4.
21 апреля 2025 г., 10:43
«Всякий раз признаться себе же сам не могу
Что всё равно бы предпочёл кошмары миру наяву»
Мужчина поднял над лицом свою небольшую ладошку с красивыми тонкими пальцами и нежной, совсем светлой, кожей, облепившей широкие суставы. Ощущения мягкие от того, насколько долго омега лежал в горячей воде, буквально давая самому себе свариться в большой ванной и одновременно с этим заледенеть от корки льда, покрывшей сердце за последние несколько дней, хотя Чану казалось, что в одиночестве он провёл точно несколько месяцев. Вода уже несколько раз успела остыть, отдавая тепло обнажённому телу, и Чан недовольно садился над краном, чтобы вынуть пробку и заново наполнить ванную дающей забыться горячей бесконечностью. Мысли, копошащиеся под кожей, раздражали так же, как и разрывающийся на корзине для белья телефон в нескольких метрах от мужчины. На экране всё ещё не высохли несколько больших капель воды, стекающих с пальцев после предыдущей попытки сбросить норовящий довести до истерики вызов. Подушечки старались вновь смахнуть звонок Сынмина и коротким ногтем подвинуть рычажок беззвучного режима. Паника подступала к горлу, отчего Чан со злостью кинул телефон, попадая чуть ли не в стену, но гаджет приземлился практически на то же место, снося собой крышку корзины. Омега с низким стоном, полным огорчения и усталости, накрыл покрасневшее от пара лицо ладонями, пытаясь поцарапать кожу лба и итак саднящих после слёз щёк. Демоны в голове заставили руки ударить по воде от злости и ещё кучи непонятных эмоций, появлявшихся в душе с огромной скоростью. Боль от резких всплесков не останавливала избиение чего-то незримого, слёзы снова хлынули из глаз, а крик боли пронёсся по уже привыкшей к постоянным истерикам квартире. Чан часто думал о том, как кто-то из знакомых совершенно случайно попадёт в квартиру, заставая его за борьбой с собственными навязчивыми мыслями. Только он был один, совершенно один в этой чёртовой обители страданий, заменивших счастливый топот детских ног. Он ненавидел шагать босыми ногами по холодному полу, не хотелось даже вставать с кровати, чтобы дойти до кухни и налить в большую кружку горький кофе, держащий на плаву. Чан привык к нежному запаху чая, царящему в доме, что смешивался с его собственными феромонами, залившими сердце самым сильным на свете ливнем, и запаху непросыхающего асфальта на дождливых улицах. Тихие беседы с мягкими игрушками, что дарил папа на каждый день рождения, больше не слышались из спальни Сохи. Чан нехотя поднялся и вылез из ванны, завязывая небольшое голубое полотенце на бёдрах, он поплёлся в свою серую спальню, чтобы обернуться в огромный плед с таким родным запахом. Он сосем недолго посмотрит в пустую стену, прежде чем отключиться от мира и заснуть, погружаясь всё в ту же комнату в тёмном городе, совсем недавно предупреждавшей о том, что всё совсем не в порядке. Подумает о том самом вечере пару дней назад, когда существо внутри с бушующим материнским инстинктом звало домой, но омега остался на работе, потому что не мог по-другому, потому что мозг старательно блокировал мысли не о клиентах, в леопардовых шубах и деньгах, которые он принесёт домой.
— Я ничтожен, — пронеслось в голове, прежде чем заснуть в тревожном сне.
Хёнджин с самого утра разорвал телефон, заменяя Сынмина, названивающего вчерашним вечером, оно было понятно, ведь пропущенная смена злила начальника не хуже, чем плохое обращение с клиентом. Наилучшим наказанием альфа выберет двойную порцию клиентов, зная, как это отразится на Чане. Омега был благодарен и лучше бы отработал более тяжелую смену, ведь понимал, что Хёнджин был слишком добр к нему и давно мог приехать в квартиру с бандой огромных, желающих только крови громил. Сердце Хёна ещё не почернело настолько сильно, изредка играя нотки сочуствия, сам альфа пытался разыграть алое пламя, засевшее крошечным пятнышком в груди, именно оно позволило Чану ненадолго засесть дома, обдумывая дальнейшие исходы событий, тем более он мог с лёгкостью передать клиентам своё отвратительно тяжелое состояние.
