Не всякий огонь есть свет

Холод может сжигать не хуже огня

      — Ты почему на диване? — прорезал тишину тонкий девичий голосок.       Феликс приоткрыл глаз, оглядывая комнату, и чуть не простонал, пряча голову под одеяло. Вечером было так хорошо, что он попросту не смог уйти. Хотел поставить будильник, чтобы на рассвете вынырнуть из ласковых объятий и сделать вид, что провёл всю ночь в гостиной, но что-то пошло не так ещё в тот момент, когда дверь спальни закрылась за спиной.       — Мы с дядей Фелом заболтались, и он уснул в комнате.       Логично. Гостеприимный Саша не стал бы его гнать пинками из своей кровати. Перебрался бы сам. Если бы Феликс не знал, что до пяти утра тот блаженно сопел у него под боком. Только какой из него, к чёрту, дядя? Совсем Полянский ополоумел!       — Мы с Дашей всегда вместе спим, если с ночёвкой, — беззаботно отозвалась Галла и захрустела яблоком.       Фел чуть не подавился. Хотел бы он сейчас видеть Сашино лицо. Заливается ли он краской, сбилось ли дыхание, бегают ли глаза у него, лихорадочно соображающего, как правильно ответить. Воспитание детей — сложный процесс. Феликс вообще не понимал, как так получилось, что дочь осталась с Полянским. Её мать погибла? Или, может, наркоманка, алкоголичка или просто плохой человек. Что произошло, чтобы пацан в двадцать с небольшим захотел воспитывать дочь в одиночку? Хотел бы Фел? Скорее нет, чем да. А если это будет Галла?       Почувствовав резкий прилив крови, он откинул одеяло в сторону. Встрял ты, парень. Тут одно от другого неотделимо, подумай ещё раз хорошенько.       — Скоро бабушка придёт. Ты уже готова?       — Ага. Она обещала показать динозавров!       — В зоопарке?       — Не-а, там мы на прошлых выходных были.       — Ну ладно, потом расскажешь.       Яблочный хруст скрылся в соседней комнате, что-то насвистывая под нос.       Смог бы Феликс полюбить её? Он никогда не хотел детей. Его даже Лиза порой бесила до крайности, хотя максимум, что ему приходилось делать, это посидеть с ней пару часов, пока не придёт домработница. Смог бы находить время, чтобы гулять с ней или помогать делать уроки? Смог бы искренне интересоваться, чем увлекается? Смог бы рискнуть, зная, что рядом всегда будет Саша, готовый подставить плечо на случай, если он решит, что больше не может? Скорее да, чем нет.       — Хорош уже притворяться, — возник Полянский в дверном проёме.       — Мог бы просто скинуть меня с кровати, я бы как-нибудь дополз до дивана, — пробурчал Фел в подушку.       — Воспользуюсь твоим советом в следующий раз.       Фел наконец посмотрел на его счастливую моську и потерялся в вопросах. Как быть дальше? Как сказать родителям? Как не отпускать ни на миг? Как объяснить Галле? Как не допускать неловких ситуаций? Как успокоить заполошное сердце? Как перестать улыбаться?       — Ты знаешь, что врать нехорошо? — спросил едва слышно.       — На языке тела тоже можно говорить.       Вот же засранец. Как будто заранее ждал этого вопроса. Фел к этому времени успел нафантазировать о том, как Саша будет оправдываться, а он в свою очередь скажет, что это ещё один повод для наказания. Что к флоггеру добавится ещё несколько девайсов. И чтобы Саша уже начинал задумываться о том, какое у них будет стоп-слово. Пусть и понимал, конечно, что лучше соврать ребёнку, чем пытаться объяснить, почему папа после ужина остался настолько голодным, что набросился на пришедшего в гости друга в качестве добавки.       