hit it until you break it

Когда Рацио впервые видит его в холле клуба, то думает, что это очередной богатенький мальчик с непомерно раздутым эго. Один из тех, кто изредка устает от своего положения в обществе и лебежения мелких сошек. Желающий хоть раз быть низвергнутым к чужим ногам, подавленным до бессознательного состояния, чтобы прочистить мозги и восполнить баланс сил в природе. Заниматься такими людьми — скучнее всего, считает Рацио. Несмотря на потребность в контроле, они зубоскалят и отчаянно показывают характер, нарываясь и подставляясь под горячую руку. Их приходится ломать. Но процесс слишком простой, все равно что щелкнуть пальцами. Это неинтересно — Рацио переступил через десятки золотых мальчиков и толстосумов постарше. Они приелись, стали безвкусными, раздражающими — надкусить и выплюнуть. А главное — с ними постоянно одна и та же проблема. Свободолюбивые, взрывные и испытывающие непомерное чувство вседозволенности, такие люди неожиданно быстро и сильно привязывались. Пытались вцепиться когтями в голень до кости, истерично обещали любые материальные и нематериальные блага, слезно молили не оставлять их. Утомительная история, пресечь которую иногда не в силах были и правила клуба. Как-то так он попадает в категорию «Надеюсь, никогда не увидеть его среди моих клиентов». Судьба оказывается той еще падлой с дерьмовым чувством момента. Она сталкивает Рацио с ним подозрительно часто — не лоб в лоб, но по касательной. В подворотне рядом с клубом, где часто зависали местные курильщики. В душевых для посетителей, готовящихся к сессии. В тусклом коридоре с десятком дверей, за каждой из которых скрывались чьи-то пороки. Даже в случайной кофейне в центре города, совсем не маленького для того, чтобы считать встречу рядовым, ничего не значащим совпадением. Когда что-то систематически мелькает в поле зрения, начинаешь присматриваться. Любопытство распаляется под воздействием случайно выхваченных деталей. Тремор в пальцах, от которого сигарета дрожит и небрежно роняет пепел на землю. Исполосованная хаотичными линиями шрамов спина, которая выглядит как неумелая работа татуировщика, работающего в стиле геометрического абстракционизма и предпочитающего белые чернила, бессменно выцветающие в болезненный, воспаленный розовый. Отсутствующее выражение лица, которое напоминает застывшую маску, прикрывающую бездонную внутреннюю пустоту. Рацио поступается правилами клуба и собственными принципами, когда выведывает у Искорки крохи информации о странном блондине, ставшем бельмом на его глазу. В распоряжении оказываются бесполезные факты. Постоянник, приходит еженедельно, без пропусков, оставляет приличные деньги как за услуги, так и на чай, из всех сотрудников посещает двух девушек — Топаз и Яшму. Ни с той, ни с другой Рацио не водит дружбу, так что рассчитывать на большее нет смысла — только вопреки логике полагаться на волю случая, благосклонность звезд и гороскоп на последней странице утренней газеты. Если чего-то истово хотеть, желание претворяется в жизнь. И однажды Искорка с плутовской улыбкой вручает Рацио копию анкеты для заочного знакомства с новым клиентом. Сканер не считал все линии, почерк на листах отрывистый, будто в ручке заканчивались чернила, некоторые слова не поддаются расшифровке. Например, кличка, указанная в первой графе: в ней четыре гласных, но каких именно — не понятно. То ли «а», то ли «о», то ли «и» — и что из них не подставь, имя звучит странно, как глупый никнейм для форума. Рацио делает мысленную пометку уточнить, как обращаться к этому двадцатисемилетнему любителю всевозможных игрушек и пет-плея. Возможно, вместе они придумают новую кличку, более простую и не корежащую ничье чувство прекрасного. Однако на первой сессии необходимость в этом отпадает. Он ровным легким тоном просит обращаться к нему максимально обезличено. Не озвучивает никаких особых пожеланий, отдавая полное право выбора. Практика распространенная, но внутри Рацио шевелится непонятное чувство. Детали пазла не стыкуются друг с другом, словно в коробке перемешались несколько наборов и из них не собрать ни одного целого изображения. И все же у любой головоломки должно быть решение. Это непреложная истина, которую воспитывают в каждом еще со школы, если не с детского сада. На ней двигается наука, те же математики, бьющиеся многие годы над доказательством «Последней теоремы Ферма». Рацио тоже оказывается в плену азарта, когда неспешно изучает чужое тело в поисках ключей-подсказок. Оценивает форму и длину шрамов, их местоположение и состояние, прикидывает, чем и как давно они нанесены. Оглаживает впалый живот, мягко и