hit it until you break it

Невозможно вернуться в прошлое — время линейно, вектор движения направлен в одну сторону, он статичен, его не повернуть. У Авантюрина, тем не менее, получается. Он трогает повязку на глазах. Крепление достаточно тугое, чтобы она не соскочила в процессе. Ткань плотная и не пропускает свет. На всякий случай его голову дополнительно обматывают скотчем — не канцелярским, а специальным, который не приклеивается намертво к волосам, чтобы потом, при отрыве, вырвать их с корнями. Им же скреплены запястья — чтобы меньше брыкался. Финальные штрихи наносятся в полном молчании. Авантюрин прислушивается к фоновым звукам. Дребезжание ламп под потолком, лязг ножниц, шелест чужой одежды, то и дело касающееся ушей неразборчивое дыхание. По Доку в целом всегда было трудно понять, о чем тот думает, получалось лишь строить предположения — правильные и неправильные, раз на раз не приходилось; но сейчас нет ни малейшего представления, что творится в его голове. Авантюрин бы не спросил, даже не будь в его рту кляпа — собьется настрой, попробовать обсудить можно позже. Его укладывают спиной на матрас в углу комнаты. Потасканный, искусственно грязный, лежащий на голом полу — Авантюрин успел оценить обстановку по приходе. Потертый материал ощущается кожей как что-то приятное, и это чувство совсем не вяжется с тем, что должно произойти дальше. Как и то, что Док нежно поглаживает его по щеке после того, как проверяет замки на распорке для ног. — Надеюсь, ты действительно готов, — негромко произносит он. Лишенный зрения, Авантюрин все равно видит, как комната, стилизованная под камеру, наполняется людьми. Их лица стерты, как на фотографиях со спутников для Google Maps — размазанные пятна, по которым не угадать ни разрез глаз, ни ширину переносицы, ни пухлость губ. Абстрактное нечто, существующее в пространстве и не имеющее индивидуальности. Хотя голоса — высокие присвистывания, низкие смешки и сочащиеся ядом приказы — добавляют воображаемой четкости, совсем немного и совершенно зазря. Вся прелесть в незнании, отсутствии ассоциаций и связей с реальностью. Авантюрин падает в бездонную яму, совсем как Алиса в Стране чудес. Тактильные ощущения, инстинкт самосохранения, законы физики — отключается все, что работает в обычное время. Его небрежно ощупывают, щиплют за соски, сжимают шею, стискивают мошонку, проверяют вместимость задницы игрушками, осыпают шлепками и ударами разной степени силы. Вертят им как тряпичной куклой. Всего так много, что ощущения сливаются воедино, невозможно вычленить что-либо. Да и не нужно. Думать — в принципе лишнее, главное исполнять указы, но тело и так реагирует на автомате. Разжать зубы, чтобы вытащили кляп. Распахнуть рот пошире, чтобы член свободно входил и выходил. Подтянуть колени к груди, чтобы было удобнее долбиться. Отдернуть руки и не касаться себя, чтобы не мешать другим получать удовольствие. Смех, не найдя выхода, застревает в горле. От своей натуры, тщательно подавляемой годами, никуда не уйти. Некоторые особенности, как с ними ни борись, не исчезают бесследно, они ждут своего часа, подходящих условий. Разум инстинктивно к ним тянется, несмотря на осознание того, насколько эта тяга болезненная. Это как расчесывать укус комара или сковыривать застывшую сукровицу поверх раны — понимаешь, что будет больно и дискомфортно, но руку не остановить. И какой смысл было терпеть столько времени? Почему только сейчас удалось дать волю порочным желаниям? Авантюрин тонко хнычет — не из-за боли или наслаждения, а из-за невозможности увидеть Дока. Какое у него сейчас выражение лица, заинтересован ли он вообще происходящим или сидит в стороне, увлеченный чем-то другим. Авантюрин силится сосредоточиться на ощущениях — есть ли руки Дока на его теле. Он барахтается в ощущениях, хватаясь даже не за соломинки, а за воздух. И идет ко дну от резкой, простреливающей боли, которая остаточно пульсирует поверх прочих чувств, остается на поверхности — никто особо не заморачивался с растяжкой, его предсказуемо рвут. Некритично, судя по тому, что натяжение мышц не ослабевает и его долбят дальше. Нормальный человек в этот момент назвал бы стоп-слово или показал стоп-сигнал, но Авантюрин не относится к этой категории людей. Он просил максимальную реалистичность, и он ее получает. В прошлом невозможно было прекратить мучения, значит, в настоящем тоже. Все, что ему доступно — сжать кулаки, впиваясь ногтями в мякоть ладоней, и терпеливо ждать, когда безликие изверги соизволят закончить с ним. Каждый толчок кажется адом на земле. С губ не срывается