it's all about him

Вечер пятницы, предшествующей свадьбе Уёна и Сана, Минги встречает с беспокойством. Как минимум потому, что Юнхо где-то задерживается и не отвечает на сообщения, как максимум — потому что тот же Юнхо всю неделю вёл себя несколько вызывающе, и именно сегодня Минги намеревался обсудить с ним некоторые вопросы. Юнхо отписался ещё в обед, что сегодняшняя встреча с психотерапевтом прошла не очень удачно. Что конкретно случилось, он не уточнял, а Минги, бывший в тот момент на смене, поинтересовался уже многим позже, когда, вероятно, Юнхо было не до него, потому что ответ на своё сообщение Минги так и не получил. Как и на все остальные, которые Минги отправлял после и до настоящего времени. Он бросает взгляд на часы — раз уже, наверное, восьмой за последние полчаса, — и ярко-зелёные цифры подсвечивают полутьму комнаты мрачным и неуютным «19:40». Однозначно поздновато для того, кто закончил все свои дела ещё около часа дня. Минги комкает в руках диванную подушку, потом откладывает её в сторону и, встав с дивана, начинает расхаживать кругами по комнате. Юнхо не маленький. У него могут быть свои дела и заботы, может, он зашёл к Ёсану или встретился с Уёном, или, быть может, вообще находится с кем-то из других своих знакомых, о наличии и тем более именах которых Минги не знает и в помине. Может, ему хочется побыть в одиночестве после встречи с психотерапевтом, и он просто гуляет по городу или сидит в одной из тех кофеен, в которые они как-то заходили с Минги на прошлой неделе. Всё может быть, но Минги, за последние несколько дней отметивший посторонние запахи в привычном, домашнем аромате Юнхо, не может не волноваться. Не может не думать об их разговоре про восстановление физического влечения, про предыдущую работу Юнхо и про того альфу, которого избил Минги около квартиры Юнхо. Что, если этот альфа — не единственный? Что, если кто-то из бывших… клиентов Юнхо тоже может искать способы встретиться с ним? Преследовать его? Навредить? Минги никогда не поднимал эту тему, но за долгие годы подобного заработка у Юнхо наверняка имелись какие-то постоянные клиенты. Отреагировали ли они нормально, что Юнхо они больше никогда не увидят? Минги не знает. Он слышал только пару полуночных разговоров и недовольный голос Юнхо, настаивающий не связываться больше с ним никогда и ни за что не искать его. И вопрос не в том, что Юнхо… мог пойти куда-то с кем-то, пусть это и понесло бы за собой определённые последствия. А в том, что Юнхо, находясь в довольно уязвимом физическом состоянии сейчас, мог подвергнуться опасности со стороны альф. Любых. И, к сожалению, Минги не мог исключить себя из этого списка, но себе хотя бы доверял. Поэтому всё, что ему остаётся, это ждать. Ещё десять минут, ещё двадцать, ещё пара проигнорированных исходящих, каждый гудок которого вторит беспокойному сердцу. Минги выпивает чашку кофе, от которого становится ещё хуже, и высыпает в ладонь последние таблетки блокаторов из баночки, потому что волк не в порядке. Он тоже нервно ходит по кругу и нюхает воздух, быть может, в надежде понять, что происходит с его омегой. Минги же в свою очередь волнуется о человеке, у которого из-за этого самого омеги и могут возникнуть проблемы. — Чёрт, и правда последняя, — Минги шарит по всем ящикам, а затем и по карманам курток и толстовок. Дозы, безусловно, хватит, чтобы успокоить альфу сейчас, но завтра определённо нужно будет зайти в аптеку перед тем, как идти в ресторан, иначе Минги не будет уверен, сможет ли он проигнорировать влияние альфы, алкоголя и омеги, который с каждым днём начинает пахнуть всё слаще из-за подступающей течки. Минги хочется — очень — взять то, чего организм буквально требует, но боязнь сделать больно останавливает раз за разом. И больно в этом конкретном случае не кому-то другому, а себе, и для Минги это чувство удивительно неприятно. Он садится на диван. И встаёт через мгновение. Потом садится ещё раз и складывает руки на коленях, стискивая кожу на бёдрах до боли. Тревога накатывает волнами, Минги ощущает себя дураком, переживающим на пустом месте, но отчего-то не может ничего поделать со своим состоянием. На подлокотник запрыгивает Чуи и смотрит на него, щурясь, ещё несколько секунд, чтобы затем начать беспокойно дёргать хвостом. Спустя ещё миг она мяукает так пронзительно, что Минги морщится. — Я тоже волнуюсь, — он глубоко вздыхает. — Ну, он наверняка занят. Он бы не стал делать ничего такого, из-за чего стоило бы переживать, — проговаривает тихо себе под нос, пытаясь отогнать от себя воспоминания о Юнхо, стоящем посередине моста и обдуваемом ледяным