ненависть.

— Лиз, я не понимаю… — Данила нервно зарылся пальцами в волосы и оттянул их у самых корней, словно пытаясь вырвать из головы навязчивые мысли. Он беспокойно мерил шагами небольшую кухню, словно загнанный зверь. Девушка, сидящая напротив за кухонным столом, тяжело вздохнула. Её сонные глаза то и дело норовили сомкнуться. Ещё бы. Кашин ворвался к ней в квартиру без предупреждения в пять утра, разбудив звонком в дверь и своими криками. Теперь ей приходилось давиться горьким кофе, чтобы хоть как-то остаться в рассудке и выслушать друга. Она знала его много лет и не привыкла видеть его в таком состоянии – растерянным, почти сломленным. — Давай ты расскажешь мне всё с самого начала, хорошо? — Лиза мягко коснулась его плеча, пытаясь успокоить. Она внимательно заглянула в его бледное, осунувшееся лицо, отмечая темные круги под глазами и нервный тик в уголке губ. — Начни с самого начала. Что случилось, Кашин?  Он нервно выдохнул, на секунду закрыл глаза, словно собираясь с силами, и потянулся к пачке сигарет, лежащей на столе. — Я покурю? — Ради приличия спросил, хотя прекрасно знал, что Лиза не терпит табачного дыма в квартире. Единственное место, где он мог курить – балкон. Она тихонько поджала губы и коротко кивнула головой, давая свое согласие. Даня открыл форточку, чиркнул зажигалкой и поднес огонек к кончику сигареты. Нервно затянувшись, он выпустил клубы дыма в открытое окно. — Я не понимаю, что мне делать с ебучим Русланом, — Резко выпалил, словно выплюнув эти слова. Лиза нахмурила брови, непонимающе посмотрела на силуэт друга, выделяющийся на фоне серого утреннего неба. — Что опять у вас? — Грустно протянула девушка, предчувствуя очередную драму. — Драка не на бой, а насмерть? — Хуже, — Зашипел Кашин, стиснув зубы и делая еще одну глубокую затяжку. — Я люблю его. Сказав это, Данила замолчал, отвернувшись к окну. Его взгляд был устремлен на пустующую детскую площадку во дворе. Он боялся увидеть лицо подруги, боялся ее реакции. Не понимал, как она воспримет его признание, и не мог даже предположить, что она скажет. Молчание затягивалось, становясь невыносимым. Наконец, не выдержав, он повернул голову в ее сторону. Лиза сидела, застыв в нелепой позе, с открытым ртом и выпученными глазами, словно пытаясь переварить только услышанное. — Ты… что? — Протянула она непонимающе, хриплым от недосыпания голосом. — Я сплю ещё? — Я серьёзно, — Отрезал Даня. Его голос был холодным, колючим, режущим слух. Даже Лиза, привыкшая к его вспышкам, невольно сжалась от такого напора. — Так… — Всё ещё пытаясь собраться с мыслями, протянула Неред. — А… как ты это понял? Кашин нервно выдохнул, выпуская в окно очередную порцию дыма. Его пальцы заметно дрожали – сказывались недосып, алкоголь и постоянное нервное напряжение последних дней. — Просто понял, Лиз, — Устало ответил он, опуская взгляд. — Я не знаю, что мне делать.  Девушка помолчала, обдумывая его слова. Она сделала небольшой глоток остывшего кофе и поморщилась. — А он знает об этом? — Наконец спросила она, глядя на рыжего поверх кружки. — Да. — Еще интереснее… — Вздохнула Лиза, отставляя кофе на стол. — И… я так понимаю, он не ответил взаимностью? Данила резко отшатнулся от подоконника, словно от удара, и развел руки в стороны, выражая свое отчаяние. — Блять, Лиз, ну конечно нет! Иначе я бы здесь не стоял в пять утра, изливая тебе душу! — Всё так же грубо выплюнул Кашин, теряя остатки самообладания. — Он… он боится меня. И я его понимаю, но… блять, это разрывает меня на части! Девушка заметно замялась. Она опустила взгляд в пол, нервно теребя край футболки, словно что-то обдумывая, а Кашин вернулся к своей дотлевающей сигарете, делая очередную затяжку. — У него ведь есть повод бояться тебя… Я права? — Аккуратно спросила девушка, поднимая глаза на друга. — Есть, — Холодно ответил Кашин, всё еще смотря куда-то в окно, словно избегая ее взгляда. — Это как-то связано с… — Начала она, но ее перебил холодный, почти безжизненный голос. — Да, Лиз, связано.  