The Nightmare Room

Он был одет в красивый, цветастый ярко-красный костюм, высокий, очень худой, с тонкими чертами его крысиного лица. Молодой человек лет двадцати, тихими, неспешными шагами измерил скромно, но со вкусом убранную прихожую, местного мэра города Гамельн. Остроносый профиль прикрытый, с таким же острым козырьком, шляпой, лишь слегка показывал хищные серые глазки нежданного гостя. Молодой человек, эксцентрично и даже вызывающе одетый, словно кровавое пятно контрастировал с пейзажами местных улочек. Серые, крысиные домишки, жители, словно пушистые зверьки выглядывали из окон-дырочек своих домов-сырных кусочков. Вся атмосфера этого мрачно-тусклого городка навевала очень неприятные ощущения грязи и подлости. Это читалось почти во всем. Начиная от интерьера домиков, заканчивая самими жителями Гамельна. Молодой человек неприятно поморщился от гнилого запаха чего-то невидимого человеческому глазу. Словно болотная тина наползала на каждый уголок этого убогого городка. Разило мертвечиной и плесенью, несмотря на чистые, приятно вылизанные улицы, коих в Германии насчитывалось не так много. В этом месте было что-то недоброе, дикое и не человеческих рук творение. Туман подобно дыму от костра закрывал крыши домиков, оставляя взору глазища окон, из которых выглядывали местные жители. Они с опаской смотрели на пришельца из чужих земель, внешний вид которого был столь же неуклюж, как и пугающе ярок. Молодой человек натянул козырек шляпы на лицо, по самый свой длинный нос, чтобы скрыться от взглядов жителей крысиного городка. По правде говоря, Феликс, тот самый молодой человек, словно кот-крысолов чуял запах своих будущих жертв. И был как никогда прав. В городишке происходили страшные действия, напасть, от которой было не спастись самому, ни свое хозяйство. Крысы, полчища мерзких тварей огромными стаями шарили по домам, лазили всюду, и везде где вздумается. В поиске пропитания не скупились отведать и фермерской животинки, хищно нападая на свиней, кур, да и жрали как саранча все, что могли бы прогрызть. Запасы зерна, хлеб, мясо, даже новорожденных младенцев приходилось прятать от обезумевших от голода тварей. Жители города бились в панике, пытаясь спрятать хоть что-то, уберечься от голода и прочей заразы, что переносили на себе пушистые зверьки. Мерзкий писк их, шорох, лысые хвостики, стук маленьких лапок доносился буквально отовсюду. Лишь пройдя чуть поодаль от главных ворот можно было увидеть какая, вакханалия творилась в центре города. Река серого живого потока лилась словно сильный ливень, превратившийся в бурную реку. Теперь было понятно, от чего жители Гамельна так спрятались по своим норам-убежищам. Молодой человек беспрепятственно шел, слыша хруст ломающихся крысиных спинок, несчастный визг и легкое покусывание о ноги. Животные явно стали ослабевать толи от заканчивающихся припасов съестного, толи напротив слишком сильно расслабившись на таких щедрых угощениях, что недовольно отдавал им Гамельн. Крыс было просто бескрайнее множество. Большие и маленькие, молодые и взрослые особи, все смешалось в единую серую массу. И лишь поступь ярко красных ботинок оставляла кровавую дорожку из трупиков животных. Процессия странного молодого человека и его умерщвленных под весом того, крыс, двинулась прямиком к дому мэра. Феликс знал о несчастье настигшем жителей мрачного городка, но до того ему не хотелось ступать на эту дорожку чего-то неизвестного, что тот долго оттягивал свой визит в это место. В узких кругах паренька знали, как искусного дрессировщика, нелюдимого, слегка хмурого и странноватого бродягу. Зарабатывал он на жизнь за приличное вознаграждение избавляя своих клиентов от надоедливых им существ. Примечательно, что специализировался тот не только на крысах, но и других видах созданий. Никто не знал откуда взялся молчаливый паренек, кем будет и как обрел