Долгая дорога домой

Саймон в последний миг задушил так и рвавшийся наружу смешок. Эта до дурного очаровательная привычка Кристофера влипать в невозможные на первый взгляд неприятности никак не желала с ним расставаться. Впрочем, понял Саймон, от самого толку не больше: он успел сделать несколько шагов вперед и даже крохотной мысли не допустил, что в лучшем случае его могут обругать последними проклятьями — так и должно поступать товарищам, но не осталось меж ними такого, а вскоре не останется даже надежды. Лилу уже не было видно: плененная мимолетной свободой действий и первобытной, природной своей жестокостью, она увлеклась охотой на Короля Треф. Саймону это не нравилось, но лучшего варианта попросту не существовало: исчезнув за искрами портала, он лишился права на отказ, да и Лилу не помешало бы выпустить пар. Ей нравилось гонять по лесным полянам косуль, но люди — дело совершенно иное. Едва ли Король Пик верил в успех их предприятия, но дракону не было дела до чужих сомнений. Еще в небе она приметила жертву, дала фору и даже позволила увести себя прочь от бесновавшейся толпы за замковые ворота: азарт будоражил ей душу, а Саймон за благо счел не пытаться громить ее представлений. Пусть лучше один раз лишится добычи, чтоб впредь в узде держать порывы самоуверенной горячности. Кристофер беспомощно замер в самом сердце разрухи и ничего вокруг не замечал. Первой в себя пришла девушка — тонкая, посеревшая от тревог и испуга. Вечность назад, когда Саймон только-только достиг возраста достаточного, чтобы выдержать целый дворцовый раут, отец то ли шутя, то ли с намеком обмолвился, будто младшим детям семей Винд и Лайвингтон небеса благоволят однажды оказаться связанными узами брака. Тогда — мальчишка еще — он ничего не понял, а ныне воспоминание отдавалось в груди болезненной вибрацией. Изабель смотрела на него широко распахнутыми глазами загнанного олененка, ослепительная невольной беспомощностью. Если б только Саймон еще мог испытывать жалость, то непременно бы пропал тотчас же. В ее взгляде он такое же чудовище, такой же охотник, ступающий в мир с наступлением сумерек, ниспадающий тенью на полнившийся жизнью город. Вдалеке Лилу изошла свирепым воем, возвещая к началу настоящей охоты, и девушка затряслась, стиснула в ладонях платье до побелевших костяшек. Саймону очень хотелось верить испугу в ее оленьих глазах. У него было достаточно времени, чтобы осмотреться, пока дракон примерялся к грядущей погоне. В суматохе улиц особо не развернешься, но и Лилу пока не достигла таких размеров, чтоб город стал ей ловушкой вместо поля боя. Куда проще было оставить ей Короля: он утянет за собой придворных волшебников, и тогда некому будет мешать. Практически идеальный план. Никто не замечал Саймона: люди спешили убраться подальше с площади, укрыться так, чтоб не настигли тени. Кто-то бросил ему под ноги причудливый цветок — пульсирующий волшебством бутон с длинными стрельчатыми лепестками, объятыми медленно затухающим пламенем. Как звезда, он выскользнул из чужих рук и угодил юноше под ноги, и чудом лишь не погиб под неосторожным шагом. Поддавшись необъяснимому порыву, Саймон потянулся поднять его, опасливо коснулся лепестков, но ничего не почувствовал — ни трепета увядающей красоты, ни тепла: вот, мол, не место тебе и теням твоим в этой налившейся краской весне. Саймон сжал кулаки. Происходившее его не трогало — не могло тронуть, — так откуда шептал ему мерзкий, дурной голосок, не похожий ни на что в мире? Он шел будто из самых глубин души, пробивался из-подо льда, твердил, как расстроенная струна: не ради сожалений отказываться от прошлого, не ради сомнений губить не успевшую толком начаться жизнь. Тихо и равнодушно ныне взывала к нему Принцесса, и вкрадчивый, глубокий голос ее задувал пламя волшебного цветка, а после вдруг обратился звучным, раскатистым проклятьем — так говорить мог только Король Двейн. «Всех не спасти», — сказал он юноше напоследок, когда не осталось ни наставлений, ни предостережений. От него требовалось провести тени в город, пока солнце укрыто сумрачной завесой, и возвестить тем: Двору Пик под силу дотянуться куда угодно и никому не избежать карающей истины его безжалостных клинков; черный владыка ветров озаботился взять, что по праву его, и горе всякому, кто вздумает встать у него на пути, будь то хоть безвинный земледелец, хоть безродный мальчишка, хоть сам Король. Лилу была в восторге, а Саймон… — Всех не спасти, — пробормотал он под нос, будто пробуя на вкус слова, и шумно выдохнул. Губы Изабель задрожали, но она не проронила ни слова, ни всхлипа, словно прочитала что-то в его изъеденном болезненной белизной лице. Кристофер наконец-то тоже заметил его, только теперь это было уже не важно. Отчаянное непонимание исказило его черты, взволновало рассудок. Он попытался закрыть собой Марту, и тогда Саймон понял, что уже принял решение. С первых слов он знал, что играет с огнем, и