поверхностно, а бедра расчерчивает жестким нажимом ногтей до появления ярко выделяющихся на белоснежной коже красноватых полос. Отмечает реакции — нравится или нет, побежали мурашки или нет, задрожало что-то или нет, сорвалось дыхание или нет. Намеренно придирается, находит бессчетное множество причин для наказания и выводит на эмоции, чтобы вытащить наружу истинный характер. Обычно раскусить мотивацию клиента, найти первоисточник его сексуальных девиаций — не составляет труда. Надави здесь, ковырни тут, поскреби там — и человек распадается на части, как разломанный несмышленым ребенком кубик Рубика. Он — неожиданное исключение. Покорный и услужливый, тихий и осторожный. Будто взращенная кем-то в строгости псина, которая и боится, и безмерно любит своего хозяина. Готовая посвятить ему каждый свой вздох. — Было потрясающе, — в его голосе впервые слышатся эмоции, неприкрытый, искренний и яркий восторг. Рацио оглядывает плоды своих трудов. Некогда белоснежная кожа порозовела, ни единого нетронутого квадратного сантиметра. Правая коленка стесана до крови. Губы тоже искусаны до мяса. Вены на висках набухли и отчетливо выступают. Кажется, он несколько перестарался. — А вам понравилось? — спрашивает он, растирая мокрое от пота и слез лицо ладонью. — Могу как-нибудь прийти снова? — Разумеется, — отвечает сразу на два вопроса Рацио. Потому что его снедает потребность понять. И она спустя долгие месяцы приводит его сюда, в точку, где Авантюрин затравленно смотрит на него исподлобья, сидя в ванной после изнасилования, которое задумывалось как игровое, а оказалось более чем настоящим. — Сколько лет ты находишься в программе по защите свидетелей? — повторяет Рацио. Авантюрин отворачивается к стене, не выдерживая зрительного контакта. Его плечи подрагивают явно не от холода — из душевой лейки на его ноги течет в меру горячая, согревающая вода. Он молчит мучительно долго. Рацио уже собирается напомнить о себе и в третий раз повторить вопрос, как наконец звучит грубое: — Вы и без меня должны это знать, раз докопались до такого. Разве нет? Не нужно быть гением психологии или человеком с выкрученной до максимума эмпатией, чтобы понять — он критически уязвлен. Как если бы ему всадили нож в живот и задели жизненно важные органы — вытащишь лезвие и умрешь от потери крови в считанные секунды. Рацио зачем-то прокручивает рукоятку, увеличивая входное отверстие и усугубляя положение. Перестает видеть границы, нахватавшись дурных привычек. — Тебе было двенадцать или тринадцать, когда удалось сбежать? Спустя три года после похищения? Авантюрин дрожащими руками хватается за бортик ванной и неуверенно, на подкашивающихся ногах поднимается. Предпринимает неудачную попытку бегства — Рацио вскакивает и ловит его, не давая упасть. Кажется, тело Авантюрина становится еще безвольнее и легче, чем десяток минут назад. — Мы закончим этот разговор. Сейчас или позже, но точно сегодня, — настаивает Рацио. — Лучше давай сегодня, — из-за слабости голоса и долгих пауз чувствуется, что каждое слово дается Авантюрину с трудом, — закончим все. Рацио замирает. Он просчитывал все возможные исходы вечера, но такой — упустил из виду, будучи свято уверенным в безоговорочной преданности Авантюрина. Тот так добивался его внимания и благосклонности, что невозможно поверить — всему пришел конец. Сомнений нет — даже уважительное «вы» резко сменилось на панибратское «ты», которое раньше мог использовать только Рацио. — Хорошо, — смиренно соглашается он. Вытаскивает Авантюрина из ванны, устраивает на банном коврике подле нее и бережно укутывает в огромное полотенце. Садится рядом, вытянув ноги и уставившись в стену. Никто из них сейчас не смеет смотреть другому в глаза. — Возможно, ты прав. Нам стоит закончить, чтобы мы не зашли слишком далеко. Хотя, кажется, поздно об этом думать. Авантюрин, подтянув колени к груди и уткнувшись в них лицом, бормочет что-то невнятное. Соглашается, наверняка. — Я не могу оставить тебя здесь в таком состоянии, поэтому придется немного меня потерпеть. Приведу тебя в порядок и отвезу в больницу. Ладно? — Никакой больницы! — у Авантюрина резко крепнет голос. — Но… — Я. Сказал. Никакой. Больницы. — Тогда я отведу тебя вниз, в номер, где ночевали. Он забронирован до завтрашнего утра. Сможешь выспаться. А если захочешь поесть, закажешь на ресепшене по телефону. Авантюрин шумно сглатывает. Его дыхание учащается. Сердцебиение тоже ускоряется — пусть и глухо, но его слышно на расстоянии вытянутой руки. Похоже на выброс адреналина или еще каких катехоламинов. — И ты сразу уйдешь? — уточняет он. — Да. И больше мы не увидимся, — произносит Рацио.