Глава 19
20 октября 2024 г., 13:01
Оказывается, что невозможно установить правила. Они тасуются, как карты в колоде: одна партия — новый козырь. Только в их случае вариантов, что окажется на столе рубашкой вниз, гораздо больше, чем четыре масти.
Рацио присаживается на край кровати — подчиняется лишь частично, оказываясь ближе, но по-прежнему сохраняя дистанцию. Авантюрин бесцеремонно дергает его за локоть в попытке опрокинуть на себя, отчего поясницу перекручивает едва ли не до хруста позвоночника. Не больно — просто неудобно. И жарко — Авантюрин дышит часто, резко, рвано, обдавая лицо горячей волной.
— Быстрее, — он подгоняет, добавляя стали в голос. Прием не работает, потому что прислушайся — уловишь слабую дрожь, едва заметную фальшь.
— Не хочу, — увереннее и оттого убедительнее цедит Рацио, вглядываясь в сузившиеся зрачки напротив.
Авантюрин обхватывает его за щеки и подается вперед. Хаотично выцеловывает и вылизывает все, до чего дотягивается. Слюна на коже клейкая, вязкая; остывает в сотые доли секунды. Рацио концентрируется на ощущении холодной склизкости, на контроле рук, норовящих стереть ее остервенелым движением. Застывает в неподвижности — это не карт-бланш на любые поползновения, а дополнительное «не хочу», выраженное физически. Авантюрин ведь ждет проявления активности, жесткости и жестокости — не пассивности и отстраненности. Это должно его отрезвить.
В теории, разумеется. Практических релевантных данных для опоры не существует.
Несмотря на внушительное количество времени вместе, они все еще чужие друг другу. Зашифрованные коды — без ключа и уязвимостей. По крайней мере, Рацио надеется, что Авантюрин воспринимает его именно так, что они на относительно равных позициях.
— Если не сейчас, то уже никогда впредь.
Угроза рассекает нижнюю губу — или же в нее слишком сильно впились клыком? Без разницы, в общем-то. Рацио прикрывает глаза, отдаваясь на волю авантюриновых рук — торопливых и недовольных. Они хлопают по щекам, тянут за волосы на затылке, стискивают шею под кадыком. Хватка настолько хлипкая, что не мешает циркуляции кислорода в организме. Авантюрин — тот, кто умеет принимать боль, но не причинять ее кому-то еще. Физическую — точно, ментальную — ну, так, пятьдесят на пятьдесят.
Авантюрин меняет их местами. Полностью затаскивает Рацио на кровать, укладывает на лопатки и забирается сверху. Он методично проезжается задницей по паху, притирается грудью к груди, заполошно и болезненно шепчет на ухо:
— Как думаешь, может, мне вернуться к тому, от кого я к тебе пришел? Ему вряд ли понравится, что рана почти зажила, что кто-то о ней позаботился. Оставит ли он еще? Много-много, по всему телу. Живого места не оставит. Изуродует то немногое чистое, что осталось. Перекроет чужие следы. Присвоит себе без остатка.
Он говорит, говорит, говорит. Без умолку, без остановки, расходуя несуществующие запасы воздуха в легких. Интонации и громкость скачут туда-сюда, рисуют график с резкими перепадами — пиковые точки резонируют в лобной доле и висках, щекочут нервы и провоцируют приложить Авантюрина, вдавить лицом в подушку, своим телом в кровать. Заставить заткнуться.
Такие методы теперь — неуместны. Рацио гладит его по загривку, ерошит отросшие светлые волосы — не наматывает на кулак и не дергает. Другой ладонью водит по боку, задирая подол футболки и не касаясь обнаженной кожи. Авантюрин жаждет дискомфорта — ласка для него неприятнее боли.
— …в кровавое месиво. Красиво будет, да? Ты бы так не смог. Никогда.
Голос Авантюрина становится фоновым шумом — словно невыключенный телевизор в соседней комнате. До ушей долетают лишь вырванные из контекста слова. По ним можно воспроизвести общий смысл, но это лишнее.
Рацио обрывает его вербальную тошноту — целует напористо и глубоко, заталкивает все обратно и запечатывает. Удерживает крепко, не давая брыкаться и отстраняться. Подминает под себя и касается почти нежно поверх ткани одежды. По его плечам и спине прилетают удары кулаков — их сила постепенно сходит на нет. Но это не значит, что Авантюрин подчинился — он тонко всхлипывает, и Рацио слизывает соленую влагу широкими мазками языка.
— Прекрати, — вымученно.
