. Он чувствовал себя опустошенным, выжатым, но внутри, под слоем страха, начинала просыпаться упрямая, злая искра. — Не решай за меня, ублюдок, — Судорожно, с трудом выдавил из себя Руслан. Голос его был хриплым, но в нем звучал вызов. Он сильнее вжался в холодную кафельную стену всем телом, не сводя глаз с крупной, напряженной спины. Даня на это лишь молча, презрительно хмыкнул. Он даже не повернулся. Резко затушил почти целую сигарету о край раковины и с силой швырнул окурок в унитаз. — Я тебе всё сказал, — Бросил он через плечо, и на его губах мелькнула кривая, лишенная всякой радости улыбка. Не говоря больше ни слова, Даня поспешил выйти из туалета, оставив Руслана одного в густой, тяжелой тишине, наедине с его болью, страхом и бурлящей внутри ненавистью. Дверь за ним с глухим стуком закрылась, отрезая пути к отступлению.

****

Выйдя из туалета, Даня почувствовал, как внутри все клокочет. Ярость, которую он с таким трудом сдерживал последние несколько минут, грозила вырваться наружу неконтролируемым потоком. Ему хотелось рвать и метать, крушить все, что попадется под руку, просто чтобы выплеснуть это удушающее напряжение. Каждый шаг по школьному коридору отдавался тяжелым гулом в голове. Он ворвался в класс, не обращая внимания на удивленные взгляды одноклассников и строгий взгляд учителя. Молча, рывком схватил свой рюкзак с парты и, так же молча, развернувшись, вышел из кабинета. Учителя уже привыкли к подобным выходкам Кашина, к его внезапным уходам и вспышкам гнева, поэтому просто проводили его тяжелым взглядом и, вздохнув, продолжили урок. Никто не пытался его остановить – себе дороже. На улице Даня не находил себе места. Он шел быстро, почти бежал, не разбирая дороги. Ноги сами несли его в сторону дома Замая. Андрей был, пожалуй, единственным человеком, рядом с которым он мог хоть немного прийти в себя, не боясь осуждения или нравоучений. Даня отчаянно надеялся, что тот дома, иначе он просто не выдержит. Мысль о том, что придется остаться одному со своими демонами, была невыносимой. По дороге он скурил сигареты четыре, одну за другой, почти не чувствуя их вкуса. Дым лишь на мгновение притуплял остроту ощущений, но нервозность не спешила уходить. Наоборот, с каждым шагом, приближавшим его к знакомой двери, она нарастала, скручивая внутренности тугим узлом. Когда он наконец добрался до квартиры Замая, руки его предательски тряслись, так что он с трудом смог попасть ключом в замочную скважину. Пальцы не слушались, ключ соскальзывал, и это еще больше выводило его из себя. Даня, наконец справившись с замком, буквально ввалился в квартиру, переступая порог. Первым делом его взгляд метнулся к прихожей, выискивая знакомую обувь друга. Удача. Кроссовки Замая стояли у двери. Значит, он дома. Облегчение было мимолетным, тут же сменившись новой волной тревоги. Даня кое-как скинул ботинки, даже не потрудившись их расшнуровать, и прошел в главный зал. Андрей сидел на диване, как Даня и ожидал, с чашкой чая в руках и ноутбуком на коленях. Судя по сосредоточенному выражению лица, он работал. Но звук шагов заставил его поднять взгляд, и он тут же увидел запыхавшегося, взъерошенного Даню с безумным блеском в глазах. — С тобой что? — Спокойно поинтересовался Замай, его голос, как всегда, был ровным и немного ленивым. Он отставил кружку с чаем на подлокотник дивана, внимательно глядя на друга. — Кто мог дать Руслану наркотики? — Без предисловий, нервно и бесцеремонно выпалил Кашин, подходя ближе. Его грудь тяжело вздымалась. — Да кто угодно, — Андрей пожал плечами, непонимающе моргая. В его взгляде читалось удивление и зарождающееся беспокойство. — Расскажешь, что случилось? Сядь, выдохни. Но Даня не мог сидеть. Он запустил пятерню в свои рыжие волосы, взъерошивая их еще больше, и тяжело дышал, словно пробежал марафон. — Умоляю, найди мне того, кто дал ему это, — Запыхаясь, почти с мольбой в голосе произнес Даня. В его глазах плескалось отчаяние. — Воу-воу, успокойся, дружище, — Андрей закрыл ноутбук и положил