силу подчинять себе целые стаи всякой нежити. Молва о ловком крысолове текла неохотно, тягучей медленной ходьбой. Сам же молодой человек, лишь заполучив свое, быстро удалялся словно и не было того вовсе. Юноша был окружен флером таинственности и зловещей дымки, что хвостом или тенью ходила за ним по пятам. Крысолова недолюбливали. Он был странным и неприятным в общении, коего вовсе и не было, заканчивался монолог заказчика и исполнителя лишь договоренностью суммы и сроком выполнения. Ни слова, ни лишнего жеста парень не делал. Толи был немым, толи претворялся таковым, для каких-то своих, лишь ему одному известных тайн. Сам же Феликс, до жути не любил внимания к своей персоне, что в совокупности с вычурными одеждами выглядело странно. Он не был лишен дара речи, вернее изрекался тот лишь на своем важном, как продолжение правой руки, инструменте. Мелодия, звуки, собирающиеся в ноты и составляющие слова, были далеко не всем различимы, разве что мастерам, что знали тайны магических предметов и имели дело с похожими на его флейту вещами. На своем пути Феликс повстречал таких не многое количество. К тому же тот работал в одиночку и соратников не посвящал ни в какие свои дела. А водиться с магами и колдунами тот не любил больше чем внимание к себе. Эти люди вызывали у него странные, смешанные чувства. Он понимал, что в чем-то они похожи, ибо тот сам был в некой степени маг, только обращаться умел лишь с одним инструментом, что достался от покойного учителя. Феликс и не помнил, как проходили его юные годы, старый маг взял мальчика совсем юным, обучил некоторым знаниям, но спустя время бесследно исчез в пламени инквизиторского костра. В богобоязненной Европе не любили подобные практики. Да и страх перед неизвестными силами, в разы превышающие человеческие, были веским основанием для жестокой казни всех, кто замешан в колдовстве. Юноша остался один в ветхом доме, наедине со своими проблемами и сомнительным успехом на будущее. Но, на счастье юного крысолова тот был взят под опеку старой ведьмой. В тесном мире магии и всех, кто был причастен к ней, нужно было оставаться верным друг другу. Иначе не миновать жестокой участи взбесившихся фанатиков, жаждущих чужой крови. Старуха смогла обучить юношу важным навыкам, но взамен на дар, забрала его язык. Мальчик был чрезвычайно хорош собой в совсем юные годы, а мелодичный детский голос манил своим очарованием. За все нужно платить, все имеет свою цену. Выучил за немногие годы своей жизни паренек. И он следовал своему принципу по жизни, всегда забирая свое, либо беря нечто большее чем деньги. Его помимо финансовой независимости тяготила тяжесть одиночества и пустоты глубоко внутри тщедушного тела. Ласка женского тела, манящего желанного, он хотел обладать чем-то, что было важнее денег, жизни, свободы. Но все его тщетные попытки найти своего человека проходили сквозь пальцы. Если заказчик не мог оплатить работу, то молодой человек вдумчиво оглядываясь по сторонам соглашался на более выгодную обоим сторонам плату. Красивые дочери бедняков, что продавали себя и свою любовь тем, кто готов был помочь в трудную минуту. Помощь чья была, совсем иная, на которую способен обычный человек. Но вкус любви не насыщал и горьким осадком слетал с тонких губ крысолова. Ему не нравилась эта игра в любовь. Это было фальшивой и неправильной платой, подделкой. Тот не знал, как следует вести себя в обществе, порой тому казалось, что иные существа, чем люди, понимают тонкую натуру его больше, чем он сам. Может так оно и было, но с каждым новым городом Феликс все больше убеждался в своей ненависти к людям и трепету к будущим его жертвам. Крысолов переступил порог дома и чуть помедлил делать шаг. Но было уже поздно, за спиной долгая дорога в этот чертов Гамельн. Отступать нельзя, он должен получить за работу щедрое вознаграждение и убраться прочь от