ветром. Кошка потягивается и тянет носом воздух вокруг себя, но вдруг срывается с места и бежит к входной двери — начинает ходить перед ней вправо и влево, мяукая громко и протяжно. Минги, привыкший к такой реакции животного, тоже поднимается с дивана — ровно в тот момент, когда дверь, пиликая, открывается, и на порог вваливается Юнхо. Вваливается — буквально. Даже со своего места Минги чувствует запах алкоголя — что-то такое же приторное, как личный запах Юнхо, но перебивающее его напрочь. Рубашка застёгнута лишь на нижние пуговицы, пальто нараспашку тоже. Чёрной смятой лентой покачивается на шее галстук. Юнхо, держась за стену, кое-как снимает с себя ботинки — наступает на пятку так смачно, что Минги слышит, как она хрустит. — О-о-о, ты ждала меня, девоч…ка, — Юнхо практически скатывается по стене на пол, где трётся о его щиколотки Чуи. Полы пальто пачкаются в грязи, которую Юнхо принёс на обуви с улицы, но он совершенно не обращает на это внимание. Подхватывая кошку на руки, он прижимает её к груди и ластится щекой к голове — та подставляется, несмотря на то, что ухо Юнхо ей сминает раз за разом так сильно, что оно скручивается вовнутрь. — Ты всегда ждёшь… меня, — он смотрит Чуи в глаза, а потом заходится в глупом смехе. — Меня, да, кого ещё, моя… карамелечка. Минги, полный смятения, наблюдает за этой картиной. С одной стороны он рад, что Юнхо, наконец, дома, а с другой… — Ми-и-инки, — лицо Юнхо расплывается в широкой, тёплой улыбке, когда он замечает Минги. — Ты тоже дома… — он бормочет и скидывает кошку с рук, чтобы, сделав пару шагов, упасть Минги в объятия — тот ловит, конечно, без особого труда, хотя Юнхо сейчас тяжелей обычного. Минги чувствует, что начинает злиться. В носу свербит аромат Юнхо — такой сладко-весенний, чистый и солнечный, однако даже он не помогает справиться с растущим раздражением. — Ты пьян, — говорит он очевидную вещь, стараясь игнорировать зудящий в глубине сердца гнев. — И ты не отвечал мне. — Да, — Юнхо виснет на шее, прижимаясь тесно-тесно. — Я хотел, понимаешь, да. Побыть один. — Но ты мог бы просто предупредить меня, я же волнуюсь, — Минги повышает голос. Не кричит, но его злость очевидна, и Юнхо вместо того, чтобы отстраниться, жмётся ещё сильнее. — Тш-ш-ш, — он гладит Минги по волосам, чем лишь удивляет. — Прости-прости, не злись, — целует в щёку, но так близко к губам, что Минги даже замирает. — Мне было… плохо, — еле слышно говорит Юнхо. — Мне плохо до сих по-о-ор, но сейчас я в состоянии заснуть и не проснуться через полчаса, понимаешь? Он проглатывает половину слов, слоги невнятные и скомканные, но Минги слышит его прекрасно и понимает, к сожалению, тоже. Несмотря на злость, в нём продолжает бороться и привычное желание защитить Юнхо ото всех вокруг. Даже от самого себя. — Что случилось? Этого вопроса хватает, чтобы Юнхо, понурив голову, сделал шаг от Минги и стянул с себя пальто. — Тебе не понравится то, что я скажу, — медленно говорит он, пока вешает пальто на вешалку и расстёгивает рубашку до конца. Потом останавливается, словно вспоминая, что ещё ему нужно сделать, и ведёт головой в сторону. — Пошли. Минги с замиранием сердца и вполне себе объяснимой тревогой следует за ним и садится на диван, потому что ему становится очевидно, что именно этого от него и ждут. А когда Юнхо сначала садится рядом, а потом и вовсе укладывается головой ему на колени, Минги понимает, что не понимает ничего, но всё ещё неимоверно злится. Юнхо обхватывает его руками за талию и утыкается носом в живот, и эта поза такая же неловкая и небезопасная, как если бы Юнхо просто сидел на нём сверху. Может, даже ещё хуже. Тем не менее, Минги рефлекторно запускает пальцы в волосы Юнхо, начиная прочёсывать их. — Я правда успокаиваюсь, когда ты… рядом, — еле слышно произносит он. — Ты… пахнешь вкусно. Домом, хотя дома у меня никогда не было, — он трётся носом о живот — чуть выше пояса брюк, отчего по коже мгновенно рассыпаются мурашки. — Ты пахнешь новым годом, Минки, и побережьем. Я люблю море. Море успокаивает. Всегда, когда я думал о смерти, я представлял только утопление, — усмехаясь, Юнхо поворачивается лицом вверх. — Я всегда хотел умереть именно так, — он протягивает руку к щеке Минги и дотрагивается осторожно подушечками пальцев. Его лицо раскрасневшееся от алкоголя и холода, а взгляд поплывший, и на губах то и дело появляется абсолютно глупая, пьяная улыбка, от которой сердце щемит. — Ты очень тако-о-ой, — протягивает Юнхо, — красивый, Минки. Прости, что редко говорю тебе это. Минги ёрзает неловко, потому что полностью расстёгнутая рубашка открывает грудь и