hit it until you break it

Авантюрин трется щекой о пахнущие якобы альпийской свежестью простыни, согнувшись в три погибели на коврике у кровати. Как пес, верно ждет пробуждения хозяина, чтобы тот приласкал и накормил, а после вывел на утреннюю балконную прогулку. — Давно так сидишь? — голос Дока хриплый и ниже обычного ото сна, обволакивающий уши. — Около часа. Не знаю точно, — скоропалительно отвечает Авантюрин. — Прелесть, — удовлетворенно дергает уголком губ Док, а после — протягивает руку, подцепляет металлическое кольцо и дергает уже за ошейник. В его объятиях, как всегда, жарко. Кожу печет дискомфортом, она будто покрывается набухшими ожоговыми волдырями, которые беспечно вскрывают, прокалывая, выдавливая экссудат и стимулируя распространение воспаления. Превращая тело в огромную рану, справиться с которой не под силу ни одной заживляющей мази. Эта боль — Авантюрину непривычная, не вызывающая удовольствия. Но он стоически терпит, потому что Док расслабленно прикрывает глаза и негромко бормочет: — Я пока не хочу вставать. Полежи со мной немного. Авантюрин глухо угукает и недолго барахтается в одеяле, пытаясь устроиться так, чтобы не отлежать неестественно согнутую под боком руку и не свариться заживо. Для охлаждения выпрастывает ноги, подгибая в коленях. Запрокидывает голову назад, спасаясь от удушья и потягивая носом относительно свежий, а не раскаленный до предельных температур чужой грудью воздух. Лицо Дока безмятежное, без тени холодной отрешенности и скуки. Красивое, будто написанное нейросетью по витиеватому запросу. Со строгой линией переносицы и аккуратными крыльями носа, острым подбородком без намека на ночную щетину, тонкими губами с выраженной аркой купидона, низко посаженными бровями и отчетливо выступающими скулами. Авантюрин смотрел на это лицо бессчетное количество раз, но будто никогда не видел. Он тихо хихикает, зарываясь носом в подушку. Выходит все равно достаточно громко — Док тягостно вздыхает и, толком не открывая рот, сквозь зубы выплевывает: — Сейчас опять займешь место на коврике. Назови достойную причину, которая оправдает тебя. — Просто подумал, что мы почти похожи на конвенциональную парочку. Позднее утро, объятия, любование вашей разморенностью. Идиллическая картина из среднестатистического ромкома. — Не буду просить прощения за то, что все совсем не так, как ты представлял, когда соглашался на мои условия. Не нравится — знаешь, где выход. Тебя никто не держит. — А мне от вас ничего и не нужно. Просто делюсь наблюдениями. И вы лукавите — держите меня прямо сейчас. Док поднимает перекинутую через талию руку. — Одно твое слово — и ты свободен. — Не хочу, — произносит Авантюрин, возвращая ладонь на прежнее место.