неприятных тому жителей. Человек в простом, но красивом костюме радушно поприветствовал гостя. Разговор не клеился, возникала неловкая тишина и слова, исходившие из уст полноватого, с чуть заметной лысиной, человека разбивались о безразличие собеседника. Смекнув о недуге странного гостя, мужчина сладковато улыбаясь заверил того в доброй цене за оказание помощи городу. Молодой человек слегка кивнул и жест был воспринят как согласие. Не мешкая, парень, выйдя на главную улицу Гамельна притянул к губам инструмент. Мелодичная песня, словно гипнотизировала грызунов, не в силах сопротивляться которой, вела на верную смерть. Торопливым шагом парень шаркающей походкой направился к озеру, пройдясь вдоль берега и запрыгнув в лодку, заботливо оставленную кем-то из местных. Серые спинки заполонили всю окрестность, уходя бесследно под воду, навеки засыпая на дне своей могилы. Молодой человек исполнил свое поручение, плата должна была окупить его старания и труд. Но при недовольно скорчившейся физиономии некогда приветливого человека, узкое лицо крысолова вытянулось еще больше, от недоумения и постыдного разочарования в собственном успехе. Он был почти уверен, что это не более чем глупая отговорка, и ему оплатят свои услуги, но ни денег ни чего иного предложено не было. Более того, жители крысиного городка сами, словно огромные человекоподобные крысы ощетинились на музыканта. С криками и руганью тот был выгнан за пределы города. Лютая злоба и ненависть заполонила душу и без того не отличавшегося теплотой сердца молодого крысолова. Глаза его наполнила жажда мести, крови и отчаяния в лицах мерзких, неблагодарных сельчан. Худая фигура крысолова возвышалась над ничтожностью сущности жадных тварей, кем были эти люди. Цена не превышала работы, он был честен с собой и своими клиентами, но так позорно отмахнуться от спасителя, словно тот назойливая муха… Горячая кровь хлынула по венам гонимая ледяным сердцем молодого человека. Лишь лютая злоба охватила его разум. Он стал подобием самого зла, что без капли сочувствия и сострадания желало выпить слезы обедневших горожан. Они поплатятся за свою жадность, и отнюдь не златом. Страсть и жажду крови было не унять у пылающего ненавистью, оскорбленного до костей крысолова. Он потерпел поражение, плевок в лицо, издевку со стороны горожан. Зубы до скрипа сжались и злобный взгляд охватил пока еще живой Гамельн. Где слышались смех и детские голоса, где царила радость и покой. Недолго. Снова мелодия, снова крысята на двух лапках как завороженные идут в свою братскую могилу, бесхвостые, но очаровательные крысята, так горячо любимые своими жадными родителями. Деньги оказались дороже, безголовым, напыщенным жирдяям, чем их родные дети. Но зато долг был уплачен сполна. Более не слышались радостные крики и песни, лишь плач и проклятия сыпались из уст неблагодарных жителей Гамельна. Осиротевшие дома вновь уныло смотрели на пустые улочки. Солнце не трогало этого города, более не было в нем жизни на долгие годы. Лишь серость и мгла поглотила прожорливых сельчан. Хрупкие жизни покоились на дне озера, вместе с главной напастью города, бок о бок лежали детские трупики. И все золото мира не смогло бы унять боль и отчаяние обезумевших от горя родителей. А крысолова и след простыл. Странная картина предстала бы перед тем, кто наблюдал безумное шествие толпы маленьких детей. Совсем несмышленых и тех, кто постарше. Ведомые неведанной силой, звуками, завораживающими сознание и волю маленьких пленников, они, повинуясь судьбе шли на казнь. Во главе шел молодой, долговязый человек, в очень странной для этих туманно-серых мест одежде. Кроваво-красным пятном он шагал впереди, зазывая детей по пути верной гибели. Но юные души и не подозревали о злых намерениях крысолова. Музыка, струящаяся из чертово инструмента, словно вино из кувшина лилась и заполняла детские головы