Руки Чана потрясывает от количества выпитого утром кофе, а кончики пальцев колет реакцией сердца на кофеин. Он смотрел всего в одну точку, за которую когда-то отругал Сохи, на стене красовался маленький «неаккуратный» пейзаж голубым фломастером, прямо под огромным окном их большой кухни. Телефон погас и единственный звонок, который Чан готов был принять, это от врача, который сказал бы, что всё это одна глупая шутка его близких и никто не попадал в больницу по его вине. Голова болела от запутавшихся мыслей о Сохи и о том, что именно он загнал её туда, не проследил за болезнью, не остался дома в тот вечер. Он заставил Сынмина разбираться в небольшой домашней аптечке, пока сам красиво крутил бёдрами вокруг богатых альф за столиками основного зала борделя.
Очередной вечер не задался и попытки успокоить самого себя не увенчались успехом. Чан переворотил все лекарства в доме, пытаясь найти хоть что-то успокаивающее. Он уверен, что Сохи уже давно проснулась, так почему Чану всё ещё не позвонили, будто ждали, когда же страх сожрёт его полностью, прежде чем набрать номер папы.
***
Вспышка света появилась в глазах маленькой девочки, и она быстро зажмурилась, но из-за слабости не смогла даже отвернуться, обычная лампочка в больничной палате слепила слишком сильно своим белым светом. Её голова болела от слишком высокой температуры, и страх, зарождающийся внутри, приближался всё сильнее, от чего маленькие ручки начинали дрожать, лёжа на тонкой больничной простынке. Сохи очень медленно повернула голову, потому что двигать глазами было до ужаса больно: на небольшой тумбочке девочка сквозь бортик больничной кровати смогла рассмотреть листы, закреплённые на синем планшете. Закрыв глаза, она повернула голову обратно, вновь обращая внимание на надоедающую белую лампочку, вокруг которой был серый потолок, ощущение создавалось не из лучших. Она ещё никогда не оставалась одна и точно помнит папиного друга Сынмина, который судорожно набирал номер скорой, когда Сохи лежала на кожаном диване с прикрытыми глазами и тяжело дышала от сильного жара, расплывающегося по телу. Из-под пластыря на крошечной кисти руки выглядывала оранжевая бабочка, подключённая к маленькой трубочке, что вела наверх и соединялась с непонятной для Сохи баночкой, перевёрнутой горлышком вниз, чтобы жидкость в ней сливалась именно к её руке. Девочке захотелось дёрнуться, но еле слышный хлопок двери заставил отвлечься от маленькой иголочки под кожей. Мужчина с большими ладонями стоял в проходе, зачёсывая одной из них непослушные волосы, что всё равно норовили упасть на лицо, закрывая красивые глаза альфы, блестящие от любого движения головы. Длинный халат был строго застёгнут на все пуговицы, а на его шее болтался синий стетоскоп, завораживающий взгляд девочки. Но страх того, что она находилась в больнице и этот человек пришёл совсем не для того, чтобы мило поболтать, кипел где-то на подкорке сознания. — Ну что, Бан Сохи, привет, — мужчина присел с одной стороны больничной койки и протянул руку для рукопожатия. Девочка осторожно протянула ладошку с той самой иголочкой, и вспомнила про неё, как только её аккуратно сжали, зная, что сильнее нельзя, иначе вся эта конструкция разрушится и заставит переделывать всё сначала. Врач поморщился от неловкого детского движения, ведь устанавливать бабочки в такие крошечные вены не было любимым занятием никого, от одного крика страха сознание передёргивало. — Откуда вы знаете, как меня зовут? — Сохи уже смелее оперлась руками о матрас и подтянула тело, чтобы ровно сесть на постели. — Вы видели моего папу? Это он вам сказал? — девочка слишком сильно торопилась, когда