***

Закрывая глаза, видишь темноту. Или мельтешащие серые помехи, как на экране телевизора, который перестал ловить сигнал. Реже — зеленовато-белесые вспышки, если с нажимом потереть глаза. Другие цвета появляются на внутренней стороне век при большем количестве условий. Желтый, оранжевый, красный — если обратиться к солнцу или люстре под потолком. Синий, фиолетовый, розовый, да и в принципе абсолютно любой — если подставить лицо к соответствующей неоновой лампе. Авантюрин видит радужную бензинную лужу под плотной светонепроницаемой маской. Цвета растекаются кляксами, чья насыщенность то нарастает, то ослабляется, словно кто-то подкручивает значения в фоторедакторе. Дымчато-розовое облако становится вырвиглазно-фуксиевым. Изумрудно-зеленый всполох мрачнеет до неприглядного серого. Авантюрин концентрируется не только на визуальных изменениях. Он обращается разом во все органы чувств, что не зрение. Поразительно остро ощущает сокращение мышц: они растягиваются, принимая внутрь очередное небольшое яйцо с жидкостью, и смыкаются, утягивая его к остальным. Их вроде бы уже четыре, хотя кажется, что целая сотня — заполненность и давление не сравнятся ни с чем, уж тем более членом. — Для начала остановимся на пяти, — говорит Док. Вопреки словам между ягодиц тычется что-то еще, такое же упругое и склизкое от смазки. Из-за кляпа во рту удается лишь плаксиво промычать. Неясный страх сковывает по рукам и ногам, под глазами от соли щиплет натертую маской кожу. — Тш-ш-ш, — успокаивающе шипит Док в самое ухо. — Минут через пять яйца начнут лопаться. Я помогаю тебе ничего не пролить. Ну же, раздвинь ноги шире. Авантюрин слепо ощупывает скованными между собой руками силиконовый стоппер с искусственным круглым камнем, наверняка зеленым, как декор прочих игрушек. Действительно, обычная пробка. Док дает ему время свыкнуться с этой мыслью и странными ощущениями внизу живота. Аккуратно укладывает на спину и почти заботливо подпихивает подушку под голову. Красочность абстрактных картинок, заменяющих ему сейчас зрение, сходит на нет, стоит напрячь мышцы таза. Кажется, Авантюрин слышит, как разрывается истончившийся материал, когда изнутри омывает прохладной водой — по крайней мере, Док говорил, что в яйцах она. Приходится верить на слово, ведь никогда ранее с таким сталкиваться не приходилось — и вряд ли пришлось бы. Авантюрин поводит бедрами из стороны в сторону. Ощущения, как при несварении, только плещется не в желудке, а ниже. Необычно и неприятно. Ноль из пяти — не забыть бы внести в уточнения и исправления в контракт позднее. Давление ладони чуть выше паха срывает с губ тонкий всхлип. Пробка норовит выскочить, опорожняя нутро — удерживать тяжело даже со скрещенными коленями. И выносить эту странную пытку. Авантюрин скребет ногтями туго затянутый кляп, силясь избавиться от преграды и прекратить. Помимо стоп-слова есть стоп-сигналы, но иррациональная потребность воспользоваться им снова не дает отстучать по чужой руке азбукой морзе букву «К». Тире, точка, тире — проще, чем глотать слезы и мысленно молить «хватит-хватит-хватит». Ему ведь даже не больно — так, дискомфортно максимум. Но у первозданного страха никогда нет объяснимых причин — их придумывают потом, рефлексируя пережитый опыт. Док не дает сорваться с места после того, как возвращает зрение и свободу движений. Нависает сверху, пока расправляется с пробкой и снова давит на низ живота. Удерживает за подбородок, пока постельное белье топит смесью воды и лубриканта, а его, Авантюрина, стыдом за испорченный матрас. — Вы… Вы! — он давится словами и эмоциями, которые встают комом поперек горла и не находят выхода наружу. Только и может повторять: — Вы… Вы… Вы-ы! Это не то, как все должно было закончиться. Поцелуй небрежный, больше похожий на дыхание рот в рот. Будто у него паническая атака, с которой иначе не справиться. Авантюрин норовит укусить язык, что так необходительно ему пихают в рот без разрешения. Хотя, в общем-то, они никогда не обсуждали такую возможность, как-то лаконично сложилось негласное правило — без поцелуев. Теперь его, видимо, нет.

***

— Какими были твои отношения? Авантюрин зябко кутается в простынь и облокачивается поясницей на балконные перила. За спиной тихо, на расстоянии пары десятков этажей, гудит вечерняя улица. Мир, далекий от того, что они построили в четырех стенах просторной квартиры. — Вы имеете в виду последние? — В общем и целом, — пожимает плечами Док и затягивается сигаретой. — Никакими, — непринужденно роняет Авантюрин. — Это не ответ. — А что мне сказать, если их не было? — Не верю. Авантюрин прикусывает губу и отворачивается, уходя от требовательного взгляда — теперь он сверлит висок, постепенно подбираясь к ядру черепной коробки. Отношения… Он не лжет, но в то же время недоговаривает. Иногда можно быть с кем-то, не подозревая, что вас связывает нечто большее, чем общение или полноценная дружба. Так работают невзаимные чувства и индивидуальные особенности психики, которая подменяет понятия и выдает желаемое за действительно. Так работало с Келусом, если не работает до сих пор. Авантюрин юлит с ответом, потому что отчасти не хочет принимать реальность — брать ответственность, от которой бегал столько лет, распутывать состоящий из миллионов узлов клубок недосказанностей и совершенных попыток. Потому что он вообще-то пытался — делал робкие шаги, проверяя свои способности строить отношения, и тем самым вселял пустые надежды. Брал за руку в темном зале кинотеатра, спал в одной кровати и неуклюже целовался на продавленном диване в гостиной под несмешное ночное шоу. А потом позорно сбежал, обрубая все концы, которые не собирались кончаться, потому что Келус продолжал цепляться, как репейная шишка — оторвешь, а она прилипнет снова, еще крепче. — Я не состоял ни с кем в отношениях, а со мной — да, — сдается Авантюрин. Небо из-за городской иллюминации светлое и звезд не видно. Не за что зацепиться взглядом, поэтому он снова поворачивается к Доку, встречаясь с издевательской ухмылкой. — Тогда понятно, почему ты так дерьмово целуешься.