hit it until you break it

Держать обещание просто — достаточно стереть точки пересечений. Рабочие — делегировать задачи подчиненным и выйти из чатов и переписок с компанией-подрядчиком, чтобы наблюдать со стороны. Личные — удалить контакт из телефона и всех мессенджеров, очистить историю маршрутов в навигаторе за последние месяцы и отправить скупую отписку в клуб о том, что торжественного возвращения точно не планируется. Случайные встречи исчезают сами собой. Так всегда и происходит: когда не хочешь с чем-то сталкиваться, оно преследует тебя по пятам, а когда неистово ищешь это вокруг, находишь лишь пустоту. Рацио знает — Авантюрин по-прежнему ходит в клуб, но поймать его там все равно не получится из-за неписанных правил вселенной. Их пути не пересекутся, даже несмотря на возникновение обоюдной потребности — черта пересечена, возврат невозможен. Теперь остается довольствоваться фантомами прошлого — редкими крупицами информации, прилетающими из разных мест. Точнее, отмахиваться от них, чтобы не жалило где-то за ребрами по непонятным причинам. — Видела на днях твоего, — между делом вставляет Топаз, ковыряя мыском ботинка пятно на асфальте. Настойчиво использует неверную формулировку спустя сотни устных и письменных правок. — Видок у него хуже, чем прежде. Как бы не вляпался во что-нибудь. — Не моего ума дело, — безразлично откликается Рацио. Мысленно делает пометку, что пора переходить на формат хоум-офиса, чтобы избавиться от подобных смол-токов в курилке компании — угораздило же среди пары сотен сотрудников найтись человеку, который разделял его вкусы и заглядывал в те же места в свободное время, еще и язык за зубами держать не умел. — Ага-а, — многозначительно тянет Топаз. Строит из себя всеведующую — гуру психологии и провидения. Рацио не входит в число тех, кто поверил бы этому образу — понять того, кто не понял себя, не получится, как ни старайся. Наверное, поэтому с Авантюрином — дебри увечий, подмены понятий и загнанных в Марианский желоб проблем — все случилось именно так, как случилось. — Не заговаривай со мной, если это не по работе, — обозначает границы Рацио и бросает бычок в ближайшую урну. — Так ты только подтверждаешь мои догадки, — смешок Топаз прилетает в спину камнем, не мелкой галькой, а булыжником, который, попади по затылку, способен раскроить череп. — Смени гнев на милость и прими его обратно, пока не поздно. Рацио смотрит на Топаз исподлобья и свысока — настолько холодно, что ее, завернутую в теплое пальто и метры шарфа, передергивает.  — Уже поздно.