Неред поджала губы и опустила голову. Они оба прекрасно понимали, о какой ране парня они сейчас говорят, разрывая её заново. Тогда, несколько лет назад, Кашин тоже примчался к Лизе. Весь взъерошенный, перепачканный чужой кровью, он трясся, как в лихорадке. Он рассказал ей всё – о мерзких, навязчивых поцелуях с тем парнем, о том, как тот зажимал его в углу, как лапал, как пытался стянуть футболку. Каждый жест, каждое прикосновение, каждое слово – Данила выпалил всё, словно пытаясь избавиться от омерзительных воспоминаний. Именно тогда Лиза впервые увидела своего друга таким – сломленным, уязвимым, потерянным. И сейчас, глядя на него, она понимала, что та боль, тот ужас, всё еще живут где-то глубоко внутри него, отравляя его существование. Тогда, несколько лет назад, Кашин впервые заплакал при ней. Впервые позволил увидеть себя ментально голым, безоружным, без привычной маски язвительности и цинизма. Он задыхался от рыданий, уткнувшись лицом в колени подруги, а она гладила его по голове, шептала слова утешения и плакала вместе с ним. Ей было невыносимо больно видеть своего близкого друга до такой степени сломленным, раздавленным. Даня всегда был замкнутым, скрытным, никогда не позволял кому-то копаться в своей душе, пряча все свои чувства за стеной сарказма. Но в тот вечер он пришел к ней и вывалил всё сам. До мельчайших, мучительных подробностей. И плакал. Горько, безутешно, навзрыд. Кровавыми, дрожащими пальцами подносил сигарету к губам, жадно затягивался, тяжело дышал, словно каждый вдох давался ему с неимоверным трудом. Его рвало на части от боли, стыда и унижения. Лиза отчетливо помнила, как после этого случая друг изменился. Стал жестче, холоднее, циничнее. Закрылся в себе, отгородившись от всего мира непробиваемой стеной. Стал таким, какой он есть сейчас. Это осознание ломало девушку. Она всегда старалась быть рядом, присматривать за ним хоть одним глазком, особенно после того, как прошло достаточно времени, и казалось, что все позади. Но Лиза знала, что Даня так и не отпустил ту ситуацию. Знала, что он страдает, что боль всё еще грызет его изнутри. Видела это в его расширенных зрачках, слышала в его пьяном, фальшивом смехе. Всё было как на ладони.  Кашин с тех пор ни разу не поднимал эту тему. Приказал всем, кто знал о случившемся, закрыть рты на замок. И все слушались. Покорно молчали, боясь разбередить старые раны. Никто не лез с неуклюжей поддержкой, предпочитая лишний раз не напоминать о том страшном вечере. Лиза наблюдала за ним издалека, анализировала его поведение. Драки, бесконечные попойки, эксперименты с наркотиками – она понимала, откуда растет этот сорняк. Сломанная психика Дани просто перестала воспринимать трезвую и здоровую жизнь. Он не мог смотреть на мир трезво, не мог видеть радость и свет. Его преследовали фантомные прикосновения, мерзкие поцелуи, грязные слова, шептанные куда-то в ухо. Они отравляли его существование, превращая каждый день в ад. Данила словно застрял в том страшном вечере, бесконечно переживая его снова и снова. Он был как загнанный зверь, метавшийся в поисках выхода из лабиринта собственной боли, но находил лишь временное забвение на дне бутылки или в наркотическом дурмане. И перед ней стоит всё тот же Даня Кашин, который прибежал