живот, демонстрирует тонкие ключицы. И этот взгляд, которым Юнхо смотрит на него… Минги не может описать его никак по-другому, кроме как влюблённым, но от этого слова, возникающем в мозгу, на душе становится странно. Странно трепетно и горячо, что совсем не подходит ситуации и всё больше заставляет забыть истоки волнения Минги. И тема, о которой говорит Юнхо, слишком… неуместная. — Ты снова ходил на мост? — тихо спрашивает он, но Юнхо сразу же машет головой. — Не-а. Я обещал, что больше не пойду туда. Там грустно и холодно, — Юнхо корчит лицо. — И там меня подбирали слишком много раз всякие… разные, — он неопределённо ведёт пальцами по воздуху. — Ну, знаешь, фу, — цокает языком. — И подворотни там вблизи такие фу-у-у… отстой. Минги мысленно содрогается. Юнхо говорит неразборчиво и размыто, но тема его повествования ясна. Минги гладит успокаивающе по волосам и виску, надавливает слегка подушечкой большого пальца в ямочку. — Тогда что случилось? Врач сказал что-то не то? В отличие от речи, взгляд по какой-то причине у Юнхо удивительно прямой в эту секунду. Глаза чуть темнее обычного и мутноватые. — Нет. Всё то, только он не прав, — снова поворачивается лицом к животу Минги, потираясь щекой о бедро, на котором лежит. — Но до этого он был прав во всём, поэтому мне сложно. Минги, смотря вниз, на Юнхо, моргает несколько раз. Либо в голове каша, либо он не понимает совершенно ничего из того, о чём Юнхо говорит ему. — Ты можешь рассказать подробнее? Я не понимаю, — признаётся он, но Юнхо снова машет головой. — Нет. Тебе не понравится. Не хочу говорить об этом, — Юнхо жмётся крепче. Буквально вжимается лицом в живот — Минги чувствует его горячее дыхание, от которого кровь приливает к шее, щекам и паху. Последнее проблематично, но Юнхо как назло не отстраняется. Его сладко-солнечный запах словно начинает пузыриться на языке, как газировка. Пузыриться и закипать, становясь гуще и тяжелее. — Тогда пойдём, я отведу тебя спать, — Минги пытается отодвинуть Юнхо от себя, но тот чуть сдвигается в сторону. Потирается о бёдра шеей — примерно там, где находится запаховая железа. Будто старается оставить на Минги столько своего запаха, сколько возможно, и именно в этот момент Минги понимает, что нужно скорее заканчивать с этим. — Пойдём, Ю, я уложу тебя. — Дай… полежать… ещё немного, — Юнхо противится. — Мне нужно. Мне очень… нужно, — он вдруг поворачивает голову, и Минги ловит уже совсем другой взор на себе — тёмный, с поволокой, такой, от которого внутренности скручиваются в узел. Минги с силой расцепляет его руки у себя за спиной и прижимает к его груди, ограничивая движения, но Юнхо даже не сопротивляется. Наоборот выгибается навстречу и открывает шею — широко, аромат от сладости аж горчит. Голая кожа груди бледная и ровная, Минги видит еле заметные, рыжеватые веснушки — такие же, как и на лице Юнхо, и не то чтобы Минги не знал о них. Просто никогда не видел так близко — красивые, маленькие, рыженькие пятнышки, рассыпающиеся от шеи до сосков. Внутренний волк рычит на попытки Минги удержать Юнхо дальше от себя, обозначая, что недоволен. Минги, надо сказать, тоже недоволен — и собой, и Юнхо, и сложившимся положением. Юнхо вскидывает руки навстречу и обхватывает Минги за плечи, приподнимаясь. — Минки, — хриплым голосом зовёт он. — Мне нужно… ко мне, — бормочет почти бессвязно. — Пойдём ко мне. В спальню. Пойдём. Как только Минги разбирает, о чём просит его Юнхо, альфа тут же приходит в восторг. Даже под подавителями он возбуждён настолько, что Минги ощущает его собственной кожей. Кровь пульсирует в висках и приливает к члену — слишком явно, потому что процесс запускается очень быстро. Минги прикладывает усилие, чтобы убрать руки Юнхо от себя снова — передавливает крепко и наклоняется ниже, чтобы заглянуть в глаза. Юнхо дышит грузно, запах алкоголя и переспевшей груши просачивается всё глубже в Минги, и он встряхивает головой, чтобы прогнать наваждение — огромное, необъятное желание, так некстати возникшее в нём. — Не смей просить меня об этом в таком состоянии, Юнхо. Выдыхает прямо в губы — их разделяет буквально сантиметр, который Юнхо всё ещё старается преодолеть. Борется ещё несколько мгновений, но Минги явно превосходит его в силах. Муть в тёмных глазах напротив словно проясняется, делая взгляд пристальным, неуютным и острым. — Ладно, — теперь Юнхо наоборот отпихивает Минги от себя и сваливается с дивана. Встаёт сначала на корточки, а потом, пошатываясь, поднимается на ноги. Смотрит зло — от возбуждения, кажется, не остаётся и крупицы. — Я знал, что так будет, — в его тоне появляется вдруг то самое, что