неведомым желанием подчиниться воле своего палача. Что-то невидимое тянуло каждого за тонкую ручку, и все они, ведя безобразный хоровод смерти, с плясками и смехом шли по пути крысиного короля. Детский голосок все дальше и дальше уходил в пространство без времени, жизни и чего бы то ни было еще. Смерть холодными щупальцами воды охватывала душу каждого осужденного. Заполняла маленькие легкие, заползала в уши, ноздри, рот, утаскивала на дно, сопровождаемая злощастным мотивом флейты. Последние вздохи остались на поверхности земли, а дно эшафота заполнялось неисчислимым количеством трупиков, которым суждено было хорониться там, во веки. Феликс закончил свой концерт, он злорадно ухмыльнулся и по виду его довольной физиономии было ясно, что тот ни о чем не сожалеет. Его работа была щедро вознаграждена, горожане Гамельна сполна заплатили, да не чем-нибудь, а живыми душами, эмоциями, радостью, смехом и биением кровоточащего сердца. Более места ему в этом крысином городке не было. Человек в ярко-красных одеждах направился куда-то в сторону нового, еще не известного дела. *** Худые плечи содрогались при каждом ударе жесткой, как металл, плетки. Белая спина окрасилась к красный, полоски ран изрисовали некогда красивое тело своими уродливыми следами-шрамами. Палач с нескрываемым удовольствием хлестал голую, беззащитную спину молодого человека. Если бы он мог, то непременно закричал бы от ужаса и боли, что волною накрывало его разум. Он будто знал, что все так и будет, знал, что не сможет избежать наказания, но надеялся, что неведомая сила, ранее охранявшая его, заступится и в этот раз. Но этого не произошло. Его ангел, или демон-хранитель словно отвернулись от тщедушного тела Крысолова. Вид его был потерянный и жалкий. Как ребенок тот был беззащитен и слаб. Кости выпирали и топорщились под тонкой белой кожей, что уже слезала с еще живого Феликса. Мысли путались в голове, и заплетались крысиными хвостами, не давая возможности нормально думать и существовать. Удар за ударом, теплая кровь ползет по коже. Обжигающие нити плетки лижут спину, еще немного и он упадет в обморок. Удар еще один. Тишина. Неужели его пытка закончилась? Сколько он промучился? Час, день, или неделю шла эта экзекуция. Парень не мог сосчитать и примерно сколько плетей ему вынесли от главного палача королевства. Это огромный монстр был безжалостен и беспощаден. Верно, как и сам Феликс, когда еще был Крысоловом. Невольно нагрянули воспоминания минувших лет. Он бы еще совсем молод, лет пять назад это произошло, кажется. Мертвые смотрящие в никуда глазки уставились на лицо Феликса. Наполненный личинками и чем-то мутным, верно тиной, рот в беззвучном крике раскрылся и из воды стали выползать уродливые, обезображенные разложением и поеденное рыбами морды. Уже невозможно было различить в них когда-то бывших детей. Только мясо, свисающее с маленьких скелетиков давало призрачное очертание детского тела. Толпы оживших утопленников выползали из темной, бурой от воды и поднявшейся со дна тины, смешавшейся с кровью толи утопов, толи самого Крысолова. Жар, невиданный до этого ужас охватил парня. Он пронзительно завопил, поражаясь своему же голосу. Живому, звучному, красивому и выражающему неподдельный страх. Он отпрянул от воды, от уродливых тварей, полз куда-то назад, ноги не хотели держать ослабленное тело. Слезы покатились по бледному худому лицу. Он кричал и молил о прощении, но мертвецам были не слышны его мольбы. У них давно прогнили глаза, уши, языки, внутренности. Они были ведомы лишь жаждой мести, крови, своего вознаграждения за смерть невинных душ. Толпа оживших мертвецов неспешно направлялась к вопящему от ужаса Крысолову, сейчас он почувствовал себя в теле крысы, которую вот-вот разорвут на маленькие клочки, стая озверелых котов. Язык невольно зажался между зубов, и Феликс почувствовал сперва жгучую