ненависть.

Опустошение. Вот что чувствовал Руслан. Не пустота, не тоска, не боль — именно опустошение, будто кто-то вынул из него всё, что могло чувствовать, оставляя только оболочку. Экзамены, которые раньше казались важными, теперь давили на него серой, безразличной массой. Коля с Ильёй звонили, писали, пытались вытащить его погулять, развеяться, вернуться к жизни — но он отказывался. Каждый раз. Вежливо, устало, с дежурной улыбкой в голосе, но твёрдо. Он угасал. Медленно, но верно. Как цветок, забытый в тёмной комнате, без воды и света. Целую неделю он просидел дома, запершись в своей комнате. Матери сказал, что заболел — и она, обеспокоенная его бледным видом и тёмными кругами под глазами, поверила. Она крутилась вокруг него, как могла — приносила горячий чай с мёдом и лимоном, готовила его любимую запеканку с творогом, пыталась разговаривать, расспрашивать, что случилось. Но он лишь мимолётно водил по ней взглядом, отвечал односложно, будто сквозь вату. Еда оставалась нетронутой, чай остывал на столе. Он не мог есть. Не мог спать. Не мог думать. В голове был туман — серый, вязкий, как дым. Иногда сквозь него прорывались обрывки воспоминаний — Данины руки на его щеках, запах его табака, тёплый шёпот в темноте. Эти обрывки обжигали, как искры, оставляя после себя только горький пепел разочарования. И снова — туман. Тишина. Опустошение.  Из дома Руслан начал выходить только по одной причине — купить выпить. Пока мать пропадала на работе, он не пил чай с мёдом, который она заботливо оставляла на столе. Вместо этого он лил в себя дешёвый коньяк, купленный в ближайшем магазине. Горькая жидкость обжигала горло, но ненадолго заглушала боль, разгоняла туман в голове, создавая иллюзию тепла и контроля. Слава перестал отвечать. Совсем. Звонки сбрасывались, сообщения оставались непрочитанными. Словно сквозь землю провалился. Руслан пытался дописаться, дозвониться, умолял хотя бы о короткой встрече, просил ещё немного того белого порошка, который хотя бы на время заставлял его чувствовать себя живым, настоящим. Но — тишина. И тогда до него дошло. Слава бы просто так не пропал. Не мог. Это дело рук Кашина. Он вспомнил, как Даня смотрел на него в тот вечер — спокойно, уверенно, с какой-то странной, холодной решимостью. Он понял. Даня отрезал его от Славы. Отрезал от единственного источника, который мог вернуть его к жизни, пусть и такой искалеченной, искусственной. Эта мысль вызвала в нём волну ярости. Но ярость быстро сменилась отчаянием. Он остался один. Совсем один.  Руслан сидел в комнате, запершись от мира и себя самого. Он жадно пил алкоголь, смешивая его с газировкой, которая отдаленно напоминала кока-колу, но даже она не могла скрыть горечь, оставшуюся на языке. Стеклянная бутылка опустела быстрее, чем он надеялся. Каждый глоток словно вытаскивал его из болота, но лишь на мгновение — и он снова погружался в мрак. Внезапно послышался звук. Сначала Руслан не обратил внимания: может, это лишь его воображение, играющее увы, снова и снова под влиянием выпитого, но нет. Стучали в дверь. Он встал, чуть пошатываясь, и поспешил к входной двери, не задумываясь открыл её. На пороге стоял Даня. Уставший, с красными глазами и блеклой кожей. Но когда он увидел Руслана, в его глазах промелькнул небольшой блеск, как капля света сквозь завесу тьмы. — Что пришёл? — Устало спросил Руслан, непонимающе моргая. Его голос звучал равнодушно, но внутри сжималось что-то тоскливое. — Почему в школе тебя нет? — Твёрдо спросил Кашин, переступив через порог квартиры и закрыв за собой дверь, словно навсегда пресекая возможность уйти. Руслан лишь усмехнулся, скрестил руки на груди в защитном жесте.   — Тебе какая разница, Дань? — Произнёс он, и в голосе сквозила злость, вплетённая в ту беспечность, которая давно стала его защитой. Даня на мгновение замолчал. Принюхался, уловив запах перегара, который, казалось, нависал в воздухе, как тяжёлое облако. Поморщился. — Ты бухаешь что ли? — Его брови свелись к переносице, а взгляд стал пронзительным, устремлённым в Руслановы затуманенные глаза. Он искал там ответ, подтверждение, сам не зная, чего именно. — Бухаю, — Спокойно ответил Руслан, словно это было самое естественное дело на свете. С этими словами он повернулся и пошёл в свою комнату, будто Даня был просто временным гостем. Кашин остался стоять в коридоре, не в силах произнести ни слова. Он чувствовал, как каждое его замечание разлетается в воздухе, как стена между ними растёт всё выше и выше. Даня понимал, что шатену было плохо, но как же трудно было его убедить, что он не один. Кашин медленно прошёл за Русланом, оглядел комнату. Пустые бутылки из-под дешёвого алкоголя стояли на столе, как молчаливые свидетели его одиночества. Одна, ещё нетронутая, стояла рядом, словно ожидая своего часа. Тушенцов уселся на кровать, тяжело вздохнул, смотря на Даню затуманенным взглядом. — Ты почему один пьёшь? — Спросил Кашин, поднимая пустые бутылки и разглядывая этикетки. — Почему Илью не позовёшь? Колю? — Не хочу, — Односложно ответил Тушенцов. Он не был заинтересован в разговоре, не хотел ни с кем делиться своей болью, своим одиночеством. — Ты алкашом решил стать в свои восемнадцать? — Кашин сел рядом, пристально глядя на профиль Русланова лица. Он видел, как тот изменился за последнюю неделю — осунулся, побледнел, глаза потухли. — Ты же заставил Славу со мной не общаться, вот, теперь довольствуйся, — Усмехнулся шатен, смотря куда-то в пустоту. В его голосе звучала горечь и обвинение. — Это для твоего блага, Руслан, — спокойно ответил Данила. Он даже не стал отнекиваться, зная, что Руслан не глупый и всё понимает. — Для какого «моего блага»? — Руслан резко повернулся к Дане, заглянул ему в глаза. — Ты всё только для своего блага делаешь. Ты эгоист, Дань. — Нет, Рус, это не так, — Возразил Кашин, сохраняя спокойствие. — Ты же ненавидишь меня, да? Вот и представь, что если ты не прекратишь, то станешь таким же, как я. Ты скатишься на самое дно, подсядешь на эту дрянь, и выбраться будет очень сложно. Я не хочу, чтобы ты повторил мои ошибки. Его голос звучал твёрдо, но в глазах читалась тревога и… что-то похожее на нежность. Руслан смотрел на него, пытаясь понять, врёт он или говорит правду. Впервые за долгое время он увидел в Дане не врага, не соперника, а просто человека, который, возможно, действительно пытался ему помочь. Руслан замолчал, глядя в голубые глаза напротив. В них он видел что-то новое, незнакомое — отблеск сомнения, возможно, даже раскаяния. Но это не меняло главного. — Но это ведь ты виноват, что сделал меня таким, — Усмехнулся Руслан, отводя взгляд. — Ты виноват, Дань, только ты… — Я осознаю, что виноват, поэтому хочу больше не повторять этих ошибок, — Рыжий неловко почесал затылок. В его голосе слышалась искренность, но слова звучали как-то неубедительно, потерянно. — Не повторять ошибок? — Руслан снова усмехнулся, и в этом смешке слышалась боль. — А когда ты это осознал? Ты мне говоришь одно и то же, но потом… потом ебашишь меня словно в первый раз, словно всех этих слов и в помине не было. Руслан, пошатываясь, поднялся с кровати, взял ещё одну бутылку с алкоголем и начал пытаться её открыть. Даня помолчал пару секунд, словно обдумывая что-то важное. Потом, увидев, что Руслан хочет пить ещё, подскочил к нему и резко отобрал бутылку. — Прекращай, Рус, — Сказал он спокойно, но твёрдо. — Дань, не порть мне настроение, — Тяжело вздохнул Тушенцов, протягивая руку к бутылке. — Отдай. Даня лишь покачал головой и спрятал бутылку за спину.   — Хорош уже, — Повторил он ещё более твёрдо. — Нахуй ты пришёл? — Грубо спросил Руслан, раздражение в его голосе нарастало. Даня лишь помешал ему. Помешал его одиночеству, его попытке забыться. — Переживал, — Честно ответил Кашин, продолжая смотреть в чужие, пьяные глаза. В этом коротком слове было больше, чем он мог выразить словами. Была тревога, была вина, была… надежда. Руслан пьяно заулыбался. По его взгляду было видно, что он не верит ни одному слову. Он привык к лжи, к пустым обещаниям, к тому, что люди говорят одно, а делают другое. Особенно Даня. — Хочешь, я выпью с тобой? — Неожиданно спросил Кашин. — Похуй, пей, — Выдохнул Тушенцов и снова уселся на кровать, ожидая, что Даня сделает дальше. Рыжий присел рядом, открыл бутылку и поднёс её к носу, слегка поморщившись от резкого запаха дешёвого алкоголя. Затем, словно решившись на что-то важное, потянулся к горлышку и сделал несколько глотков, морщась после каждого. Через пару секунд он оторвался от бутылки, оставив там почти половину. Руслан удивлённо поднял брови. — Ты разом и бутылку выпить можешь? — Усмехнулся он, перехватывая бутылку из чужих рук и сам припадая к горлышку, делая два больших глотка. — Ну не прям уж бутылку… — Глупо улыбнулся Даня, наблюдая за тем, как Руслан пьёт. Он не понимал, зачем ему это нужно, зачем он причиняет себе боль. Но он был здесь, рядом. И это было сейчас самое главное.  В воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь звуком глотания. Какое-то время они просто сидели рядом — Даня, трезвый, наблюдающий, и Руслан, пьяный, погруженный в себя. Между ними, как и прежде, лежала пропасть, но теперь, казалось, появился тонкий, едва заметный мостик, протянутый через неё. Даня аккуратно обнял Руслана за плечи. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но Руслан почувствовал его всем своим существом. Тепло чужого тела пробилось сквозь алкогольный туман, вызывая странное, противоречивое чувство. — Пошли погуляем? — Предложил Кашин. — Не… — Отмахнулся Руслан, ставя полупустую бутылку на пол. Он не хотел никуда идти, не хотел никого видеть. — Пошли, — Не унимался Даня. — Хватит сидеть в четырёх стенах. Тебе нужно развеяться. Тушенцов тяжело вздохнул, словно взвешивая все «за» и «против». За окном уже вечерело, разливался тёплый, вечерний закат, окрашивая небо в мягкие, розово-оранжевые тона. Эта красота казалась чужой, недосягаемой. — Давай, идём, — Даня нежно коснулся его руки и потянул в сторону коридора. В его голосе не было приказа, только мягкая, настойчивая просьба. Руслан, пошатываясь, поднялся, едва переплетая ногами, и вышел за Даней в коридор. Он чувствовал себя слабым, разбитым, но прикосновение Даниной руки давало странное ощущение опоры, как будто он мог опереться на него, довериться. Это сбивало его с толку.  Ребята вышли на свежий воздух. Даня тут же закурил, выпуская клубы табачного дыма, которые быстро развеивал лёгкий вечерний ветер. Руслан стоял, пьяно покачиваясь, и молча наблюдал за ним. Даня снова приобнял его за плечи и повёл в противоположную сторону от дома. — Идём, я знаю одно красивое место, — Спокойно произнёс Кашин. Руслан шёл рядом молча, разглядывая унылые пятиэтажки и ёжась от вечернего ветра. Он вышел в одной футболке, о чём теперь жалел. Алкогольное тепло быстро выветривалось, сменяясь неприятным ознобом. Даня вёл его недолго. Вскоре они пришли к небольшому пруду, окружённому деревьями. Тут стояла старая деревянная лавочка под огромным, раскидистым дубом. Место было тихое, уединённое, словно спрятанное от городской суеты. Рыжий уселся на лавочку и жестом пригласил Руслана присесть рядом. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев и тихим кваканьем лягушек. Закатное небо отражалось в глади пруда, создавая волшебную, почти нереальную картину. Руслан уселся рядом с Даней и огляделся ещё раз, словно пытаясь запомнить это место. — Откуда узнал про это место? — С неподдельным интересом спросил он. Тут действительно было красиво и спокойно. — Приходил сюда, когда хотел уединиться и подумать, — Пожал плечами Даня, закуривая очередную сигарету. — Свалил из дома, когда сильно поругался с предками, гулял до самого утра, вот и забрёл сюда. Руслан понимающе кивнул и увереннее раскинулся на лавочке, устраиваясь поудобнее. Алкоголь всё ещё действовал, но мысли стали яснее, а тревога немного отступила. — И как часто ты “плутал” в подобные места? — Аккуратно спросил Тушенцов, пытаясь узнать о Дане что-то новое, что-то личное. Рядом послышался тяжёлый вздох. — Не часто, но таких моментов хватало. Зимой я сюда не приходил, ошивался по подъездам или тусовкам. Ну, сам знаешь… — Кашин прервался на затяжку, выпуская в воздух клуб дыма. — Что, сильно ругался с предками? — Руслан повернулся к Дане, заглядывая ему в глаза. — Достаточно для того, чтоб свалить из дома, — Пожал плечами рыжий, устремляя взгляд на водную гладь пруда. Казалось, он не хотел продолжать этот разговор, но что-то удерживало его от того, чтобы встать и уйти. Тушенцов понимающе замолчал. Он тоже знал, каково это — ругаться с родителями, чувствовать себя одиноким и непонятым. Он направил свой взгляд туда же, куда смотрел Даня — на спокойную гладь пруда, в которой отражалось закатное небо. — За что всё-таки ты избил того парня в прошлой школе? — Не унимался Руслан. Алкоголь развязывал ему язык, делая его смелее и откровеннее, и он хотел знать про Даню больше. Он хотел понять, что скрывается за этой маской безразличия и агрессии. — Хуйни делал много по отношению ко мне, — Сухо ответил Кашин, смотря в одну точку. Казалось, он задумался, вспоминая те события, которые явно не хотел ворошить. — Например? — Руслан прищурился, рассматривая профиль Даниного лица. Ему показалось, что тот побледнел. — Не хочу об этом говорить, — Честно признался Кашин, нервно ероша свои волосы. — Закроем тему. В его голосе послышалась сталь, и Руслан понял, что настаивать бесполезно. Между ними снова повисла тишина, но теперь она была другой — не напряжённой, а скорее задумчивой, наполненной невысказанными словами и эмоциями. Они просидели у пруда до самой ночи, общаясь на отвлечённые темы, прерываясь на молчание и перекуры. Тишина между ними больше не казалась напряженной, она стала комфортной, наполненной чем-то невысказанным, но понятным обоим. Когда стемнело, Даня предложил идти домой. Руслан, всё ещё немного пьяный, но уже более спокойный, послушно поднялся и пошёл следом. Кашин довёл его до квартиры и зашёл вместе с ним, где их встретила разъярённая мать Руслана. — А… Здравствуйте, — Спокойно поздоровался Даня, придерживая Руслана за плечи, чувствуя, как тот снова начинает пошатываться. В квартире стоял резкий запах перегара. Мама Руслана была явно не в духе. — Здравствуй, Дань, — Твёрдо ответила она, переводя взгляд с Дани на сына. — Руслан, в чём дело?! Тушенцов молча стоял, опустив глаза в пол. Ему было стыдно перед матерью. — Послушайте, — Начал спокойно Даня, жестикулируя руками, — У моего друга сегодня день рождения, и мы собрались у Руслана. Он тоже немного выпил, но вы не переживайте, всё хорошо. — Даня говорил уверенно, словно продумал всё до мелочей, стараясь говорить спокойно и убедительно. Женщина сверлила их взглядом. Она скрестила руки на груди и продолжала серьёзно смотреть на них, ожидая объяснений. — Дань, я конечно всё понимаю, но не нужно у нас дома устраивать попойки, — Устало произнесла она и тяжело вздохнула. — Простите нас, — Виновато сказал Даня. — Мы всё уберём, не переживайте, и такого больше не повторится. Я сегодня прослежу за Русланом, останусь у вас, разрешаете? — Кашин с надеждой посмотрел ей в глаза. Женщина на мгновение замялась, её взгляд забегал. — Разрешаю, оставайся, — Наконец сказала она, сворачивая кухонное полотенце в руках и направляясь на кухню. — Спасибо вам! — С облегчением выдохнул Даня. Он чувствовал ответственность за Руслана и был рад, что ему удалось сгладить ситуацию. Парни зашли в комнату, и Руслан, неожиданно для Дани, ткнул его локтем в бок. — Ты зачем ей напиздел? — Спокойно спросил Тушенцов, на его лице