способно задеть за живое и выпотрошить наизнанку. — Я знал и был прав, — он тычет пальцем себе в грудь, а потом переводит его на Минги. — Делаешь вид, что тебе всё равно, — усмехается раздражённо. — Делаешь вид, что способен побороть в себе эту херню. Весь такой из себя добродетель, — вновь подходит к дивану. — Чушь собачья. Всё херня. Я знаю. — Давай поговорим обо всём завтра, когда ты протрезвеешь, — Минги встаёт со своего места, кое-как контролируя вернувшийся гнев. — Пойдём. Юнхо толкает его в грудь, когда Минги подходит ближе, но у него не получается сдвинуть его даже чуть-чуть. — Не нужна мне твоя забота. Я, блять, всю жизнь как калека, — Юнхо сдёргивает галстук с шеи, и он хлёстко бьёт его по щеке. — Научился уже, что я такой никому не нужен. — Какой — такой? — спрашивает Минги, повышая голос. Чувствует злость снова сильную-сильную, теперь она, ничем не сдерживаемая, вот-вот перельётся через край. — Такой вот, — Юнхо разводит руки широко в стороны. Рубашка распахивается, и он резко срывает её сначала с одного плеча, а потом с другого. — Ширпотреб. Грязный и использованный, — пуговицы на рукавах не поддаются, поэтому вещь повисает на локтях. — Что, теперь, когда я рядом, эта тварь внутри тебя больше не хочет меня? — грудь Юнхо вздымается резко на каждом вдохе. — Конечно, никому не охота трахать шлюху, даже тебе, Минки, — он всё же кое-как стаскивает рубашку, бросая её на пол, а затем принимается за брюки. — Ложиться в постель с чужой подстилкой — не здорово, правда? Я знал, что так будет, — Юнхо выставляет перед собой кулаки, а потом показывает Минги два средних пальца. — Что ты не захочешь меня после всего, что произошло. — О чём ты, чёрт возьми, говоришь? — Минги перехватывает Юнхо за запястья и притягивает к себе. Ощущает, как ярость внутри него начинает кипеть. — Не неси чушь, это неправда. — Да что ты? А блокаторы ты пьёшь для чего?! — гневно выкривает Юнхо в лицо Минги, заставая врасплох и вынуждая замереть. — Чтобы не чувствовать влечения к потаскухе. Называй вещи своими именами, — вырывается силой, хотя опешивший Минги его и так почти не держит. — Бегаешь от меня, как от прокажённого! — толкает в грудь опять. — Вместо того, чтобы прямо сказать, что я тебе к чёрту больше не сдался, — ударяет вновь, на этот раз сильнее, и Минги отшатывается от него, видя, как сильно начинает трясти Юнхо. — Теперь, когда я ощущаю потребность в тебе, это должно быть весело, да, Минги? — на лице — ужасно злом и раскрасневшемся — появляется оскал. — Мстишь мне таким образом? — кивает сам себе, будто подводя итоги в немом диалоге с самим собой. — Ты никогда не хотел меня по-настоящему, — наклоняется и рывком поднимает рубашку, чтобы скомкать ещё сильнее. — Если бы хотел, то взял бы. А теперь терпишь тупо потому, что не хочешь отдавать никому другому. Ни себе, ни другим, да, Минги? Да. Юнхо дрожит. Дрожат губы, дрожат его руки, которыми он прижимает к себе рубашку, дрожат плечи от каждого судорожного вдоха. Он смотрит на Минги, не отводя взгляд, глаза чернее ночи и кажутся совсем незнакомыми. В них читается отчётливо боль, и разочарование, и ещё невесть что — то, что накаляет атмосферу ещё сильнее и приводит Минги в ужас снова. Запах гнилой травы и земли вызывает тошноту. — К чёрту всё это, знаешь? — Юнхо вздыхает шумно. Со всхлипом. Губы кривятся, стирая оскал и превращая его в гримасу отчаяния. — И тебя к чёрту. Он хлопает дверью в свою спальню со всей силы, так, что кошка, находящаяся, оказывается, где-то неподалёку, зашуганно бросается под диван. Минги вздрагивает, ожидая от этого вечера чего угодно, но не того, что произошло, но подходит к чужой спальне и стучит о косяк, не желая заканчивать всё таким образом. Таким неправильным, неверным, абсолютно категоричным исходом, о котором Минги даже не задумывался. Он и правда не думал, что Юнхо примет всё на свой счёт и поймёт всё настолько искажённо. — Всё не так, Юно, давай поговорим, — зовёт Минги через дверь, не дождавшись ответа. — Всё совсем не так. — Проваливай! Грохот, раздающийся по ту сторону, вынуждает отпрянуть, потому что в дверь прилетает что-то определённо тяжёлое и хрупкое. Оно разбивается, когда встречается с полом, и рассыпается, видимо, по всей комнате — из-под двери выкатывается несколько стеклянных разноцветных шариков. Минги не знает, что это, но, вероятно, этого достаточно много — он слышит звонкий стук стекла о паркет и звук перекатывания ещё длительное время. — Юно, пожалуйста, я всё тебе объясню, — пробует Минги ещё раз. — Просто открой мне дверь. — Я сказал, проваливай. Наслушался уже твоих объяснений, — голос