***

Звонок в дверь отвлекает от чтения — кого могло к нему принести не то что под ночь, а в принципе? Рацио, за дужку сняв очки, откладывает их на прикроватную тумбочку и трет переносицу. Если за дверью курьер, ошибившейся номером квартиры, то его точно ждет пулеметная очередь нотаций. Изображение на экране, транслирующем видео с камеры наружного наблюдения, заставляет протереть и глаза. Авантюрин за порогом нервно заламывает руки. Он втягивает голову в плечи и тупит взгляд, когда дверь медленно, неверяще открывается. Рацио окидывает его беглым взглядом — по привычке ищет так ответ на вопрос, по-другому ведь не получит. Правила игры изменились, но вряд ли в этом пункте. — Можно войти? — голос Авантюрина надломленный. Это не похоже на последствия неловкости и стыда, скорее, долгих болезненных криков. — Да, — Рацио отступает вглубь квартиры. У Авантюрина с собой нет ничего, кроме себя самого. Спутанные волосы, надетая наизнанку толстовка, влажные пятна на спортивных штанах, развязанные шнурки на кроссовках — собирался явно в спешке. Он слабо прихрамывает на левую ногу, прерывисто дышит, опираясь на нее, а не другую. — Не знал, куда еще идти, — потеряно признается Авантюрин, замирая в коридоре и не решаясь, в какую ему дверь — в спальню или на кухню. Помнит, что другие места в квартире, кроме ванной, — под запретом. — И теперь ты зачем-то здесь, — перифраз уточнения причин. Авантюрин избегает зрительного контакта — мечется, увиливая от необходимости говорить. Наверняка придумывает абстрактные обтекаемые фразы — в общем валидные, но не несущие сути. — Мне нужна помощь? — словно он сам не знает и просит подсказки. В его глазах, наконец поднятых от пола, столько мольбы, что уже не нужны объяснения — все плохо настолько, что отворачиваться — бесчеловечно. Рацио пока не настолько мудак. Они занимают спальню, где проходили их сессии. Здесь чисто и пусто — безжизненно с уходом Авантюрина, — Рацио переступал порог раз в неделю только ради плановой уборки, которую не вверишь в руки клинера. Толстая пачка купюр — не гарант абсолютного молчания и уж тем более не гарант отсутствия сложных взглядов в спину. Авантюрин неуклюже приспускает штаны, отчего бровь ползет вверх — сначала скептически, затем — пораженно. Вдоль левого бедра кожа рассечена — подобно перезрелому фрукту, чья оболочка, не поспевая за ростом мякоти и семян, треснула. Пятна на ткани — сочащаяся кровь. Ее не то чтобы много — визуально повреждение неглубокое, по его краям уже формируется корка. — Садись, — командует Рацио. Авантюрин, как подбитый, плюхается на кровать позади, вытягивая травмированную ногу — инстинктивно или осознанно понимает, что необходимо избегать натяжения кожи, чтобы не усугубить ситуацию. Рацио присаживается на корточки, обхватывает бедро ладонью и бережно ведет ребром вдоль рассечения почти до колена, дотошно осматривает и прикидывает следующие действия. Похоже на удар тонким хлыстом — с силой, которой, наверное, в древности позавидовали бы те, кто наказывал рабов. — Я не врач. Тебе нужно в больницу наложить швы, — поднимая глаза, произносит Рацио, на что Авантюрин лишь упрямо поджимает губы и комкает в пальцах подол толстовки. Даром что головой отрицательно не качает — и без того всем видом демонстрирует несогласие. Рацио давит холодными интонациями: — Это не обсуждается. — Не хочу, — выплевывает дерзко Авантюрин и отворачивается, частично избегая встречную злость. — Это не обсуждается, — повторяя, с нажимом цедит Рацио. Нет больше причин слепо идти на поводу, переступая через принципы и здравый смысл. Авантюрин валится ничком на кровать и хлопает себя ладонью по лицу. Едва разборчиво — тихо и глухо — бурчит в потолок: — Просто сделай с этим что-нибудь. Ты же можешь. Пожалуйста. Рацио может. Натянуть штаны обратно, сгрести Авантюрина в охапку, запихнуть в машину и насильно отвезти в ближайшую больницу. По пути прочитать десяток нотаций и бесполезно подолбить вопросами и требованиями. Выволочь за шкирку на улицу, дотащить до дверей и швырнуть в руки медсестер и врачей. Избавиться от проблемы, которая его не касается. Больше не касается. Но вместо этого Рацио послушно роется в шкафчиках в поисках антисептика, заживляющей мази и бинтов. Максимум сейчас — сделать базовую перевязку, хотя руки зудят от желания попробовать-таки наложить швы — кривые, косые, уродливые. Такие, после которых кожа точно срастется неровно и останется шрам — незыблемое напоминание, ведь Авантюрин не стирает подобное с тела. — Не слишком туго? — уточняет Рацио, подтягивая край бинта. — Нормально, — отзывается Авантюрин. Он так и валяется ничком — будто не здесь, будто не с ним что-то случилось и будто не его сейчас не шибко умело латают. Рацио знает, к чему все идет. Ничуть не удивляется, когда слышит: — Можно… — Авантюрин шумно сглатывает, как если бы к горлу подступала волна тошноты. — Можно я останусь на ночь? В ответ ему лишь молчание. Рацио скрупулезно вяжет узлы, закрепляя бинт. Концентрируется на механических действиях, стоически борясь с противоречивыми мыслями. Хочется согласиться, но это неправильно — не только для него, но и для них обоих. Отмотать бы время назад и не открывать дверь — проигнорировать и пустить все на самотек. Жаль, что так не получится. — Ладно, — смирение пополам с безысходностью. — Я постелю тебе здесь. Авантюрин приподнимается на предплечье. Он нервно кусает сухие губы, придерживает нижнюю пальцем, чтобы зубами отодрать корочку, смотрит при этом загнанным волком — испуганно, но с неясной надеждой. — А вы… уйдете? Рацио поддерживает чужую ногу под коленом, сохраняя менее болезненное для нее положение. Помогает Авантюрину аккуратно подняться, чтобы освободить кровать. Снова выдерживает долгую паузу. Изводит, как раньше. Забавно, что это работает. Авантюрин льнет ближе, цепляется за плечи и шею, тычется носом в грудь и, кажется, даже всхлипывает. Его крупно трясет, как на пике возможностей — видимо, болевой шок отступил. Рацио гладит дрожащую спину. Даже плотная ткань толстовки не мешает пересчитывать острые позвонки. — Если хочешь, останусь, — говорит Рацио, и Авантюрин часто и рвано кивает. — Только схожу за постельным бельем и водой — стоит выпить обезболивающее. Авантюрин шмыгает носом — то ли от холода, то ли от сокрытых слез — так знакомо и незнакомо одновременно. Они не виделись… пару недель? месяц? два?.. У Рацио ощущение, что перед ним другой человек — или попытка предстать кем-то другим.

***

— Ничего не нужно? — спрашивает Рацио, прежде чем выключить свет. Авантюрин, зарывшись под одеяло и тяжелый плед, отвечает коротким «не-а». Устроившись в постели, Рацио бессмысленно пялится в черноту. В комнате холодно, несмотря на шелестящий горячим воздухом обогреватель, утепленную пижаму и зимнее покрывало. Озябшие лодыжки чудятся влажными и неприятными. Рацио трет их одна о другую, перебирает пальцами стоп до хруста суставов. Авантюрин сбоку недвижимый, будто и нет его вовсе — даже дышит неслышно. Спит, наверное, пришибленный ударной дозой обезболивающего. — Я могу, — Авантюрин застает Рацио врасплох, — обнять вас? Так вот оно что, понимает Рацио, тот просто набирался решимости. — Дерзай. Авантюрин осторожно подползает к нему. Перекидывает руку поперек груди, с тихим шипением закидывает травмированную ногу поверх чужих, укладывает щеку на плечо — делает несвойственные вещи. И говорит тоже: — Я вам теперь противен, да? — Откуда такие выводы? — Даже не обнимаете меня. Раньше держали так крепко, что дышать тяжело было. Раньше, раньше, раньше. Рацио выворачивает от этого слова. — Тепло, — неожиданно умиротворенно выдыхает Авантюрин. И действительно. Теперь, наконец, становится тепло.