появилась лёгкая, слегка насмешливая улыбка. — А что мне ей сказать? «Извините, у вас сын тут один бухал, превращаясь в алкаша»? Так, что ли? — Даня заулыбался в ответ и легонько подтолкнул Руслана к кровати. Руслан тяжело опустился на матрас и начал стягивать с себя футболку. Кашин пристально наблюдал за ним, чувствуя, как краска приливает к его щекам. Он не мог отвести взгляда. Тушенцов, не обращая внимания на Данин пристальный взгляд, спокойно улёгся в кровать и накрылся одеялом. Даня лёг рядом и повернулся к нему лицом. Руслан закрыл глаза и почти сразу начал тихо сопеть. Даня продолжал наблюдать. Он обводил взглядом его лицо: впалые скулы, нос с маленькой серебряной серёжкой, обветренные губы, шею с татуировкой летучей мыши. Он наслаждался его видом, любовался им с каким-то странным, щемящим чувством. Не выдержав, Даня наклонился и осторожно коснулся своими губами губ Руслана. Тушенцов зашевелился во сне, положил ладонь на Данино плечо и попытался отстраниться. Кашин же, словно охваченный внезапным импульсом, обхватил лицо Руслана обеими руками и продолжил целовать его, уже более настойчиво. Поцелуи Дани становились все напористее, жаднее, словно он пытался поглотить Руслана целиком. Его рука скользнула под одеяло, обжигая кожу горячим прикосновением, и легла на живот Руслана, вызывая судорожный вздох. Руслан пытался что-то промямлить в поцелуй, невнятные слова протеста терялись между их сплетенными губами. Он отчаянно пытался отстраниться, но алкоголь, разливающийся по венам тягучей, обжигающей жидкостью, и тяжелая голова мешали ему собраться, сковывая движения. Тело словно отказывалось подчиняться, превращаясь в непослушную куклу в руках Дани. Кашин на мгновение прервал поцелуй, жадно хватая ртом воздух. Он посмотрел в глаза Руслана, и на долю секунды в его взгляде промелькнуло что-то похожее на… растерянность? Или это Руслану показалось? — Не надо, — Успел прошептать Руслан, собрав последние крупицы воли, но его слова потонули в новом, еще более жадном поцелуе. Даня полностью взял инициативу в свои руки. Он навис сверху, тяжелым, горячим телом прижимая Руслана к постели, устроившись между его разведенных ног. Руслан отчаянно застонал в поцелуй, звук получился сдавленным, полным отчаяния. Он лениво, бессильно попытался отвернуть голову, но Кашин тут же настигал его своими губами, не давая ни малейшего шанса на спасение. Каждый поцелуй, каждое прикосновение отдавалось в теле Руслана тупой, ноющей болью, словно он был раненым зверем, попавшим в ловушку. Внутри нарастала паника, душащая волна ужаса захлестывала его с головой. Он чувствовал себя беспомощным, загнанным в угол. Кашин оторвался от губ Руслана, прерывая поцелуй. В его глазах горел какой-то лихорадочный блеск, дыхание было частым и прерывистым. Он начал судорожно возиться с ремнем на джинсах Руслана, пальцы его дрожали от нетерпения, словно он спешил, боялся что-то упустить. Тушенцов, почувствовав, что Даня переходит какую-то невидимую границу, инстинктивно начал сопротивляться. Он попытался отпихнуть Даню ногами, но пинки были слабыми, нескоординированными. Алкоголь, который еще недавно казался приятным расслаблением, теперь превратился в предателя, сковывающего его тело, лишая сил для полноценной защиты. Внутри все сжалось от страха, холодная волна ужаса прокатилась по спине. — Нет… — Промямлил Руслан, голос его был слабым, почти беззвучным.  