Долгая дорога домой

Краем глаза Саймон видел, как Крис приближался к нему, но все же собственное имя в чужих устах заставило его вздрогнуть, и мертвенный холод в жилах на мгновение замедлился. Адриан уверял, что к утру всё будет кончено, но до утра еще стоило дожить. Юноша медленно расправил плечи, обернулся и наконец смог разглядеть нарушителя — все такого же нелепо-восхитительного и живого для его ускользающего сна. Казалось, целую вечность назад матушка обнимала его за плечи стремительно слабеющими руками и говорила, что если очень захотеть, во снах они непременно смогут встретиться, ведь сны суть все равно что подлинная, чистая магия. Чернильными ночами Саймон засыпал в Академии, лелея под сердцем трепетную надежду свидеться вновь и рассказать обо всем на свете, но утро неумолимо наступало раньше, чем ему удавалось связаться с ней. Матушка снилась ему лишь однажды, на корабле, тоньше и бледнее обычного, но все равно красивая и нужная. Она приглаживала ему волосы и всё повторяла, что всегда будет рядом, что он со всем справится и что она всегда будет его любить, несмотря ни на что. Когда Шепот Ветра прознал об этом, то долго забавлялся его наивностью, уверяя, что сны ближе лишь мертвецам, да и чистая магия есть лишь мучения и неминуемая смерть. В том, что проклятье по итогу ни разу не солгало ему, было что-то до ужаса нездоровое, но если раньше мысль о том, что матушка в ту ночь уже отошла, разжигала в нем опустошающую ненависть, то сейчас душа Саймона — все равно что безбрежный недвижимый океан, затянутый толстой ледяной корой. Боль ушла, оставив после себя только отблески благодарности: в конце концов, они смогли увидеться, пусть и в последний раз. Смогли попрощаться. И его все же будут любить, неправильного, поломанного, пусть и только в посмертии. Теперь же пред ним стоял Кристофер и смотрел так, будто готов вот-вот разрыдаться, чем невольно насмешил Саймона, и лед в его сердце мелодично зазвенел — теперь ему следовало проститься. Может быть, сама судьба распорядилась подобным образом и свела их еще раз, пока границы еще не были очерчены до конца — и пока сердце Саймона еще могло не только биться. — Кристофер. — Больше всего на свете ему хотелось звать его по имени и не бояться статусов и чужих мнений. В бесконечно далеком прошлом он в глубине души корил себя за каждую лишнюю грубость, но сейчас, когда он уже не жив и пока не мертв, всё мирское казалось сущей нелепицей. Были только они и пугающее неопределенностью будущее, в котором они непременно станут соперниками, в этот раз точно настоящими. — Ты все-таки здесь. Губ его невольно коснулась легкая, почти незаметная улыбка. Если поутру всему предстоит исчезнуть, Саймон хотел бы запомнить приятное послевкусие долгожданной, хоть и опоздавшей искренности. — Где мы? — спросил Кристофер, озираясь по сторонам, словно и в самом деле не понимал, что здесь не было ничего кроме подступающего равнодушия и отчаянного желания Саймона не утонуть в неумолимом забвении, рассыпавшегося в траве синеокими цветами. — Ты снова задаешь глупые вопросы. Крис заметно стушевался и отступил на шаг. Соблазн поддеть его был слишком велик, чтобы ему противиться. Некстати вспомнилось, как однажды книжник деловито поведал ему, что не может до конца разобрать, это у него защитный механизм или привлечение внимания, на что был столь же деловито послан. Быть в роли высыхающей вскрытой лягушки под стеклом оказалось удивительно пугающе — так еще и у кого, у книжника!.. Тем не менее, его слова заставили Саймона понять, что он был достаточно глуп, чтобы обрасти чувствами-противоречиями к совершенно неправильному человеку, но при этом недостаточно — чтобы вывались их из сердца. У Кристофера, в конце концов, была Дама Треф. И была М.С. Об М.С. думать хотелось меньше всего, поэтому он сказал первое, что пришло в голову: — Матушка рассказывала, что сны — это силы, которые связывают людей, где бы те ни были. Тебе просто не повезло оказаться в моем. Она никогда не рассказывала, как это происходит и каких сил требует, но Саймон догадывался, что порой особенно сильные обоюдные желания обращаются настоящими чудесами, просто в этот раз его собственного желания было достаточно на двоих. Кристофер выглядел растерянным, будто чужие слова всполошили в нем нечто запретное, неуютное. Его несчастные синие глаза точно видели Саймона насквозь, и даже ледяная броня оказывалась бессильна, но Кристоферова болезненная жалость едва ли тревожила его сердце. От жалости до неприятия — лишь маленький шаг. Пусть лучше его презирают за выбор, только б не пытались вернуть, только б не путались под ногами. Нечего Кристоферу делать на его завьюженном пути возмездия. Сам Крис, однако, думал совсем не об этом: — Ты… так спокойно говоришь о ней, — смутившись, пробормотал Клин и передернул плечами, словно хотел сказать больше, но не находил слов. — Никакие слезы не вернут ее. «И никакие слезы не защитят тебя». Воспоминания бередили старые раны, но те, не успев иссохнуть, тут же покрывались ледяными наростами. Было почти не больно. К утру не будет вовсе. Даже ширящееся во взгляде Кристофера тревожное неверие практически не трогала, а иное всё — вздор и ложь: Саймон отчаянно не хотел, чтобы последней его живой эмоцией была боль. — Я тебя не понимаю. Клубок запутанных мыслей в нем обращался пламенеющим гневом, Саймон явственно чувствовал, как трепещет в нем только-только народившийся лед, и все же даже драконьему пламени не под силу с ним тягаться. Адриан, преисполненный фанатичного интереса, обронил, что, быть может, разве что у Дома Червей могло что-то выйти, да только тот огонь сгинул много лет назад. — Ты никогда меня не понимал. И никогда не поймешь. Если ты не совсем идиот, это может спасти тебе жизнь. Понимание рождает привязанность, а это меньшее, что им обоим необходимо. У Кристофера были привязанности важнее него, а у Саймона — теперь только Кристофер. Пускай он смотрит на него с упрямой злобой, пускай попытается сжечь душу дотла — то лишь подтвердит правильность избранного пути. — Какой же ты все-таки придурок, — устало резюмировал Кристофер, даже не пытаясь не звучать раздраженно, но Саймон уловил в его голосе нотки глубокой тревоги. — От придурка слышу. Нелепая перепалка на мгновение вернула ему позабытый азарт, и Саймон заулыбался шире и искреннее. Кристофер был… хорошим. Очень хорошим и потому заслуживал куда большее, чем Саймона. Может быть, Даму Треф. Может быть, даже М.С. Образы и фантазии вновь решительно пробивались в его голову, но он постарался ухватиться за воспоминания о том, как очаровательно рдел в моменты праведного гнева Кристофер, и становилось легче. Ноги сами понесли его вперед, в одинаковую неизвестность, и Кристофер пошел за ним. Напряжение растворилось в предрассветной прохладе. — Ты изменился, — наконец снова заговорил с ним Кристофер. Он нервно заламывал руки и искоса, точно страшась быть пойманным, посматривал на Саймона. — Что с тобой случилось? Искренняя, но ненужная обеспокоенность в его голосе кольнула сильнее воспоминаний о предназначении снов и о матери, но юноша ничего не почувствовал, и это странным образом почти напугало его. Если он, конечно, еще мог бояться. — Ничего, о чем тебе следовало бы волноваться. — Тогда объясни, зачем ты… — Кристофер. — Саймон резко остановился и в упор посмотрел на своего спутника. — Я расскажу тебе историю…