Юнхо близкий, но приглушённый. — Оставь меня в покое. Сейчас я не хочу видеть тебя. Слышать тебя. И слушать тоже. Минги спускается по стене и садится около двери Юнхо, всё сильнее чувствуя тошноту и злость. Почему его попытки обезопасить их обоих всегда приводят к чему-то подобному? Он просыпается от беспокойного сна, когда на улице уже светло. Судя по звукам, доносящимся через открытое окно, — что-то около полудня. Шумно, машины сигналят, где-то играет музыка. Минги слепо шарит под подушкой, пытаясь найти телефон. Он чувствует себя совершенно разбитым, потому что лёг спать только ближе к середине ночи. Сначала ждал, пока Юнхо откроет ему, и пытался говорить с ним, потом просто не мог заснуть, размышляя, как ему всё исправить, если Юнхо не желает его даже слушать. Он, конечно, остынет спустя какое-то время, но Минги не хочет ждать. Теперь нет. Смятение, поселившееся в сердце, тревожит разум. Юнхо — очевидно — обижен, и теперь Минги, вспоминая некоторые моменты прошедшей недели, может сложить два и два и понять, почему иногда Юнхо реагировал странно на слова или действия Минги. Почему обиделся на него тогда, в своей квартире, и почему их свидание в кафе приобрело в конце концов оттенок горечи. Потому что всё то время, пока Минги пытался не торопиться и обложить себя подушками безопасности, Юнхо думал, что… не нужен Минги? Всё время, пока Минги пытался обезопасить себя от каких-то гипотетических, несуществующих пока проблем, он делал Юнхо, доверившемуся ему, больно. Заставлял чувствовать себя нежеланным, хотя это, безусловно, не так. Минги протянул так долго, что перешёл черту, тогда как всё, что от него требовалось, это дать Юнхо, наконец, немного тепла и близости и перейти чёртову черту в реальности? Минги за свою тупость и недальновидность себя ненавидит. Ему, конечно, до сих пор боязно, но с другой стороны вряд ли Юнхо расстроился бы настолько сильно, если бы просто хотел угодить Минги? Да и если думал, что Минги его не хочет, значит, и угождать было не в чем? Минги рычит в подушку и ударяет по постели рядом с собой, ощущая раздражение снова. Иногда он бывает настолько сложным, что не замечает самые элементарные вещи. Юнхо, всю сознательную жизнь уверенный, что у него нет ничего, кроме его тела, так и не смог заполучить Минги единственным доступным по его мнению способом. Теперь, когда Минги думает об этом, он понимает, насколько сильно это могло Юнхо задеть, даже если для самого Минги его мнение совсем неверно. И, раз так, значит, Минги будет отталкиваться именно от этого. Он берёт телефон в руки, чтобы посмотреть, сколько времени у него есть. Они должны отправиться в ресторан к четырём часам, и если Минги поторопится привести себя в порядок после беспокойной ночи, он успеет поговорить с Юнхо до их отъезда. Поговорить, объяснить, рассказать, попросить и на этот раз быть настойчивым. Но экран встречает его тремя пропущенными от Уёна и ещё десятком сообщений от него же, и эти жалкие секунды, которые проходят в ожидании загрузки мессенджера, заставляют не на шутку нервничать. woowoo_g: 9:02 [я сказал тебе. я сказал тебе, что если ты обидишь его, я оторву твою чёртову тупую башку, Сон Минги] 9:05 [конечно ты спишь лучше бы тебе сдохнуть, если ты не хочешь проблем со мной] 9:11 [я ВСЕГО ЛИШЬ попросил тебя заботиться об этом человеке. разве ты не любишь его больше жизни? ПОЧЕМУ блять я должен успокаивать его просто потому что ты ТУПОЙ КУСОК ДЕРЬМА] 9:13 [знаешь что, тебе лучше не появляться я натравлю на тебя сана] 9:15 [ладно, он ничего не сможет сделать я натравлю на тебя мафию] 9:27 [ещё хоть одна слезинка появится, тебя будут искать годами и не найдут. я тебе обещаю, Минги] Почему-то Минги неохотно, но верит. Уён бывает импульсивным и жестоким, если захочет, и его трепетное отношение к Юнхо в некоторых вопросах Минги очень импонирует, поэтому он никогда и ни за что не хотел бы оказываться на пути такого человека, как Чон Уён. И особенно обижать его близких, хотя Минги не то чтобы стремится к этому нарочно. И он обязательно всё исправит. Он всё ещё ощущает тревожность и неуверенность, но он так же чувствует вину за то, что не сумел дать Юнхо самых простых вещей — тепла и близости, в которых он, возможно, нуждался больше, чем в заботе. Только вот его намерения поговорить с Юнхо быстро разбиваются о реальность — сразу же, как только Минги выходит из спальни и понимает, что Юнхо нет дома. Дверь в его комнату нараспашку, Чуи, развалившись на его кровати, недовольно щурится, когда Минги заглядывает через порог. То, что разбилось ночью, отсутствует, но что по-настоящему привлекает внимание