и тихого всхлипа, чтобы не привлекать внимания. Док наверняка дал инструкции, как поступить в случае получения травмы, а определить разрыв не всегда получается без подсказки — кровь можно попросту не заметить. Или же проигнорировать, несмотря на все предупреждения. Встретить среди практиков отбитых на голову садистов, вполне способных на убийство по неосторожности, — не такая уж редкость. И их не отмести глупыми резюме, потому что пока не попробуешь — не узнаешь. Авантюрин падает лицом в сгиб локтя и чуть не захлебывается собственной слюной. Или потом, или смазкой, или спермой — на нем столько всего, что не разберешь. Он откашливается и упускает из виду необходимость сдерживаться. Протяжно-болезненно стонет, вгрызаясь зубами в предплечье. Очевидный промах и очень досадный. — Иду ва-банк. Живот тянет от неожиданной пустоты. Теперь его тела касается только душный воздух, пахнущий всеми оттенками похоти и промокший до нитки матрас. Авантюрин никогда не думал, что услышит стоп-слово от Дока, поэтому оно звучит как гром среди ясного неба, бьет молнией в макушку и расходится зарядом по нервной системе. Никто из присутствующих не смеет возражать. Все отступают, как надрессированные собаки, послушно исполняющие хозяйскую команду. Причем буквально — Авантюрин улавливает сквозняк от открывшейся двери в небольшую комнатку, отделяющую номер от коридора отеля. Все для безопасности клиентов. — Почему? Авантюрин лежит в неестественной перекрученной позе и не пытается устроиться удобнее — затекшие мышцы отзываются еще более хлесткой болью. Рядом с ним опускаются на колени — чужие движения воспринимаются поразительно ясно. Почти противоестественно. Словно они теперь тоже зашиты на подкорке и обрабатывают неосознанно, какими-то скрытыми рецепторами. — Почему? — горячечно повторяет Авантюрин, вжимаясь лбом в обтянутое брюками бедро. — Почему-почему-почему? — Тш-ш, — шипит Док, утаскивая его в контрастно мягкие, по сравнению с произошедшим, объятия. Они не отрезвляют, наоборот, провоцируют неконтролируемый поток слез, который почти не проливается из-за маски и скотча, жжет роговицы солью. — Я приведу тебя в порядок и все объясню. Авантюрин снова позволяет обращаться с собой как с бездушным предметом — таким себя и чувствует. Стеклянным взглядом следит за тем, как Док откладывает в сторону распорки, разрезает скотч на запястьях, обмывает кожу влажными полотенцами, наносит заживляющую мазь на заметные покраснения. Давится воздухом и прикусывает плечо, когда смазанный в ней же палец толкается внутрь — боль острее, чем прежде. — Справлюсь сам. Прекратите, — произносит Авантюрин севшим голосом, отпихивая его руку. — Неужели? — фыркает Док, возвращаясь к своей привычной холодно-язвительной версии. — Да, — уверенно, как он надеется, говорит Авантюрин. Попытка подняться — не то что на ноги, просто сесть — с треском проваливается. К телу некстати возвращается чувствительность, чудится, что на нем нет живого места — ни снаружи, ни внутри. И сил на что-либо тоже нет — их остатки истрачены на мелочные попытки сохранить достоинство и оттолкнуть чрезмерную, такую неправильную заботу Дока. — Постарайся ухватиться за мою шею, — просит Док, поднимая его на руки. Холодная пустая ванна действует как компресс — отдельные очаги боли утихают. Ступни щекочут случайные капли воды, пока Док проверяет температуру в душевой лейке. Авантюрин сползает вниз по покатой стенке, прикрыв глаза и полностью отдаваясь чужой воле. Пускай Док делает, что хочет. К черту все — гордость, желания, объяснения. Авантюрин вязнет в вакууме небытия, заполнившего его от и до. В нем не распространяется звук — и мысли, живущие за счет внутреннего голоса, угасают. Есть только безграничная темнота. В ней появляется тонкий разрез, из которого сочится белый свет и голос. — Ты должен был остановиться. — Кому должен? — еле ворочая языком, отзывается Авантюрин. — Себе, — жестко припечатывает Док. — Но это было именно то, чего я хотел. И вы, — Авантюрин открывает один глаз, щурясь, — лишили меня желаемого. — Значит, ты видишь это так. — А должен иначе? — Определенно. — Тогда расскажите, что же, черт подери, произошло? — Сначала ответь на один вопрос. — Я имею право молчать. Сессия закончилась без моего согласия. — Больше я ничего не буду спрашивать. Это последний раз. То ли серьезность интонаций, то ли неожиданность обещания — Авантюрин заинтригован и слабым взмахом руки разрешает. Док сжимает душевую лейку до побелевших костяшек, на его скулах проступают желваки. — Сколько лет ты находишься в программе по защите свидетелей?