его рядом с собой на диван. Он поднялся, делая шаг навстречу Дане, его голос стал мягче, но настойчивее. — Присядь. Объясни толком. Я не знаю всех кладменов города, ты же понимаешь. — Хотя бы поищи по тем, кого знаешь, — Холодно, почти отрезал Даня, тяжело выдыхая. Он смотрел на Замая с такой напряженной надеждой, что тому стало не по себе. — Пожалуйста, Андрей. Мне нужно знать. Мне необходимо это знать. Даня, немного придя в себя под спокойным, но настойчивым взглядом Замая, наконец сел на край дивана. Глубоко вздохнув, он начал рассказывать. Слова срывались с его губ торопливо, путано, перескакивая с одного на другое, но Андрей терпеливо слушал, не перебивая, лишь изредка задавая уточняющие вопросы. Даня рассказал все в деталях: про странное поведение Руслана, про жуткую догадку, которая обожгла его изнутри, про сцену в туалете, про ярость и страх, которые душили его. Он не упустил ничего, даже собственную жестокость, то, как он бил шатена, как угрожал. Ему нужно было выговориться, выплеснуть этот яд, который отравлял его. Когда Даня закончил, в комнате на несколько мгновений повисла тяжелая тишина. Андрей смотрел на друга с сочувствием и серьезностью. — М-да, хуёво дело, — Наконец произнес он, потирая подбородок. — Я посмотрю, что можно сделать. Поспрашиваю у своих. Ты прав, это нельзя так оставлять. Я обязательно помогу и постараюсь найти, кто эту дрянь ему подсунул. Слова Замая принесли Дане слабое, почти неощутимое облегчение. Хотя бы он был не один в этом. Остаток вечера Кашин провел в своей комнате, запершись изнутри. Но спокойствие так и не пришло. Нервы его были натянуты до предела, готовые лопнуть в любой момент. Он ходил из угла в угол, как загнанный зверь. В какой-то момент он не выдержал и со всей силы ударил кулаком в стену, потом еще и еще, пока костяшки не покрылись ссадинами. Он швырял подушки, сбрасывал вещи с полки, его трясло от бессильной ярости и всепоглощающего страха. Он просто сходил с ума. Мысли, одна страшнее другой, роились в его голове. Он не мог позволить, чтобы его Руслан подсел на эту гадость. Чтобы его Руслан сходил с ума от этого, теряя себя. Чтобы его Руслан больше не мог смотреть трезво на мир, чтобы его взгляд затуманился наркотическим бредом. Чтобы его Руслан бился в ломках, обливаясь холодным потом, умоляя о дозе. Картины эти были настолько яркими и ужасающими, что Даня чувствовал, как к горлу подступает тошнота. Он не готов был себе этого простить. Никогда. Но сквозь эту бурю отчаяния и гнева пробивалась еще одна, более мучительная мысль. Он понимал, что довел до этого сам. Своей ревностью, своим контролем, своей жестокостью. Он сам толкнул Руслана в эту пропасть, пытаясь удержать его рядом любыми, даже самыми отвратительными способами. И это осознание жгло его изнутри сильнее любого огня. Ближе к ночи, когда ярость его немного улеглась, сменившись глухой, изматывающей тоской, дверь в его комнату тихонько приоткрылась. На пороге появился Замай. Он выглядел уставшим и немного встревоженным, нервно переминаясь с ноги на ногу, словно не решаясь войти. Даня, сидевший на полу, прислонившись спиной к кровати, медленно поднял голову и впился в друга тяжелым, ничего не выражающим взглядом. Тишина в комнате была такой плотной, что, казалось, ее можно было потрогать. — Это Слава, — Наконец твердо, но без прежней расслабленности в голосе, заявил Андрей. Он не стал ходить вокруг да около, понимая, что Дане сейчас не до экивоков. Кашин не шелохнулся, только глаза его чуть сузились, превратившись в ледяные щелки. — Карелин? — Уточнил он таким же твердым, почти металлическим тоном. Голос его был лишен каких-либо эмоций, но в этой безэмоциональности скрывалась запредельная концентрация чего-то очень опасного. — Да, — Коротко подтвердил Замай, не отводя взгляда. Он видел, как в глубине глаз Дани вспыхнул темный, хищный огонек. Воздух в комнате словно стал еще плотнее. Андрей знал, что это имя для Дани – как красная тряпка для быка.  И сейчас этот бык был готов сорваться с цепи.