Минги, кроме, пожалуй, самого очевидного, так это то, что все свободные поверхности заставлены цветами. На комоде, на столе, на тумбе, на холодильнике, даже на подоконнике — везде стоят цветы. Свежие белые маргаритки, которые Минги притащил позавчера после работы, увядшие тюльпаны с их свидания, абсолютно сухие ландыши, которые Минги покупал для Юнхо, когда они ездили вместе на мост Мапо. Что-то, как гипсофилы из больницы, стоит в том же самом виде, в котором Минги и помнил, что-то, как ромашки с ипподрома, колокольчики и гортензии, собрано в маленькие, аккуратные букетики и помещено в стеклянные колбы. На столе около маргариток всё так же лежит записка, что Минги написал Юнхо, когда тот переехал. Комната буквально утопает в обилии самых разнообразных растений — даже на стене висит несколько рамок с засушенными цветами. И запах, который разносится здесь и пропитывает собой всё вокруг, — такой же тёплый, весенний и сладкий, как и сам Юнхо. Минги зависает, не зная, может ли он зайти дальше. Есть ли у него право трогать то, что ему не принадлежит, и видеть то, чего он видеть не должен. Он испытывает странную тоску, глядя на все эти вещи, глядя на жизнь Юнхо изнутри и осознавая, наконец, что сделал действительно много для него. Поэтому он, ощущая лёгкость на сердце, несмотря на произошедшее, просто выходит из чужой спальни. Он дождётся, пока Юнхо расскажет и покажет эту сторону своей жизни сам, если захочет, конечно. Минги думает о дневнике, задаётся вопросом, какие мысли вкладывает туда Юнхо сейчас, спустя месяц после своего решения начать всё заново, и надеется, что там есть место светлому. Минги верит. И в Юнхо, и в себя. Понимая, что Юнхо сейчас, должно быть, находится у Уёна, Минги спешит в душ. Ему плевать на угрозы, он, конечно, всё равно придёт туда и, если потребуется, заберёт Юнхо силой, даже если получит за это в глаз от будущего господина Чхве. Но сначала прикидывает оставшееся время и делает несколько звонков. Он обязательно всё исправит и покажет Юнхо, как сильно нуждается в нём. — Я сказал тебе не приходить, — Уён встречает его на пороге ресторана — красивый, разодетый в классический тёмно-серый костюм. Лицо, хоть и безупречное, явно недовольное, и руки сложены на груди. — Серьёзно, не подходи сюда, если не хочешь получить по зубам. — Мне плевать, — Минги протягивает ему один из двух букетов, который Уён неохотно, но принимает. — Раз ты здесь, значит, меня всё же ждали, так что отойди в сторону. И вообще зайди внутрь, тут холодно, — он берёт Уёна под локоть и буквально волочёт за собой, потому что тот упирается. — Чтобы я потом ещё и от муженька твоего получил? — Да, — кивает Уён. — Специально заболею так сильно, чтобы ты потом потратился на стоматолога. — Я помню, ты говорил, что меня вряд ли найдут, получается, и стоматолог не понадобится, — Минги заглядывает в зеркало, мимо которого они проходят, и поправляет идеально завязанный галстук. — Я не знаю, что Юнхо рассказал тебе, но я не тронул его и пальцем. — Вот именно, — сквозь зубы отвечает Уён и, размахнувшись, ударяет букетом по спине. — Ты ещё более тупой, чем я о тебе думал. А я думал много. — А я думал, что нравлюсь тебе, — вздыхая глубоко, Минги поворачивается лицом к Уёну. Тот сжимает слегка растрепавшийся букет так сильно, что костяшки пальцев белеют. Его запах яркий-яркий, обволакивающий в кокон, как то самое сливочное масло, которым он пахнет. Соль отдаёт резче обычного — чуть ли не в горечь, но при всём этом аромат всё ещё приятный. Минги он кажется уютным и таким же солнечным, как Юнхо, что делает их ещё более похожими друг на друга. — Поздравляю, Уён-а, — мягко говорит он, замечая, конечно, на пальце обручальное кольцо. Сегодняшний вечер — не больше, чем дань уважения традициям и возможность лишний раз поднять шумиху вокруг имени Сана. Здесь даже не будет его родителей, которые так и не смогли принять выбор своего единственного сына. — Надеюсь, всё это не слишком давит на тебя. — Я просто хочу, чтобы Сан был счастлив, — Уён прикрывает глаза на секунду. — Если это сделает его счастливым, всё будет хорошо. — Я уверен, что в конце концов ты будешь в порядке. И, кто знает, может, роль родителя тебе так понравится, что по итогу ты будешь жалеть о том, что сомневался так долго, — Минги порывисто обнимает Уёна за плечи одной рукой, перекидывая оставшийся букет в другую. — Не переживай об этом много. Никто не поставит крест на тебе и на твоей карьере только потому, что у тебя будет ребёнок. — Ты альфа. И ты вряд ли понимаешь то, о чём говоришь, — недовольно отпихивает его Уён и поправляет складки пиджака. — Для