потому насилу лишь удержался от мгновенного отказа. Мысль о том, что Король Пик — редкий мерзавец, настолько породнилась со всем его естеством, что Саймон, даже утратив сердце, не мог противиться ей. Страшнее лишь то, что мужчина умел взывать к его разуму, хоть то и не весть какая большая задача. Саймон перед ним — равно что открытая книга. План действительно был хорош: престол Двора Пик даст ему хорошую опору, и тогда он достигнет своей изначальной цели, о которой успел позабыть за ворохом мыслей о ветре и далеком рассвете, ведь, на самом деле, совершенно не обязательно умирать, чтоб уберечь Кристофера. — Как я могу быть уверен? — Голос Короля Пик звучал как морок, как назойливое жужжание где-то на периферии слуха. Саймон помнил, как его монолитная фигура вышагивала вдоль стола с призрачной картой и всё пыталась удушить его подробностями, а в голове — сплошной сумбур, от которого уже начинало саднить в висках. Айртон Двейн вперился в него внимательным взглядом, но Саймон видел, как плещется в нем ликование, и в горле оттого комом встал отказ. Он успел перебрать в голове множество вариантов, но неизменно возвращался к исходному как к наилучшему. Чем заманчивей звучали условия сделки со злом, тем явственнее он представлял, что следовало бы остановиться, вот только у души его больше не было голоса. — Ты не доверяешь своему Королю? — Никак не… — Саймон оборвался на полуслове. Дело было не в статусе — сам скоро Королем станет, — и даже не в вере. Он выдохнул и посмотрел мужчине в глаза: — Мне нужны гарантии. Король Пик фыркнул и прищурился недобро, недовольно. — Мое слово — вот лучшая тебе гарантия. Саймон опустил глаза. Он рассчитывал, что ответ подстегнет его метания, но вместо этого лёд в груди успокоился, а он и не заметил, как разрушился последний путь к отступлению. При всем своем разрушительном естестве в действительности Король Двейн никогда ему не лгал, пускай и правда его не сулила никому счастья. Пока Саймон утопал в пучинах собственного разума, мужчина утратил к разговору всяческий интерес. — Птенцам полезно бывает порой покинуть гнездо на время. Был он излишне самоуверен, пытался напускным доверием добиться от него расположения или просчитывал экспозицию — Саймону так отчаянно хотелось, чтобы решение принимали за него, что от собственной слабости этой стало горько и холодно. И он правда сомневался, пока под ним не раскинулась площадь, полная жизни и восторженного нетерпения. Восприятие Лилу отличалось от привычного человеку. Саймон смежил веки, но все равно мог видеть с удивительной четкостью и яркостью, как снуют внизу люди, как расцветаю волшебные огненные астры, и поодаль от толпы, куда нынче никто уже не смотрел, Марта теснилась Кристоферу к плечу, а он бережно сжимал ее ладонь. Даже Вильгельм не мог объяснить, откуда бралась эта удивительная связь между драконом и его хозяином, но полагал ее мгновением удивительного единения, когда два сознания переплетаются так крепко, что получается видеть чужими глазами и жить чужими страстями. Лилу тоже нашла Кристофера и утробно зарычала. Ненависть поднималась в ней чернильными клубами, заволокла на миг разум. — Тише, — окликнул ее Саймон, в опекающем жесте касаясь рукой ее шеи. — Тебе нужен не он. Лилу не откликнулась, но юноша чувствовал, как завертелось в ее душе недовольство. Инстинкты и фантомный запах остывающей крови твердили ей вцепиться в предателя пламени, разорвать на куски его бренную оболочку. — Прекрати! — Саймон попытался вложить в голос больше силы, и Лилу недовольно тряхнула мордой, едва не свалив с плеч драгоценную ношу. «Нечестно», — только и пророкотала она, исполненная праведного гнева. Юноша не нашелся с ответом, ведь она тоже слышала его душу — пускай и слабую, безвольную, навеки замершую в толще зачарованного льда. Эмоции прожигали Лилу изнутри. Она не видела смысла противиться их зову и являла тем полную противоположность своему хозяину — она была по-настоящему свободна. Эхом отдавался ее жар в сердце Саймона, взывая в нем к темному, животному под стать дракону, что засело так глубоко, что не погибло в морозе. Лилу видела в Марте и Кристофере добычу, а Саймон — лишь их сцепленные руки. Образ их отпечатался на обратной стороне век. У Кристофера в глазах отражалось беззвездное небо и сам Саймон. Мороз выстудил ему вены, вытеснил отголоски чуждых страстей, но оставил незаживающее воспоминание. «Всех не спасти», — повторил юноша уже про себя. Тогда же он вспомнил об огненной астре. Хрупкие лепестки смялись и опали, жалкие, разбитые, теперь совершенно обычные. Их тепло, понял он, никогда ему не предназначалось, и мысль эта придала уверенности. Пускай, ведь теперь он сам волен, под стать своему Королю, взять причитающееся. Кристофер ему этого не простит, но не больно уже и не важно: однажды он обязательно поймет, а сердце… прожить можно и без него. У Кристофера в глазах — иллюзия холодного, лишенного жизни рассвета.