Долгая дорога домой

Неподвижное черное море растянулось до самого горизонта, и столь же недвижимые небеса отражались холодным блеском на его ровной поверхности. Белый, словно припорошенный снегом, берег убегал вдаль насколько хватало обзора, но дальше нескольких сот метров от замка была лишь пустота: у Короля Пик, должно быть, кончилась или фантазия, или воля. Где-то там иллюзия обрастала границей, но сколь бы Саймон не пытался ее отыскать, никак не выходило. Однажды он зашел так далеко, что утес, увенчанный Эфирным Замком, стал крохотной точкой в безвременье, а Лилу пришлось возвращать его назад. И все же он не мог избавиться от дурной привычки выходить к ложному морю: там хотя бы дышалось спокойно, исчезало липкое чувство, будто кто-то не спускал с него глаз, и без лишней суеты получалось опробовать новые приемы. Сверху Саймона накрыло громадной тенью: она появилась словно из ниоткуда, волной пролетела над берегом и обернулась драконом. Лилу опустилась к самой кромке воды, тревожа застывшую гладь когтями. Рыбы здесь не водилось, но ей все равно нравилось делать вид, что охотится. Вот уж кому эта клетка и не страшна, и не клетка вовсе. Лилу принесла на крыльях отголосок ветра: он растрепал Саймону волосы и зашелестел страницами дневника в его руках. Вильгельм, выяснилось, оставлял записи не только и не сколько о драконах, но фиксировал и свои измышления о магии в целом, а кое-где даже встречались заклинания: в основном бытовые вроде таких, что помогают собирать по дому чашки или заставляют бумагу складываться острокрылыми журавлями. Потом юноша, правда, нашел занятную скороговорку, от которой вся пыль в комнате собралась на ладони ураганом и закружилась в причудливом танце, и ему стало не по себе. О брате и обо всем, что он узнал на Рынке Теней, лучше было не вспоминать в принципе. Встречалось, конечно, и полезное: в одном из ранних дневников Саймон наткнулся на корявые формулы-построения, которые впоследствии должны были стать ветряными клинками. Вильгельм не окончил записи, но в принципе доделать заклинание было не так уж и невозможно. Собственные лезвия пока получались через раз и жили лишь ничтожные мгновения, но то — вопрос времени. Тренировки стали юноше своеобразной медитацией. Впрочем, в этот раз не выходили даже крошечные чары, а клинки распадались, едва получалось придать им нужную форму. Кристофер всё не шел из головы. Лилу авторитетно заявила ему: «Глупо!» — И оказалась как никогда права. Он действительно был слаб и смешон. Еще одно лезвие распалось, только-только обнажив острие, и Саймон в раздражении всплеснул руками. Хотелось разозлиться на себя, но сердце не откликалось даже ледяным треском. Так он промучился некоторое время, пока Лилу не надоело наблюдать издали за его страданиями. Она в несколько ударов крыльями оказалась рядом, грузно плюхнулась наземь, подняв облака пыли и песка, и улеглась, примостив голову на коленях к Саймона. Он, как большую собаку, тут же потрепал ее за ухом — там кожу не прикрывали острые чешуйки, — и она утробно заурчала. Раз за разом прокручивая в голове недавний разговор, Саймон неизменно приходил к одному: Король Пик был, в сущности, прав. В план полнился большими рисками, но вместе с тем едва ли кто-нибудь еще мог предложить лучший исход, а теперь даже собственный дракон… Ему не нравилось сомневаться: сомнение оправдывало слабость, вытаскивало из глубин души его мелочную трусость, а ведь тогда и предательство, и жестокие слова, и даже ледяные чары — всё становилось напрасным. Ему следовало просто убить Короля Пик, но чего ради ныне? Он вступил в игру, из которой выйти можно было лишь бездыханным, ибо верил, что так защитит остатки прекрасного в мире, а выходило, что сделал тем несравненно хуже. Айртону Двейну, в конце концов, хватит его сил, но остальные… Совет пускай и лишился Верховного Мага, но не был распущен, да и Король Треф оказывался совсем не так прост. От них Кристофера спасет разве только удача, но не бывает на свете её столько. Клинок уже испробовал крови, но Саймон не был уверен, что сможет утолить его жажду. Руки неизменно тряслись, стоило вспомнить, как блестела в искусственном свете угасающая жизнь. Портрет матери, спрятанный в нагрудном кармане, обжигал его даже сквозь несколько слоев ткани. Лёд был покоен, будто выжидал. Саймон вытащил сложенный вдвое листок, но развернуть не решился: даже так он чувствовал ее