боль, затем солоноватый привкус крови во рту. Он что-то выплюнул. Это был его собственный язык. Больше он не мог произнести ни звука. Лишь немой ужас охватывал его вновь и вновь, видя, как мертвяки топчутся рядом с ним и никто из тех, не хочет начать первым. Они наслаждаются его уязвимостью и страхом, промелькнуло в голове Феликса. Как и он сам, тогда, в Гамельне, испытывал удовольствие от вопля и плача доносившегося из проклятого города, что посетила смерть. От раздумий его отвлек один мертвяк, которому, видно надоела эта возня и тот поднеся свое зловонное рыло к глазам парня, впился зубами, разинув пасть, в лицо Феликса. Боль, теплая кровь и жар смешались воедино. Он зажмурил глаза, слыша уже где-то вдалеке завывания мертвяков, их лай и скрежет цепей. Какие-то голоса, звуки металла, бульканье и дикий гогот. Мокрая ладонь мертвяка странно прижалась к огненному лбу парня, она ласково по-отцовски погладила его пылающее лицо. Мокрые капельки сползли по вискам, щекоча кожу. Холодная рука, спустилась к оголенной груди и так же принялась поглаживать, убирая жар и доставляя такую желанную прохладу, измученному телу. Наваждение исчезло, страх стал понемногу отступать, на смену боли пришло чувство спокойствия и легкая сонливость. Парень чуть раскрыл глаза. Перед ним наклонившись почти вплотную нависло красивое, хоть и измученное молодое лицо. Парень, чьи волосы аккуратно спускались с плеч, глаза, голубые как лазурное небо, а розоватые губы растянуты в добродушной улыбке, тихо спросил. — Ну как ты? Уже лучше? — голос мягкий, молодой, бархатный и красивый. Таким голосом Феликс хотел бы обладать, если бы мог говорить. Молодой человек, что навис над парнем продолжал свои нехитрые движения холодной, мокрой тканью белого, позолоченного по краям платка. Что-то знакомое было в этих чертах. Прекрасное, очаровательное, благородное. Феликс слегка кивнул, на что парень одобрительно продолжил успокаивающе убирать жар с изможденными пытками молодого человека. — Я Чарминг, ты наверно меня не знал лично, но я довольно известный в этом королевстве… Был. — парень как-то странно проговорил эти слова, словно то был текст, что нужно запомнить и в определенный момент сказать более уверенно. Но не получилось. Чарминг. Как же не знать. Первый красавец во всем королевстве, сын Феи Крестной, известной волшебницы и бизнес-леди, кстати, что с ней стало… С последнего своего дня на свободе Феликс лишь запомнил, как… Воспоминания накатили вновь. Тот рыжий бес, что на троне смотрелся так несуразно, карикатурно, смешно. При первой встрече его за пару лет, тот немного изменился, стал серьезнее что-ли. Но каждый раз заходя во дворец, Феликс всеми силами сдерживал смех, видя этого шута. В воображении Крысолов рисовал того в ярком кричащем о своем незавидном положении костюме, колпаке, и эти забавные ботинки, что лишь более добавляли смеха в призрачный образ карлика. Будто Король Гарольд решил повеселить публику и на день посадил на трон своего придворного шута. Настолько нелепо карлик выглядел в образе правителя. Но если бы Крысолов только знал, какие последствия ожидают всех подельников этого лже-короля, то ни за какие деньги не согласился бы участвовать в этом шоу цирка-уродов. Причем не только физических, но и моральных. Эта крысиная морда, словно знал, что пойдет на дно не один, а прихватит с собой компанию, и все они словно бесы будут изгнаны обратно в ад. В котором сейчас и находятся бывший Крысолов и бывший принц Чарминг. И все же парень не знал обо всех тонкостях сделок шута, и что стало с королевством в реальном измерении, как складывается жизнь обычных людей, огров, и королевства была известна наверно лишь тем, кто на поверхности, и шуту. При мысли о последнем Феликс скривился, но не только от неприятных эмоций, но и от жгучей боли, охватившей худое тело парня. Чарминг виновато потупил