к ней в ту страшную ночь. Стоит, нервно сжимая сигарету меж губ, трясется, глазами мечется по комнате, словно ища спасения. Только крови на его ладонях нет, как и безудержных рыданий. Он словно окаменел, скованный ледяным панцирем боли. Девушка молча встает со своего места и обнимает Кашина со спины. Крепко прижимается к нему, всем своим существом желая передать ему свою поддержку, понимание и заботу. — Дань… — Шепчет она ему на ухо. — Послушай меня сейчас, хорошо? Рыжий резко отстреливает бычок в окно и полностью разворачивается к подруге, покорно кивая. — Я не хочу тебя обижать своими словами или делать больно, — Начинает Лиза, немного мнётся на месте и заглядывая в его помутневшие голубые глаза. — Я просто хочу, чтобы ты меня услышал. Я думаю, что пытаться связать свою жизнь с Русланом – бесполезно. Я наблюдала и наблюдаю, как он бегает за Настей. Я не знаю, что происходит конкретно между вами, но мне кажется, что он вообще не в восторге от твоих чувств. Так бывает, Дань. Твоя жизнь на этом не заканчивается. Она поджимает губы, наблюдая за взглядом друга, направленным в пол. Он молчит, и это молчание тяжелее любых слов. Лиза слегка поглаживает его по плечу, переходя на рыжую макушку. — Я не хочу, чтобы тебе было снова больно, понимаешь? — Её губы начинают трястись, поджиматься, а в горле встает ком. — Я насмотрелась… Мне очень тяжело и больно за этим наблюдать, слышишь? Я не переживу, если ты снова сломаешься… Кашин поджимает губы, на мгновение поднимает взгляд на подругу, но тут же снова уводит его, не в силах выдержать ее полный сочувствия и боли взгляд. — Я не знаю, как мне быть, — Тихо произносит парень, и в его голосе звучит отчаяние. — Отпустить, Дань… — Лиза мягко сжимает его плечо, пытаясь вселить в него хоть немного надежды. — Просто отпустить… Рыжая макушка отрицательно качается из стороны в сторону. — Я не могу его отпустить, — Говорит он, и в его голосе звучит безнадежность, словно он смирился со своей участью. — Дань… — Неред кладет ладонь на его щеку, пытаясь достучаться до него. — Не пытайся перенастроить его, если он этого не хочет. Это никогда не закончится чем-то хорошим. Ты только сделаешь себе еще больнее. Кашин аккуратно убирает её руку со своего лица и поджимает губы, смотря в пол. Он просто не готов отпускать. Не хочет отпускать. Он боится остаться один на один со своей болью, со своими демонами. Его сердце рвётся на части от осознания всей этой боли, пережитых эмоций и неразделённых чувств. — Я буду бороться за него, Лиз, — Шепчет Данила, словно убеждая самого себя. — Нет, Дань, ты не понимаешь, — Глаза девушки наполняются слезами, она закусывает нижнюю губу, чтобы сдержать рыдания. — Пожалуйста, не совершай ошибок. Не совершай еще больше ошибок, слышишь? Ты снова можешь сломать себя… Но Кашин, кажется, уже не слышит. Он смотрит в одну точку, словно отключившись от реальности, в то время как чужие всхлипы эхом отдаются в его сознании. Ему тошно. Мерзко и противно на душе. Хочется сорвать с себя кожу, промыть себя изнутри святой водой, избавиться от этого кошмара, от этой навязчивой идеи, которая разъедает его изнутри, но он не может. Он одержим Русланом. Девушка рядом льет горячие слезы, прижимаясь к парню, гладит его по спине, по волосам, словно боится, что он вот-вот растворится в воздухе. Но где-то глубоко внутри она понимает, что уже потеряла его. Что он уже потерял сам себя, заблудившись в лабиринте своих чувств и одержимости. И все её нелепые попытки остановить его, вразумить, не приведут ни к какому результату. От этого понимания сердце Лизы разрывается на куски. Она беспомощно наблюдает, как близкий