внимательный взгляд. Она уходила, доверив ему, как величайшее откровение и проклятье, слова любви, и даже остывшее сердце не в силах было заставить его предать ожидания — слишком, может быть, высокие для его плеч: он не смог убить человека. Он по природе своей не убийца, а равно — выбора не оставалось. Саймон устало прикрыл глаза. Размеренное дыхание Лилу согревало ему ладони. Король Пик прекрасно понимал, в какую ловушку легче всего заманить белую армию. «Черный колдун прав», — зазвучал в голове драконий голос. Юноша фыркнул, покривив губы: — Ты не понимаешь. «Нет». — Лилу упрямо замотала мордой, закономерно боднув Саймона в живот, но не обратила внимания на его неудовольствие. Она в самом деле не понимала, а потому совершенно не обиделась на холодные слова. — «Мастер знает». — Я не… — Саймон хотел было возразить, но осекся: понял, что крыть нечем, а еще, страшнее и горше — действительно думал, что так будет лучше. Оставалось разве только упрямо хвататься за осколки слабеющей веры. — Я не могу так с ним поступить. «Почему?» — И ведь не объяснить ей того, что самому загадка. Куда легче стало бы, будь там кто угодно другой, даже пусть Марта, даже пусть какая-нибудь королевна. Саймон нервно улыбнулся, но льду нечего было больше пожирать в нем, и он ответил, как смог: — Потому что он… это он. Кристофер. Так давно он не произносил этого имени, но вот звук его растворился в стылом воздухе, и Саймон понял, что не почувствовал ничего — то ли окончательно примирился с неизбежным, то ли не было в именах никогда сокровенной силы. Ледяное сердце покойно билось в груди — по привычке. Лилу фыркнула и обожгла юноше ладони: «Он предатель», — голос ее сквозил капризными нотками. — «Мастеру не нужен предатель. Есть Лилу». — Так ты поэтому его не любишь? Ее ревность он находил в чем-то даже очаровательной, но злые в корне своем слова оседали инеем на костях: какой уж из Кристофера предатель… Не им рассуждать о должном и запретном, совсем не им. Лилу, явно недовольная реакцией хозяина, зарычала и взмыла в воздух, описала над берегом круг, поднимаясь всё выше и выше, пока даже тени на песке не осталось, и вдруг выдала настороженным окликом: «Человек». И действительно: со стороны замка к нему бодро приближалась бесформенная фигура, при ближайшем рассмотрении оказавшаяся завернутым в огромный плащ человеком. Саймон почувствовал, как начали каменеть его плечи — быстрого взгляда хватило дабы опознать таинственного визитера. Одной только походки хватило, хоть он и пытался косолапить, впрочем, не особо удачно. — Чего тебе? — выдохнул юноша, когда человек приблизился достаточно, чтобы можно было не напрягать голос. Начистоту говоря, он страшился, что нервы сдадут и того раньше. — Сложно не заметить дракона в небе, — задумчиво ответили ему. — А так, пришел проведать старого товарища. Человек неловко переминался с ноги на ногу. Саймон наконец поднял на него взгляд: невзрачный мужчина неясного возраста и неясного телосложения улыбался ему с вежливым интересом, но трюк больше не сработал. Достаточно оказалось раз заглянуть сквозь иллюзию, чтобы чары растеряли мощь. — Нет у меня товарищей, — пробурчал Саймон. — Как скажешь. Гилберт расправил плащ и опустился рядом на камень. В Лилу чувствовалась пламенеющая ярость, а от него — слишком яркое ощущение жизни. Юноша незаметно передернул плечами: живых Эфирный Замок пожирал с особой безжалостностью, но Гилберт словно этого не замечал. Он уткнулся в бесконечно далекий горизонт и словно чего-то выжидал. Саймон начинал нервничать. — Не боишься, что я о тебе расскажу? — скороговоркой выдал он, лишь бы не молчать дальше. Некогда соученик скосил на него насмешливый взгляд. — Нет. Ты не станешь. Игривая легкость его тона заставила тело покрыться мурашками. — С чего бы? — Ты хороший, — просто пожал плечами Гилберт, и этого хватило, чтобы Саймон взорвался. Зачем он пришел? Зачем он вообще здесь? Зачем все они — здесь?.. Юноша стремительно развернулся, ухватил за грудки незваного гостя, но оба они были столь нелепы, что всё не имело ни малейшего смысла. Иллюзия окончательно рассеялась, являя свету побледневшее в притворном испуге настоящее лицо Гилберта. Саймон почти повелся, если бы только тот не смотрел прямо и даже с некоторым вызовом. Хуже того — в груди оставалось тихо и пусто, холодно. — Какого дьявола? — зашипел юноша, силясь разозлиться, хоть вымученно, лишь бы