речь заходила о самом дорогом омеге и начинала тараторить, на давая другим сказать и слова. — Мне сказал твой друг, — после этих слов на лице маленькой омеги появилось разочарование. — Но твой папа приходил, он был тут поздно ночью, когда я уже был дома и здесь работал другой врач. — альфа мягко улыбнулся, заглядывая в глаза полные грусти. — Как так? Я думала врачи никогда не уходят с работы, — предположение Сохи заставило мужчину рассмеяться, закрывая рот ладошкой. Его глаза и улыбка слишком походили на кошачьи, девочка заметила это, когда врач перестал держать своё дежурное выражение лица, и его буквально застали врасплох наивные детские мысли. — Почему смеётесь? Это, что, неправда? А как вас зовут? Вы похожи на большущего кота, — девочка сделала большой круг руками, забывая про капельницу, и громко рассмеялась, прежде чем непредвиденный кашель сковал лёгкие, заставляя забыть о мягкой атмосфере в палате. — Аккуратнее, через твою руку идёт лекарство, и не говори слишком много, — мужчина без резких движений, как будто видел такое не раз, подошёл к девочке, проверяя бабочку в вене, он присел перед кроватью, заглядывая в глаза Сохи, у которой секунду назад самостоятельно закончился приступ кашля, и с пониманием заглянул ей в глаза. Девочка была совсем маленьким ребёнком и альфе всегда было тяжело смотреть на страдания таких крошечных сердец, он не раз встречал тяжелые случаи, и каждый раз как первый душу пробивали электрические удары тока, смотря на то, как больно молодым пациентам. Он ни разу не пожалел о выборе профессии против воли своей семьи, в которой буквально происходили войны из-за того, что младший сын отказался от продолжения семейного дела, оставшись там условно, а на самом деле ушёл в медицину, пускай порой неприятную, но такую благородную с проступающими слезинками на глазах. — Мне не нравится кашлять, папа всегда ведёт меня к мистеру Яну, он добрый врач, — выражение лица Сохи сменилось на грустное, и она упрямо скрестила руки на груди. — Почему меня не отвезли к нему? — Наверное он был очень занят и тебя быстро привезли к другому доктору. Сохи, нам нужно сделать много дел, а потом я поговорю с твоим папой и может быть он заберёт тебя к господину Яну, — мужчина быстро бегал глазами по медицинской карте, вычитывая в огромном списке назначений рентген. — Ты пойдёшь сама или я могу тебя покатать, — он указал взглядом на кресло, что Сохи видела несколько раз в жизни, она даже не заметила его, когда осматривала комнату, хотя и её состояние не позволяло заглянуть в такой дальний угол. — Хорошо, но вы не будете делать мне уколы, — слова Сохи не были вопросом, она чётко указала альфе, что не хочет видеть страшных иголок, но смешок всё равно норовил вырваться изо рта от ощущения того, что она может вот так немного манипулировать взрослым человеком. — Как скажешь, — альфа замялся, понимая, что их не избежать, но мысленно приставил к вышесказанному: «По крайней мере не сегодня». Белые стены бесконечных коридоров заставляли задуматься даже маленького ребёнка, Сохи удивилась своим же мыслям, совсем не осознавая, что маленькие дети не задаются вопросами жизни и чаще всего весело идут по следу своих родителей, доверяя им во всём. Но папы здесь нет и приходится самой знакомиться со взрослыми врачами по дороге, разглядывать пациентов, расположившихся вдоль стен приёмного покоя, и при этом не знать, кому можно задать вопрос, а что с ним случилось? Сохи молча смотрела по сторонам, пока мужчина, с которым она познакомилась буквально десять минут назад, крепко держался за ручки кресла каталки и издавал добрую врачебную улыбку, прямо как у господина Яна. В