взгляд, будто это из-за него Феликс испытывает боль, но продолжил врачевание нанося на раны какую-то мазь. -… — Крысолов хотел что-то сказать, но вспомнил что не может. Губы скривились, рот был чуть приоткрыт, флейты конечно рядом не оказалось. Он так и не смог привыкнуть к своему недостатку. Чарминг заметил движения в лице Крысолова и неуверенно спросил: — Больно? Извини, это пройдет, мне тут лекарство дали, скоро должно подействовать, сама Король Артур распорядился чтобы заключенным был должный уход и смертность снизилась. Сама доброта, представляешь. — на последней фразе Чарминг почти выплюнул слова. Недовольство не исказило красоту парня, но отвращение к королю читалось как открытая книга. Почему Чарминг так не любит короля Артура парень не знал, да и желания, с возможность спросить, не было. Какой был принц Чарминг Феликс, понятное дело не знал, но если бы был знаком с тем гораздо ранее дней, проведенных в темнице, то заметил бы как изменился тот. Не сказать, что бывший потенциальный король стал до неузнаваемости другим, но жизнь взаперти, при виде картин не для слабонервных дала о себе знать. Это смирило эго парня, тот стал более мягким, словно рассыпались его блестящие доспехи и тот оказался совсем безоружен рядом с огнедышащим драконом в лице судьбы. Почему Крысолова подсадили именно к экс-принцу королевства было непонятно, но возможно молодой человек отличился добродушностью помочь израненному Крысолову и мешать благому делу никто не стал. Да и какая разница если Феликсу сейчас ничто не угрожает, а его сокамерник помогает избавиться от боли, съедающей тело. — Меня иногда тоже плетьми стегали, знаю какого это. — словно прочитав мысли больного произнес парень. — А ты ничего так крепкий, хоть и дохляк на вид, тебе десять плетей по всему телу прошлись, и ничего живой. Хоть и потрепанный немного. — Чарминг слегка улыбнулся, добродушно, без злобы или сарказма. Десять плетей, а казалось, что с него всю кожу живьем содрать хотели. Неудивительно, что болит почти все тело, видно палач не задумывался куда бить и с какой силой. Более всего пришлось на спину и грудь, одежда, почти в клочья разодранная клочками свисала и присохла к запекшейся крови и разгоряченному телу. — У тебя жар был, хоть не заболел бы чем. Здесь болеть нельзя, хоть и ветер ходит как у себя дома. — Чарминг вновь улыбнулся, не зная сам зачем, продолжив монолог. Он все так же аккуратно, тонкими пальцами проводил по начинающему охлаждаться молодому телу парня. Неудивительно, что Феликс увидел тот кошмар, после нехилой порки, такого вполне стоило ожидать, благо хоть все наконец закончилось. — Ты здесь совсем недавно, неделя всего прошла. Может ты и не помнишь, что с тобой было, но тебя как побитую собаку привезли сюда, палач неплохо потрепал. Вот слег ты, как видишь. — парень вновь заговорил, уже отпрянув от лежащего на соломе Крысолова, и прислонившись спиной к каменной стене. Он чуть ссутулился, опустив взгляд в пол. — Я тут давно уже. Не знаю сколько. Не считал. Зачем нужны день или ночь, если мы здесь навсегда. — бесцветным голосом сказал парень, глядя куда-то в пустоту. При слове «навсегда» у Крысолова пересохло в горле. Это прозвучало как приговор. В общем так оно и было. Парень не помнил, как прятался от королевских «псов», шныряющих и пронюхивающих каждый сантиметр земли. Как пытался сбежать из лап стражи, как его судили, и вообще он мало что хотел бы вспоминать о днях после сокрушительного фиаско своего работодателя. Жизнь превратилась в комок грязи и жить вечно прячась, вздрагивая от каждого шороха, совсем не хотелось. К тому же, при первой встречи Крысолова и «псов» люди в доспехах безбожно сломали флейту, единственное оружие парня. Какое-то заклинание произнес главарь, магический инструмент затрещал в руках того как сухая ветка, и согнулся жалобно пополам, треснув, как переломанный крысиный