вас мы не больше, чем инкубаторы. Минги поджимает губы, делая шаг назад и чувствуя сожаление. Он действительно понимает, о чём идёт речь, потому что сталкивался с таким слишком часто, даже если конкретно его это не касалось. — Прости, — тихо говорит он, ощущая вину. — Ох, заткнись, ты тут вообще ни при чём. Слава всем вашим огромным членам, что хоть в этом ты адекватный, — Уён бьёт его букетом ещё раз — на этот раз слабее, вероятно, для душевного равновесия. — Если ты не зальёшь слюной этот дорогущий костюмчик, я оторву тебе яйца, Минги, — толкая двери зала, Уён пропускает Минги вперёд. — А теперь должен покинуть тебя, потому что меня ждут другие, менее интересные, чем ты, люди. Минги плохо слышит его. Весь мир фокусируется вокруг Юнхо, когда Минги его замечает — невероятно красивого, лёгкого и воздушного. От одного только взгляда на него дыхание обрывается, хотя Минги успевает сделать единственный вдох — весь пропитанный сладостью и свежестью груши. Его отросшие волосы слегка завиты и не пушатся, как обычно, и светло-розовая, полупрозрачная рубашка, заправленная в высокие брюки, делает его похожим на облако мягкой сахарной ваты. Такой, какую Минги всегда просил у родителей при походе в парк аттракционов. Такой, что теперь отзывается в сердце тёплым, трепетным воспоминанием. Он непроизвольно опускает взгляд на букет, который купил для Юнхо сегодня — соцветия белых и розовых пионов пахнут по-особенному сейчас да и выглядят, признаться, тоже. Словно подходят конкретно этой ситуации и конкретно этому Юнхо — до невозможности нежному и прекрасному. Будто бы кричат каждым бутоном о своём предназначении — я люблю тебя самой светлой любовью, такой искренней и чистой, самой необъятной и самой безграничной. Ноги сами несут вперёд. У Минги даже не возникает мысли, что Юнхо всё ещё может быть зол на него или что он не хочет его видеть, как и говорил прошлым вечером. Он просто чувствует, как всё его существо тянется к Юнхо и к его омеге — внутренний волк виляет хвостом радостно и игриво. Минги просто счастлив видеть именно такого Юнхо — радующегося за своего друга, живого и настоящего. И Юнхо, видимо, чувствует его тоже, потому что оборачивается практически сразу, как только Минги входит в зал. На его губах застывает улыбка — немного печальная и маленькая, но улыбка. Щёки розовеют, начиная сливаться с рубашкой. — Привет, — хрипит Минги, подходя ближе и неловко сжимая в руках букет. — Мы можем поговорить? Волнение стискивает грудную клетку и не даёт дышать полной грудью, пока Юнхо медленно поднимается со стула, на котором сидел, и встаёт рядом. — Можем, — забирает букет из рук Минги, хотя тот даже не успевает протянуть его. — Только не сейчас. Мне… многое нужно сказать тебе, Минки, и это не самое подходящее место, — он подносит цветы к лицу и, прикрыв глаза, вдыхает глубоко. — Расслабься. Нам ничего не угрожает. Просто разговор. Удивительно, как Юнхо хорошо разбирается в Минги теперь. Или, быть может, так было всегда, а Минги на самом деле такой глупый, как Уён и говорит про него? — Чудесно выглядишь, Ю, — осторожно, без резких движений, он берёт Юнхо за руку и целует, еле касаясь, в костяшки. — Самый-самый красивый. Юнхо улыбается чуть шире. — Ты тоже, Минки. Минги кивает. Вспоминает, как вчера Юнхо говорил ему то же самое, пусть и слегка… приукрашенное эмоциями и алкоголем. — Прости меня, — Минги, не выпуская чужих прохладных пальцев из ладони, подходит теснее. — Пожалуйста, Юно, всё ведь совсем не так, как ты думаешь. — Не стоит, — Юнхо хоть и не отталкивает, но в глаза не смотрит, что напрягает. — Ты не обязан. — Нет. Нет, обязан. Я пообещал тебе, попросил довериться, но сам твоё доверие не сохранил. Не увидел, не дал самого элементарного, — Минги обнимает Юнхо за талию и прислоняется лбом к виску, вдыхая запах поглубже. — Я подвёл тебя. Но я всё исправлю. Юнхо выдыхает судорожно и резко. Доворачивает голову к Минги и потирается щекой о щёку слегка, замирая в таком положении на несколько секунд. Минги целует линию челюсти и шею тремя короткими поцелуями. — И ты, Минки, — шепчет Юнхо, прижимаясь сильнее. — Я вчера вспылил. Так, что и сам от себя не ожидал. Оно просто накопилось и… — Да. Мы поговорим об этом. Чуть позже, — чувствуя облегчение, Минги целует Юнхо ещё раз. Спускается вниз по шее туда, где запах горячее и гуще, и вспоминает только сейчас, когда голова начинает кружиться, а руки дрожать, что собирался, вообще-то, заехать за подавителями. Мысль колет острой иглой всего лишь жалкий миг, а затем исчезает в ощущении жара чужого тела под ладонями — угловатого, но манящего. Минги