человек медленно умирает, медленно выкапывает себе могилу, строит гроб, ложится в него и погружается под землю. Её терзает страх, что однажды она услышит, что Дани больше нет. Что этот молодой, красивый, талантливый парень гниёт под землёй, погубленный своей неразделённой любовью и травмой прошлого. В этот момент Лизу захлёстывает волна ярости. Ей хочется разорвать всех, кто когда-либо причинил ему боль, кто нанёс этот непоправимый ущерб, из-за которого её близкий друг свихнулся, потерял себя. Она видит, что он болен. Болен душой, и эта болезнь разъедает его изнутри, угрожая поглотить его целиком. Кашин крепко прижимает подругу к себе, но делает это машинально, словно так надо, словно это просто ритуал, который нужно выполнить. Сам же смотрит в одну точку, погруженный в свои мысли, в свой внутренний ад. — Я не хочу потерять тебя, — Шепчет Лиза, уткнувшись лицом в его грудь. — Не хочу… Её слова словно вырывают Даню из оцепенения. Он слегка отстраняется, смотрит в заплаканные, полные отчаяния глаза и начинает ладонью вытирать слёзы с её щёк. Он понимает, о чём она говорит. Понимает её страх, её боль. Понимает, что сам находится на краю пропасти и тянет её за собой. Но ничего не может с собой поделать. Он в плену своих чувств, своей одержимости. — Ты меня не потеряешь, Лиз, — Горько улыбается Кашин, хотя к горлу у него тоже подступает ком. — Я рядом, хорошо? Эти слова звучат как обещание, но в то же время как прощание. Лиза быстро кивает, закусывая губу, чтобы сдержать новый поток слез, и снова жмется к другу, словно ища защиты и утешения в его объятиях. Она цепляется за него, как за последнюю соломинку, хотя понимает, что он уже почти ушел. Что он уже наполовину в том гробу, который сам себе построил.

***

Нос проходит над белой «дорогой», жадно вдыхая. Кашин откидывает голову на мягкий диван, морщась от привычного жжения в носу. Он ждёт. Ждёт того самого фантомного состояния, когда всё кажется замечательным, когда боль отступает, а мир окрашивается в яркие, обманчивые краски. Разговор с Лизой вымотал его, выпотрошил все внутренности, оставив после себя лишь пустоту и щемящее чувство вины. Взгляд мечется по комнате, пытаясь зацепиться за что-то, отвлечься, но голубые глаза неизменно возвращаются к белой «дорожке» порошка, которую он с трясущимися руками насыпает на стол. Затем он буквально падает туда носом, жадно вдыхая горькую пыль. Больно. Хочется забыться. Забыться и не чувствовать того, что он чувствует каждый день: эту острую, грызущую боль неразделённой любви, фантомные прикосновения прошлого, шёпот осуждения, который он слышит даже в тишине. Мысли плывут, мир вокруг расплывается, но эйфория так и не приходит. Порошок лишь расслабляет тело, отключая его от реальности, но голову – нет. Мысли продолжают кружиться в его голове, словно стервятники, кружащие над умирающим животным. Боль не уходит, она просто приглушается, прячется где-то в глубине, чтобы потом вернуться с новой силой. Кашин зарывается пальцами в волосы и оттягивает их у самых корней, до боли, до искр перед глазами. Фантомные прикосновения к интимным местам фейерверком взрываются в голове, обжигая его изнутри. Он снова и снова проживает тот кошмарный вечер, каждую секунду, каждое мерзкое прикосновение. Чужой язык словно облизывает его шею, тянется к уху, шепчет грязные слова, которые въедаются в память, как клеймо. Данила морщится, начинает судорожно тереть шею, пытаясь стереть эти фантомные ощущения. Ноги его разводят, чужое тело будто устраивается между ними. Рыжий резко сводит ноги вместе, обхватывая их руками, словно защищаясь. Губы терзают в требовательном, грязном