Он увел Галлу через полчаса, когда приехала бабушка. За это время Фел успел обзавестись браслетом дружбы, оказался накормлен яичницей со скорлупками и тоже послушал восторг про динозавров. Сделал вывод, что ведут мелкую в музей, но не стал раскрывать карты — пусть думает, что едет в приключение. А ещё Вальгалла по секрету показала ему цветы в своей комнате. Пластиковые букеты отвоёвывали место на подоконнике, регулярно сдвигаемые в угол из-за пополняемой коллекции машин. И сказала очень серьёзно — папины. Фел поверил — коробка с сухоцветами, приоткрытая, лежала на Сашином столе.       — Я не знаю, что делать.       Голос коснулся обнажённой кожи плеча и скользнул под неё, в самое нутро, к сердцу. Феликс тоже не знал. Он протянул руку, зазывая к себе, и Саша юркнул к нему под бок, прижимаясь щекой к груди.       — Нам обязательно что-то делать?       Фел прочёсывал его волосы, наслаждаясь моментом. Не было в его жизни романтики до появления этого безумца. И страшно было думать, что когда-то придётся вернуться за это «до».       — После попытки в семью я был уверен, что никого к себе не подпущу.       — А тут я такой красивый.       Саша рассмеялся, оставил невесомый поцелуй на рёбрах.       — Где я просчитался? У тебя ведь была репутация. Один человек — один вечер. Я видел, как страдали рискнувшие подойти во второй раз — и отвергнутые. Я не планировал становиться одним из таких. Просто хотел узнать, правдивы ли слухи.       — И как? Правдивы? — горько усмехнулся Феликс.       Что ж, этот разговор должен был состояться. И лучше до того, как он окончательно отдаст Полянскому ключ от сердца с признанием в любви. Московские подвиги давно остались в прошлом. Да и было ли в них что-то такое, что пошло в массы слухами?       — Я забыл их все, когда ты сказал одну фразу.       — Какую?       — «Думаешь, сможешь рассчитаться за один вечер?» Я тогда вообще не думал. Года два не пил столько, как тогда, собираясь с духом предложить тебе подобную ахинею. Естественно, мне захотелось продолжить. Ты же знаешь, какое у тебя было прозвище?       — Забудешь такое. Справедливости ради, там была приставка «охуенная»!       Одноразка. Клуб утопал не только в глицериновом дыму. Электронки таскал с собой каждый второй, то и дело норовя потерять на танцполе или у бара. Ими делились с каждым, кто попросит — море вкусов, попробуй найди свою идеальную, если не можешь себе позволить скупить весь магазин. Редко кто приходил в другой день с той же электронкой, что и вчера. Аналогия с пассиями Феликса прошла через пару месяцев, когда он примелькался. Обижаться на такое не было смысла.       — Я бы сказал, «идеальная». Мне другой уже не надышаться.       — Ты же не куришь, — снова подначил Фел.       — Ты не никотин, Фел. Ты — кислород.       Дом встретил непривычной тишиной. Ни звуков, ни мыслей, ни желаний. Феликс кивнул Антону в сторону кухни, чтобы чего-нибудь перехватил, и направился в ванную. Он машинально натирал уже скрипящую кожу, безучастно глядя, как она краснеет, но даже на полтона не может приблизиться к отметкам на запястьях. Ноги уже едва держали. Измученное сознание то и дело норовило поплыть, заставляя хвататься за полки и ронять их содержимое. Временное тепло и безопасность не могли избавить от пережитого стресса. Спать — огромными красными буквами стояло перед глазами, но страх снова оказаться беспомощным умолял держать их открытыми. Ненависть не позволяла закрыть.       Он уронил голову на грудь, чувствуя, что душевая вода становится солёной. Ему не так сильно досталось. И это ужасало. Если отбросить в сторону самое неприятное, с ним практически осторожничали. Смазка, растяжка, неторопливый вход. Потому зад не болел так отчаянно, как могло быть. Ему не хотели причинить боли. И даже эти синяки — дело его собственных рук. Дёргался бы поменьше и ничего бы не осталось. Злость поднялась в душе новой волной. Фел с силой стиснул запястье. Какого ж это рожна он начал искать оправдания? Выкрутил холодную воду на максимум, туша разгорающийся пожар, постоял две минуты и совсем скоро обнаружил себя на кухне — высохшим, переодевшимся, безэмоционально глядящим на отца.       