Штаны Авантюрина сбиваются к щиколоткам, и тот сучит ногами, силясь скинуть их и заодно болезненно пихнуть ступней куда-либо. Рацио ловит их под коленями и закидывает себе на плечо. Авантюрин выжидающе смотрит на него снизу вверх. Его руки безвольно раскиданы по кровати, футболка собралась складками на груди, над пупком наливается цветом небольшой засос. Такая расхристанность ему очень идет. Она чем-то неуловимо отличается от той, которую Рацио создавал и лицезрел прежде.
— Я же сказал прекратить! — взвизгивает Авантюрин, когда Рацио протискивает голову между сведенных бедер и на пробу прикусывает тонкую кожу в паховой складке.
Он заходится ноющим рычанием, кажется, даже пытается придушить, стоит его члену оказаться во рту. Рацио с нажимом, но по-прежнему ласково обтирает ладонями его бока и бедра. Успокаивает, как получается. А получается плохо. Авантюрин выгибается в пояснице волной, отчего толкается неритмично и глубоко, до срабатывания рвотного рефлекса. Рацио давно никому не отсасывал и от першения в горле заходится долгим кашлем.
Что удивительно, Авантюрин не пользуется моментом. Его сопротивление будто для вида, будто ему самому интересно, к чему все приведет, хотя признаваться в этом нет сил. Он позволяет идти дальше — неторопливо вылизывать и обсасывать от корня члена до головки, — хотя мог бы если не вывернуться из захвата, то назвать стоп-слово. Это единственное правило, что оставалось неизменным. Но нет. Он кусает костяшки пальцев, жмурится до новой порции слез, мычит сквозь стиснутые челюсти и сомкнутые губы.
Даже так не выглядит как человек, готовый к разрядке.
— Умница, — хвалит Рацио, эвфемистично подгоняя.
Он, в общем-то, никуда не торопится. Челюсть немеет, во рту пересыхает, шею почти заклинивает — но он продолжает. Отчаянно надеется показать, что «хорошо» — не всегда сопряжено с болью и унижением. Что, возможно, те самые боль и унижения могут исходить не от физического, а психического.
Рацио на ходу придумывает объяснения и оправдания происходящему. Цепляется за каждую вспыхивающую искру мысли. Акт милосердия, проявление жалости, помощь в преодолении травмы, попытка самоутвердиться, приручить неведомую любопытную зверушку.
— Блядь, вставь мне уже, — сипит Авантюрин, оттягивая Рацио за волосы от своего члена. — Сейчас же.
— Ладно, — отзывается тот и наспех смачивает пальцы слюной, чтобы после аккуратно толкнуться ими между ягодиц.
— Не нужно, — рычаще и жестко приказно. — Вставь на сухую, быстрее. Не пальцы, член.
— Не хочу, — отрицательно качает головой Рацио.
Он плотно обхватывает губами головку члена, кончиком языка играется с уздечкой, проталкивает пальцы глубже по миллиметру, дразняще мнет подушечками простату, отчего Авантюрина передергивает судорогой. С его губ наконец срывается стон — тихий, зажатый, постыдный.
Ему все-таки нравится. Даже вот так — без удушающего ошейника, стертых о пол и простыни коленей, исхлестанной задницы и растянутой игрушками дырки. Лицо только, как всегда, зареванное. И губы искусанные. Рацио прижимается к ним своими, поверхностно и осторожно, пока заканчивает все одной рукой — дрочит не грубо, с оттяжкой, подцепляя мизинцем поджавшиеся яички.
Авантюрин обманчиво доверительно обнимает его за шею, стребывает нормальный поцелуй и незаметно кончает — скудно, будто это уже их третий раз за день. Рацио тянется к прикроватной тумбе за салфетками и резко замирает. Его пах крепко стискивают ладонью.
— Ха! — Авантюрин неверяще пучит глаза, распахивая рот в нервозном изумлении. — У тебя даже не стоит.
Рацио бьет его по запястью и соскакивает с кровати.
— Говорил же, что не хочу, — раздраженно ведет плечом, влажной салфеткой стирая подсыхающую сперму с руки.
— Раньше с этим, — Авантюрин изворачивается на постели и умудряется легонько шлепнуть Рацио между ног, — таких проблем не было. Со мной у тебя стояло всегда.
— Сколько еще раз мне нужно повторить, что дело в отсутствии желания? — холодно и ровно произносит Рацио. — Ты не хочешь слышать то, что тебе не нравится.
И снова срабатывает неизвестный триггер. Авантюрин меняется — азартно блестит покрасневшими от слез глазами, предвкушающе облизывает припухшие от укусов губы, перебирается на край кровати и вжимается шмыгающим носом в чужой пах. Смотрит хитро из-под полуприкрытых ресниц:
— Давай узнаем, смогу ли я заставить тебя меня захотеть?