поцелуе. Данила ладонью трёт свои губы, кусает их до крови. Больно. Физически и душевно. Он задыхается от нахлынувших воспоминаний, от чувства беспомощности и отвращения. Кажется, что этот кошмар никогда не закончится, что он навсегда застрял в этом бесконечном цикле боли и унижения. Кашин взвывает, тело его содрогается в конвульсиях, он морщится от боли, которая пронзает его насквозь. Резко открывает глаза. В уши ударяет та самая музыка, которая играла в тот проклятый вечер. Он резко сжимает уши руками, до боли, до звона в голове. Ужасно. Мерзко. Хочется воткнуть нож в себя прямо сейчас, лишь бы не переживать этот кошмар снова и снова. Музыка начинает бить по ушам ещё сильнее, словно пытается расколоть его череп. Глаза закрываются. Даня сворачивается калачиком на диване, мычит, уткнувшись лицом в колени, сдерживая рыдания. Внезапно свет в комнате включается, резко вырывая его из кошмара и возвращая в реальность. Перед ним стоит Замай, который только что вернулся откуда-то. — Дань? — Друг сразу замечает его ужасное состояние, подлетает к рыжему и хватает его за плечи. — Что? Что случилось? Кашин дышит рвано, грудь быстро вздымается и опускается. Он бегает красными, полными ужаса глазами по лицу друга, но сказать ничего не может, словно задыхается. — Твою мать, блять, — ругается Замай, переводя взгляд на стол, и сразу все понимает. — Вот это обязательно было, Дань?! Он резко отпускает Даню, подлетает к столу и быстро сгребает все содержимое в зип-лок. Сворачивает пакет и убирает в карман, отряхивая ладони. — Хватит долбить! Ты скоро скрючишься на этом же диване, Кашин, — Холодно говорит Андрей, смотря на трясущегося друга. — Это не выход. Даня молчит, сглатывает слюну и виновато опускает взгляд в пол, не в силах выдержать осуждающего взгляда напротив. Стыд и отвращение к самому себе жгучей кислотой разъедают его изнутри. Он понимает, что Андрей прав, но не знает, как остановиться. Как выбраться из этой ямы, в которую он сам себя загнал. Андрей потирает лоб, тяжело вздыхает и смотрит в голубые глаза с безнадежностью и разочарованием. — Прекращай, — Холодно говорит он. — Я не смогу быть вечно твоим спасителем. Кашин сжимает челюсти, не отрывая взгляда от друга. — Я этого не прошу, — Цедит сквозь зубы рыжий. — А меня не надо просить, Кашин! Мне не сложно помочь другу, сука! Но когда ты сам уверенно лезешь в петлю – я чувствую себя ебаным клоуном! — Кричит Замай, смотря на Даню бегающим взглядом. — Ты сам себя убиваешь! — Я не прошу никакой помощи! — Срывается Данила, тяжело дыша. — А я не хочу видеть тебя трупом на моём диване! — Кричит в ответ Андрей. — Порошок ты больше не увидишь! Заебало! Даня сжимает кулаки, поджимает губы и опускает взгляд. — Всё, Замай, хорош… — Пытается успокоить друга, наладить всё, лишь бы не отбирали наркотик. — Я всё сказал, блять! Я больше не собираюсь это наблюдать! — Разводит руками Замай. — Не трогай, сука, наркотики! Я тебе никак не мешаю! Ты сам сказал: «хочешь – живи». Я просто нюхаю один и всё! Что я сделал то?! — Данила подрывается с дивана и встает напротив друга. — Я не имею ничего против твоего нахождения здесь, но нюхать ты завязываешь! — Грубо выплёвывает брюнет и разворачивается, уходя в коридор. — Сука! — Кричит Кашин, яростно пиная диван. Его трясёт от гнева. Он срывается с места и бежит в коридор следом за Замаем. Быстро надевает обувь и выскальзывает из квартиры под чужие крики. Ноги бешено несутся вниз по лестнице. Дыхание сбивается. Кулак с хрустом врезается в побеленную стену подъезда, но гнев не отпускает, а лишь усиливается. Ноги в ночи сами несут его по знакомой дороге. Несут к Руслану.