груди копошилась боль, смешанная с щекоткой, поднимающейся наверх, а глаза слезились от желания закашлять на весь коридор, но Сохи не хотелось тревожить тех, которым и так больно, хотя у самой слёзы стремились политься из глаз от непонимания, почему же ей так больно. Сохи повернула голову на «Дядю-кота», так она прозвала своего нового друга. Высоко, так, что пришлось поднимать больные глазки наверх. Мужчина шёл по знакомому только ему в этой паре маршруту, но, заметив детский взгляд, тут же остановился. — Сохи, что-то не так? — спросил альфа, наклоняясь ближе к лицу девочки. — Куда мы едем? — Надо сфотографировать твои лёгкие, потом покажу тебе, что получится, — быстро проговорил он. — Как вы будете их фотографировать, если они внутри меня? — нервный смешок слетел с губ врача. Он бесконечно любил свою работу, но за много лет так и не научился объяснять детям предстоящие процедуры, благо не все они настолько смышлёные, как этот маленький волчонок, которому не сидится в кресле-каталке. — Как же тебе объяснить? Много лучей проходят сквозь тебя и видят всё, что внутри, — он неловко улыбнулся, надеясь, что вопросов больше не возникнет. — Это больно? — Сохи, — почти строго сказал альфа, но тут же опомнился, — нет, Сохи, ты даже не почувствуешь.***
В комнате слышится треск бьющегося стекла, бокал дорогой выпивки полетел прямиком за телефоном, что Хёнджин бросил в стену, не дождавшись ни одного ответа Чана. Он был слишком хорош для того, чтобы пропадать с работы на несколько дней. Недовольные снующие по залу лица поглотили дом. Внутри Чана была частичка души, возможно именно играла ключевую роль в выборе своей игрушки на ночь. Люди, забредшие сюда, вряд ли искали любви, но прекрасно понимали, что глупая кукла не подарит ни единой эмоции, поэтому решали заказать человека с искринкой, потухающей после каждой проведённой вне дома ночи. Хёнджина терзала надежда, что когда-нибудь он изменит жизни бедных омег, которых он сам загнал в чёрные тернии замкнутого круга, из которого сам же не мог выбрать. Альфа терял самого себя, пытаясь заглушить мысли, запрещённые с самого детства, добрые мысли. Он ходил взад-вперёд по кабинету, изредка опираясь трясущимися ладонями о деревянный стол: сегодня на удивление чистый, учитывая его состояние. Взгляд упал на блистеры таблеток, аккуратно сложенные у компьютера, он отказался их пить после очередного разговора с отцом, утверждающего, что альфы не нуждаются в нежных чувствах. «Альфа — зверь, не имеющий права на любовь. Ты должен работать, чтобы содержать своего питомца, который станет прислугой, который не заслуживает ни капли твоего внимания». Слова родного папы болью отдавались в тлеющих лёгких, но ведь он — семья и не солжёт любимому сыну, ведь так? Хёнджин всегда послушно выполнял просьбы отца, по ощущениям превращаясь в ту самую собачку, но он правда считал, что делал всё себе во благо. Обитель зла, поднявшаяся под его руками, привязанными за верёвочки словно марионетки, процветала с каждым днём, как и истерика, поселившаяся в сознании, желая вырваться когда угодно. Стоя в совершенном одиночестве, он всё равно боялся проронить хотя бы одну слезинку, Хёнджин держался, тая в себе невысказанные слова собственного скованного мнения. Он не должен показаться слабым, не перед этими людьми. Порядок стола длился недолго, пока его хозяина не накрыл очередной приступ агрессии, разносящий всё, что стояло так ровно. — Бан Кристофер Чан! — кричал Хёнджин, почти выпуская наружу звериное рычание. — Это всё из-за тебя. Альфа изо все сил старался заплакать, но от неудачных попыток хотелось рвать волосы на голове. — Ну же, слабак, — мужчина говорил про самого себя, пока не устал бороться с есчувственным животным внутри, — мне плохо, папа…***