пускай с намеком на настоящие эмоции. Он должен был разозлиться. Так было бы правильно, было бы логично. Даже Гилберт оказался с ним удивительным образом согласен и подыграл: — Тише ты. Птиц распугаешь. Саймону будто ушат ледяной воды за шиворот вылили, и в голове тут же сделалось тише. На мгновение он поверил, что упустил слона в комнате, а когда оцепенение разрешилось, то почувствовал такую усталость, будто несколько суток не спал. — Нет тут никаких птиц, — ответил он тихо, разжал пальцы и добавил обреченно: — Убирайся. Гилберт тут же отодвинулся от него, демонстративно поправил плащ и ясно дал понять, что убираться никуда не собирается. — Имей совесть, я столько сюда шел, дай хоть дух перевести. И не делай такой вид: совесть от эмоций не зависит. Саймону нестерпимо захотелось ощупать лицо — он сам не заметил, как успел недовольно скривиться, — но перечить не стал. Не сразу только сообразил: Гилберт был в курсе его… сложностей, а вместе с тем — совершенно не удивлен. Если б он только еще мог стыдится, подумалось ему вдруг, то он непременно должен был бы ощутить, как надсадно тянет грудь и взгляд некуда отвести. — Вообще, хотел убедиться, что ты всё такой же. — И как, убедился? — Ага. Всё такой же говнюк. Саймон со знанием дела хмыкнул. Невольно он задумался, всегда ли в Гилберте была эта искра, — и о том, как мало на самом деле о нем знал. Катастрофически, выяснялось, мало. В Академии они общались поскольку-постольку, и даже в самом безумном сне ему бы и в голову не пришло, что из всех знакомых именно Гилберт окажется однажды с ним в таких декорациях и при таких сценариях. Определенная логика, впрочем, во всем этом предприятии определенно имелась. Лилу вновь показалась над морем, могучая и вольная. Саймон уловил призрачный отголосок ее самодовольного рыка — та явно красовалась перед новым человеком. Он ей почти завидовал: самому бы туда, в бесконечное небо, но груз ответственности тяжелел с каждым откровением, так что и шагу не ступить. Гилберт с жадностью и неприкрытым восторгом следил за драконом — и, станется, неосознанно делал всё только хуже. В партии не было места для третьего. — Не хочешь узнать, как дела у остальных? Лёд отозвался раньше всего — подло кольнул под ребрами, словно напоминая: слабость ныне есть величайшая роскошь, а уж какая роскошь да в бегах… Саймон покачал головой. Тень разочарования пала Гилберту на лицо, но он не стал настаивать. Какое-то время они просидели в глубоком молчании, и Саймон даже не вздрогнул, когда его с размаху хлопнули по колену: — Я, наверное, пойду. Нехорошо, если нас увидят вместе. Поздно он спохватился. — Вам нельзя покидать замок? — Ну, формального запрета нет, да, в общем-то, тут и бежать некуда. Но я бы все равно поберегся. И тебе не помешает. Он совершенно точно издевался. Саймон смежил веки, мимолетно подумав, что, должно быть, в прошлой жизни накопил столько грехов, что расплата настигла его душу даже в этой — новой, но не то чтоб лучшей. Только когда стих песок под чужими шагами, он глубоко вдохнул и заговорил: — Лилу! Вильгельм писал, что, отдавая приказы, господин должен быть тверд, непреклонен и без меры упрям. Лишь тогда дракон услышит по-настоящему. Это было сродни колдовству: сила растеклась по крови, воздух вокруг задрожал, но магия не сорвалась с пальцев, не обернулась ни тайфуном, ни мечом. Она будто пропитала голос, сама стала бесстрастными словами, физически ощутимой волей. Саймон почувствовал, как затрепетала Лилу, заупрямилась, но родившаяся было мысль о сострадании угасла почти сразу же. Нельзя отступать — некуда, не к кому, а строгость, может, не ровнялась жестокости, пусть и была дракону в равной мере ненавистна. — Не исполняй больше приказов черного колдуна, — тихо сказал Саймон, но знал, что был услышан правильно. «Почему?» — Он плохой. «Почему мастер ему служит?» Ответа у Саймона не было. Сколько ни бейся, не свести его трагедию до пары простых фраз, чтоб понял даже ребенок, а ведь ребёнком, в сути своей, Лилу и следовало воспринимать. Пусть громадным, смертоносным, жестоким и внушительным, но ребенком. И, словно подтверждая его мысли, она пробурчала о чем-то неразборчиво и стремительно исчезла в молочной белизне выстуженных небес, даже тени не оставила. Саймон медленно выдохнул. Сердце в груди билось почти как живое. Магия слов рассеялась, и захотелось упасть лицом в песок и пролежать так до конца весны.