Он продолжал пытаться отбиваться, но его движения были больше похожи на беспомощные попытки утопающего ухватиться за соломинку. В его глазах плескалась смесь непонимания, страха и отчаяния. Каждый рывок Даниных рук, каждое прикосновение к его телу выжигало в душе Руслана глубокую, кровоточащую рану. Словно одержимый, Кашин ловко справился с ремнём на джинсах Руслана и снова набросился на него с горячими, жадными поцелуями, пытаясь заглушить его протесты. Тушенцов, собрав последние силы, ударил его кулаком в грудь. Удар, хоть и ослабленный алкоголем, все же достиг цели. Рыжий на мгновение отпрянул. Руслан начал вертеть головой по подушке, отчаянно пытаясь вырваться из-под напора Дани. Внутри него все кипело от гнева, обиды и непонимания. — Сука, Кашин… — Прохрипел шатен, продолжая отталкивать его. — Ты же сказал, что хочешь всё исправить! Какого хуя происходит?! — Он не выдержал и закричал, голос сорвался на надрывный крик. В этот момент он ненавидел Даню, ненавидел за предательство, за ложь, за то, что тот разрушил хрупкую надежду на примирение. Кашин резко закрыл ему рот ладонью, прижимая Руслана к подушке. В его глазах мелькнула испуганная растерянность. Он наклонился к самому уху Руслана и прошептал: — Чш-ш-ш… — Даня замялся. Его движения стали неуверенными, он прекратил свои действия и, казалось, о чём-то глубоко задумался. Выражение его лица изменилось, в нём промелькнуло что-то похожее на стыд и раскаяние. Тушенцов продолжал брыкаться, пытаясь что-то сказать, выплюнуть ладонь, которая зажимала ему рот, но Даня крепко держал его, не давая вырваться. В глазах Руслана, наполненных слезами отчаяния и непонимания, читался немой вопрос: "Почему?". Даня тяжело выдохнул, словно выталкивая из себя ядовитый воздух, и лег рядом, не касаясь Руслана. Он зарылся пальцами в свои волосы, с силой сжимая их у корней, словно пытаясь удержаться от того, чтобы не закричать от собственной низости. Внутри него бушевала буря противоречивых чувств: стыд, раскаяние, страх и какая-то отчаянная, безысходная тоска. — Прости… — Прошептал он хрипло, голос дрожал, и слова казались пустыми, ничтожными по сравнению с тем, что он натворил. Он закрыл глаза, не в силах смотреть на Руслана, представляя себе его боль, отвращение, написанные на его лице. Руслан тяжело дышал, каждый вдох отдавался тупой болью в груди. Его лицо исказилось в гримасе отвращения, губы дрожали. Он чувствовал себя оскверненным, изнасилованным, хотя физически Даня не успел сделать ничего непоправимого. Но это прикосновение, эта настойчивость, это желание… Всё это выжгло в его душе глубокую рану. — Какого хуя? — Выдавил он, голос сорвался на шепот, полный боли и непонимания. Этот вопрос был криком его души, требованием объяснений, мольбой о хоть какой-то ясности в этом кошмаре. Ему было гадко, мерзко от самого себя, от того, что он позволил этому случиться, от того, что он поверил Дане. — Прости, Рус… — Повторил рыжий, голос его дрожал еще сильнее. Он сжимал волосы у корней так сильно, что казалось, сейчас вырвет их с корнем. — Я понял, что натворил хуйни. Прости меня… — В его голосе звучало искреннее раскаяние, но от этого Руслану не становилось легче. Эти слова не могли залечить рану, не могли стереть из памяти отвратительные мгновения.  Руслан резко отвернулся от парня, зарылся с головой в одеяло, желая лишь одного – чтобы всё это оказалось страшным сном. Комната словно сжалась вокруг него, душная волна тошноты подкатила к горлу. Ему было не просто больно, его душу разрывало на части острое чувство предательства. Еще недавно он сидел с Даней у пруда, делился своими переживаниями, чувствуя зарождающуюся теплоту и надежду на прощение. И вот теперь эта надежда разбилась вдребезги, оставив после себя лишь липкое чувство отвращения. Он сжался в комок под одеялом, пытаясь заглушить бушующую внутри бурю. Неужели Даня действительно хотел… мысль об этом была невыносима. Руслан задрожал, тонкая дрожь пробежала по всему его телу. Он чувствовал себя маленьким, беспомощным ребенком, которому причинили непоправимую боль. Слезы жгли глаза, но он сдерживал их, кусая губы до крови. Он не хотел давать Дане удовольствия видеть его слабость. Внутри росла пустота, затягивающая его в бездну отчаяния. Он хотел кричать, но горло сдавило спазмом. Хотел исчезнуть, раствориться в воздухе, лишь бы не чувствовать эту жгучую боль предательства.