хребет. — А ты может знаешь, что тут происходило? А? Мало того, что какой-то черт, все верх дном поставил, фабрику моей мамы, она Фея Крестная, ну была когда-то… — парень тяжело вздохнул. — Толи закрыл, толи продал какому-то магу из Европы, я сам не знаю толком как он эти штуки проворачивал, но погорел на этой идее не хуже меня. — Чарминг уже не скрывая злой иронии ухмыльнулся. Видно ему и прямь хотелось с кем-то поговорить, хоть собеседник был нем как рыба. — Ну и потом началось, нам с мамой пришлось в другое место уезжать, вообще хотели на Запад податься, только не успели. Эти сволочи убрать хотели меня и ма. Ну, ведьмы в смысле. — Чарминг словно для неразумного ребенка пытался разжевать всю информацию отчасти которую знал и сам Крысолов. — Они с ним в одной упряжке были вроде, только вожжи держал сам этот черт рыжий. — тот скривился, похоже, что все в королевстве уже люто ненавидели того «черта». — Фиона уже сама успела спастись из башни, не знаю, как, но, смогла. Королевство захватил этот. Еще какой-то герцог, или лорд, казнен был, под предлогом дурацким не знаю каким. Убили его в общем. Земли себе прибрал бес этот, а потом и прям война без противника развязалась. Голод наступил, люди как с ума сошли все. Мне вообще пришлось скитаться где попало. Словно иллюзия какая-то, параллельный мир что-ли. Потом все на место встало, но не совсем только. Я ж не волшебник не знаю, как это там у них происходит, но как раньше все стать уже не может. Это парадокс времени, пространство мол, имеет разные варианты событий, если переставить некоторые детали, получился совсем иная реальность. Я мельком от людей слышал, что тот затирал на суде. Но разница то какая. Если все равно сидеть нам здесь хоть в этой жизни, хоть в другой. — Чарминг закончил нервно, выдохнув пар. Температура в камере была низкой. Очень. Но парень будто не чувствовал холода. Привык верно. Из короткого и несодержательного рассказа Чарминга Крысолов понял лишь, что надежды на хороший исход нету. Они умрут либо здесь от истязательств стражи, либо от болезни, холода, чего-еще. Немощная злоба и жажда растоптать эту крысу, что сковала цепями всех, кто был так или иначе причастен к преступлениям в этой, другой вселенной, неважно, лишь глухими стонами отзывалась в голове парней. Злиться уже не было сил. Да и на что злиться было непонятно. На кого, тоже. Каждый был сам виноват в своих действиях. Они добровольно подписали себе приговор. А все это сделки, на которые уговаривал шут, были подписаны рукой его клиентов. Крысолов был в их числе. Он был обязан рыжему, обязан своей волшебной силой. Но погружаться вновь в пучину тех времен совсем не хотелось. Лучше бы Феликс никогда не встречал, пусть совершенно случайно, того странного человека. Лучше бы ему вообще никогда не становиться Крысоловом. Но искать виноватых было поздно. И совершенно не нужно. Боль от жгучей плетки стал почти незаметна, верно и прямь лекарство что давали из верхнего мира, именно лечило, а не калечило. Холод стал чуть ощутимее, но не заставлял содрогаться худые обнаженные плечи. Взгляд Феликса устремился на Чарминга. Тот сидел на полу, облокотившись на холодную стену, голову чуть приподнял, выставляя на показ тонкие черты лица, заметно исхудавший, тот обрел что-то не уловимое, очарование которое хотелось бы ощутить кожей. Прижаться к нему, обнять. А может виной всему холод, что стал щипать голую грудь и спину Феликса. Хотелось ощутить вновь тепло человеческого тела. Почувствовать себя в безопасности. В спокойствии, побыть ребенком. Парень привстал на локтях, затем опираясь на ослабшие руки подполз к Чармингу. Тот прикрыл глаза и неровно дышал, выпуская клубы пара. Волосы отрасли до плеч. Мягкие, шелковистые, золотые как колосья пшеницы. Они аккуратно спускались и маняще просили прикоснуться к ним. На подбородке слегка заметна щетина. Ему