Он затянул с водными процедурами, спустившись, когда родитель уже прибыл и даже успел отчехвостить Антона, судя по тому, что не было ни его самого, ни его машины у дома. На отца тоже было тяжело смотреть, будто его наравне с Феликсом окунули в это дерьмо. Он поставил чайник, заварил себе кофе покрепче, напрочь забыв про сахар и сливки, и даже не почувствовал горечи, хоть и употреблял обычно девчачье капучино. Крепким кофе отец заменял алкоголь. Фел разделял его эмоции как никто другой. Он бы и сам сейчас не почувствовал разницы между хабанеро и томатом. Но вот ясность ума хотел сохранить насколько возможно.       — Кто из вас организовал этот… притон?       Отец говорил тихо, но голос пробирал до печёнок. Прятаться некуда. Бежать уже незачем. Надо просто пережить допрос, надеясь, что ему хотя бы позволят несколько слов в оправдание.       — Казино.       Как бы он ни боялся реакции отца, он был готов защищать своё дело. Даже если хотел завязать. Он вложил в Игру частичку души, когда-то искренне ею наслаждался, следил, чтобы всё проходило тихо и аккуратно и отдал ей не один год жизни. А ещё разделял людей и работу, потому-то и встал перед ней щитом.       — Да хоть круглый стол с президентом, — хмуро глянул на сына. — Чья блистательная идея?       — Моя.       Скрывать правду смысла не было.       — Мамкин предприниматель, — проворчал отец и опрокинул в себя остатки кофе. Тут же налил вторую кружку.       — Осторожнее с сердцем…       — Вовремя ты решил о нём вспомнить. Я как Лизу увидел в той бедняжке, думал, на месте коньки двину. — Голос смягчился. Выпустил пар. Хорошо. Значит, можно говорить дальше. — Мы девочку забрали. Её не найдут. Но. Ты расскажешь мне, кто это сделал. И в живых эта тварь не останется. — Он отставил чашку, подошёл, осторожно взял сына за руки. — Я догадываюсь, что там произошло. Можешь не рассказывать, но такое не прощают. В моё время их бы свои же вздёрнули на следующий день. Учинить такую мерзость с другом это… — он мотнул головой, нервно выдохнув. Огладил посиневшую кожу и скривился, будто ему самому это причинило боль. — Я не могу потерять ещё и тебя. Ты уверенно вязнешь в том же болоте, что и Андрей. Не надо. Не подпускай к себе никого, слышишь? Не подпускай никого к Лизе.       Фел поднял взгляд и увидел слёзы, стекающие по его щекам в густую бороду. Мысли сбивались, скакали через одну, не успевая подстраиваться под речь. Отец крайне редко допускал подобную эмоциональность. И даже за это Фел был ему благодарен — потому что ему сейчас было не вывезти все эти переживания.       — Отправь её за границу. В Корею, или куда она там хотела. Учебный год как раз скоро закончится, а из меня сейчас защитник откровенно посредственный.       Заключив отца в объятия, чего не делал уже несколько лет, Фел с горечью подумал о том, что зря ему не доверял. Возможно им предстоит ещё множество разговоров, куча неприятных признаний и суровой правды. Сегодня, завтра, через месяц или год, но Фел расскажет ему всё до мельчайших деталей. За одно только то, что не оттолкнул, как Андрея тогда. Узнает и отцовские тайны — он бы ни в жизнь не поверил, что обыкновенный депутат с такой лёгкостью разберётся с трупом, не допустив даже мысли о полиции. И что вполне осознанно будет планировать чужую смерть.       Чувствуя, как рвётся в груди последняя ниточка, последнее связующее звено с прошлым, Фел назвал имена.