— Вот так, — почти шёпотом произнес знакомый мужчина, наклоняясь ко второму. Альфа постарше долго рассматривал экран монитора, приглаживая свои густые усы. Они как будто играли друг с другом взглядами, совсем забыв про пациентку за стеклом, — Сохи, ты можешь садиться обратно. Девочка ещё долго рассматривала кабинет с огромной машиной, в которую её завели с просьбой прижаться к холодной панели и глубоко вдохнуть, пока врач не нажмёт на кнопку. Душу захватывало от того, что оба убежали в отдельную комнату, будто побоявшись чего-то, и оставили её одну с наполненной воздухом грудью. Синий цвет на несколько секунд разлился по тёмному кабинету и тут же всё закончилось, как будто даже не начавшись. Она послушно стояла, потому что всегда слушалась врачей, но желание выбить скопившийся в горле ком брало верх. Только упав на ткань кресла-каталки, по кабинету раздался такой неприятный по звуку кашель, девочка схватилась за грудь, складываясь пополам от боли и чуть ли не падая вниз головой от пробившей всё тело дрожи. Белая дверь растворилась почти сразу как начался приступ, молодой альфа присел на корточки рядом с ней, жалобно заглядывая в глаза Сохи. Он сидел с ней до самого конца, не понимая собственной тяги к этому ребёнку, ступор от внезапно накатившего страха не дал ничего предпринять, альфа всего лишь находился рядом, как будто со своим ребёнком, будто он никогда не был врачом и превратился в того самого родителя в приёмном отделении, паникующего, ещё ничего не узнав. Единственным отличием было то, что альфа только что своими глазами рассматривал рентгеновский снимок, выискивая причину страданий ни в чём не виноватого ребёнка. Альфа одним только кончиком пальца дотронулся до маленькой ладошки Сохи, а в голову уже пробрались электрические вспышки. Он шагает по чёрно-белой улице, совсем не различая, где сейчас находится, будто весь этот мир был создан воображением другого человека, только совершенно мрачный, лишённый красок и каких-либо эмоций. Мягкие кошачьи лапы шагают по асфальту, с каждым движением поднимая к лицу клубы горчащей пыли, забивающей лёгкие. Дома вокруг пустые, лишь разбитые стёкла, тянущие к своим острым концам, давали понять, что кто-то всё-таки устроил весь этот беспорядок. Тусклый свет уставшей светить лампочки горел в одном из домов. Кошачьей грацией мужчина решил нагло заглянуть в единственный живой уголок переулка. Эти животные были другими, волки, только от них не веяло злом, омега, сидевший по центру комнаты был окружен тревогой, а рядом с ним стояла небольшая рамка с фотографией. Непрошенный гость постучал по стеклу, а выражение души хозяина тут же поменялось, он скалился в страхе, не желая пускать в свою собственно выстроенную комнату грусти. В воздухе запахло бушующим ливнем, знакомо ударившим в ноздри. Связаны. — Дядя-кот, — хныкала Сохи, будто потеряв своего единственного друга, — почему вы зависли, мы поедем? — Да, тебе надо отдохнуть, — еле слышно произнёс альфа. Он принюхивался к помутневшим за несколько дней, но приевшимся к девочке ноткам мокрого асфальта, смешанного с согревающим зелёным чаем. Он испугался, совсем не понимая, что за глупую шутку проиграло его сознание.***
Чан подрывается с кровати, нарушая непрекращающийся кошмар серых стен и боли, точно вспомнив нового персонажа, которого совершенно точно не узнавал. Жутчайшая отдышка заполнила комнату страшным звуком безвыходности, эпизоды совершенно точно незнакомые. Он никогда не слышал о таком и даже предполагал, что всего лишь сходит с ума, только он один.