это придает немного брутальности, граничащей с женской красотой. Не удивительно, что его назвали Чарминг. Ему бы сейчас в чистую, красивую одежду, что подчеркнула бы стройную фигуру, миловидную принцесску под руку да на пышный бал, где музыка, танцы, веселье, бокалы наполняются шампанским, а вокруг царит лишь веселье и радость, смех и улыбки. А не гнить в этой холодной, одинокой, темной словно пасть огромного кита, камере. Тьма будто была живой. Крысолов подметил это и невольно подумал, что наверно так люди и сходят с ума. Когда сперва таращатся в темноту, а она начитает заглядываться на тебя. Тьма будто дышала, улыбалась, говорила, очень-очень тихо. Женский голосок напевал незамысловатую песенку, тьма протягивала свои уродливые руки, она затаскивала к себе. Крысолов моргнул. Он и впрямь начал что-то видеть. Тысячи лапок потянулись к нему. Голос стал реальным, он сходит с ума, а может уже сошел. Сидит тут один в камере, а рядом с ним уже давно разложившийся труп какого-то человека, без имени и памяти о нем. К руке притянулось темное, живое, жуткое. Нечто стало ползти по его белой коже, и ничего хорошего это не сулило. Вдруг пронесся вполне реальный, живой голос Чарминга. — Не смотри на нее. Она чувствует твой страх, ей этого и надо. Темнота живая, как-бы то странно не звучало. Местные говорили, что эта материя из душ умерших людей. Женщины, мужчины, дети, все негативные эмоции, боль, страх, отчаяние, все это слилось воедино, и тьма наполнилась этой мерзостью, обрела свой разум, стала живой. Не обращай внимания, ты привыкнешь со временем. Она не причинит вреда, просто жутко немного, но это по началу. — парень говорил это с закрытыми глазами, он словно видел и слышал мысли Крысолова. Верно так и должно быть, когда оказываешься в подобных местах. Он здесь уже немало, как он говорил. Лучше его слушать, мало ли. Крысолов смиренно повинуясь перевел взгляд с темноты на Чарминга. Прошелся взглядом по жилистой шее, кадык красиво выпирал, акцентируя на венах, ползущих по шее парня. Как в человеке может умещаться столько разных черт? Женственная красота и брутальность, нотки элегантности с рыцарской храбростью, аристократ по-ошибке оказавшийся в этом забытом богом месте. К нему хочется прикоснуться, приобнять. Феликс, не сдерживая свой порыв нежности притягивается обнаженной грудью к парню. Как собака кладет голову на плечо того. Чарминг лишь слегка улыбается уголками губ, глаза его все еще закрыты. В ответ, тот приобнимает парня. Замерз видно, на нем ведь почти ничего нет, так и околеет совсем. Чарминг очень ласковый, приятный, добрый. Феликс не знал его до сегодняшнего дня. Может оно и к лучшему. Тот прижимается всем телом к поджарому, но гораздо большему чем сам Феликс парню, и укутываясь в этих братских объятиях уходи в сон, на это раз без кошмаров. Ветер воет в трещинах здания, наверху люди может спят, а может там уже день, или вечер. Тепло или дождливо. Это не важно для жителей подземелья. Они словно крысы, голодные, больные, вечно мерзнущие и злые, но совсем обессилившие. Кто-то сегодня умрет, некоторые будут здесь и после смерти. Неважно уже ничего. Эта новая реальность для двух узников крысиной клетки. Первый некогда был почти королем, второй лишь выполнял за вознаграждение мелкие преступления. Хоть убийство детей нельзя назвать «мелким». Первый купался в лучах славы и роскоши, второй выживал как мог. Белая красивая до безобразия крыса, с пушистой шерсткой, мягкой, лоснящейся, вторая дикая крыса, снующая по дождливым городишкам, везде куда приведут ее ноги-лапки. Оба оказались на самом дне пищевой цепочки. В этом месте все равны. И каждый видит в своих беспокойных снах прошлую жизнь. Или лишь наблюдает прозрачные картинки чего-то напоминающего сон. Здесь нет времени, пространства, света. Здесь лишь непроглядный холод и тьма. Верно, живые это и называют-смерть.