стискивает челюсти, когда чувствует на нижней губе давление от клыков. — Не рычи на меня, — усмехаясь, Юнхо, наконец, предпринимает попытку отстраниться. — По крайней мере не здесь. — А дома можно? — спрашивает Минги, улыбаясь. — Я совсем не замечаю, как это происходит. — Ты снова увлечён, да, — Юнхо кивает, — я помню. — Тобой? Всегда, хоть и с поправками. — Кажется, я такое уже где-то видел, — недовольный голос раздаётся позади Минги, и он оборачивается через плечо, всё ещё сжимая Юнхо в объятиях. — Что, сегодня вы тоже ещё не вместе? Ёсан — бесподобный и идеальный, как и всегда, — щурится на них, пока стоит, наблюдая, сложив руки на груди. Сегодня он выглядит совсем по-другому, не так, как на дне рождения Чонхо, но всё равно эффектно — даже если из красок в его внешнем виде помимо чёрного лишь тёмная, винная помада на губах. — И я рад тебя видеть, — Минги закатывает глаза. — Не думал, что ты тоже здесь будешь. — Представь себе, я тоже, — Ёсан делает глоток из высокого фужера с шампанским. — Но я, типа, хороший муж и должен сопровождать своего суженого на всякие важные светские мероприятия. А свадьба одного из богатейших наследников Кореи, вроде как, входит в их число. — И как тебе твоя новая роль? Ёсан потирает подбородок задумчиво, а потом отпивает ещё глоточек. — Не знаю. Теперь у меня фамилия длиннее. Ещё и одинаковая с Уёном, и я не знаю, плюс это или минус. Юнхо прячет лицо на плече у Минги и смеётся тихонько, слыша такой забавный ответ. Ёсан улыбается ему тепло, хотя Минги знает, что в его голове наверняка много колких комментариев относительно замужества. — Вроде мало что поменялось? Просто чуть больше обязанностей на посту вице-президента компании, но, знаете, брачный контракт такая забавная вещь, — Ёсан подмигивает. — Всякие дивиденды, плюшки и проценты. — А в случае развода? — Я буду плакать, потому что придётся делить собак, — морща нос, отвечает Ёсан и снова пьёт из фужера. — Мой собственный бизнес, как и бизнес Чонхо, остаётся при нас, я просто стал дополнительным ответственным звеном и не более. Красивое лицо, реклама бренда, сами понимаете. А как люди любят обсасывать тот факт, что мы принадлежим одному вторичному полу, м-м-м, — опрокидывает остатки шампанского в себя и подтирает уголки губ подушечкой пальца. — Мы с Чонхо пока ещё не поняли, кто, по их мнению, из нас двоих более несчастный — я или он. Он — потому что я пал на его несметные богатства, или я — потому что он жуткий доминантный тиран и бьёт меня по расписанию каждый вечер. — О, снова меня обсуждают, как приятно, — Чонхо подруливает со стороны и обнимает Ёсана за талию одной рукой. Они примерно одного роста, но из-за того, что Чонхо шире и мощнее, он кажется намного больше. Ёсан, весь утянутый в чёрное, выглядит тонким и грациозным, пусть и многое в нём выдаёт его альфу. Чонхо же в полурасстёгнутой чёрной рубашке с рукавами, закатанными до локтя, тоже не оставляет сомнений, какой именно статус он занимает в обществе. Их пара на удивление гармонична, несмотря на одинаковый пол, и Минги, для которого изначально, ещё лет так пять назад, их отношения казались холодными и странными, испытывает сейчас за друзей лишь гордость. Отстранённую, как эти двое, но гордость. Немного мрачноватые, но определённо дополняющие друг друга Ёсан и Чонхо держатся спокойно и никогда не демонстрируют их отношения на публике. Осторожные касания, ладонь на талии и не ниже, тихие переговоры и маленькие, резкие смешки на замечания. Всё своё тепло они оставляют дома — на диване, постоянно занятом их питомцами, и в постели. Наблюдать за ними занятно, потому что их неторопливость и размеренность Минги завораживает, чего не скажешь о хаотичности той пары, вечер которой принадлежит сегодня. Уён, немного раздражённый, отмахивается от снующих туда-сюда официантов, но как только он оказывается в поле зрения Сана или подходит к нему достаточно близко, всё вокруг словно исчезает для этих двоих. Их страсть совсем другая и очевидна невооружённым взглядом любому, кто посмотрит на них дольше пары секунд. Яркие и горячие, сумбурные и сумасшедшие. Сан даже на посту занимаемых им должностей продолжает оставаться для своих любимых самым внимательным, чутким и нежным, и для Уёна он, кажется, действительно готов достать звезду с неба. Минги думает, что если кто-то в кругу его друзей и готов стать отцом — надёжной опорой и защитой, так это Сан. Пока Минги наблюдает за тем, как Уён буквально вытаскивает растерянного Сана из зала, вокруг него вдруг образуется шум. Сначала он не отдаёт этому должного внимания, но когда в ногу сбоку врезается что-то маленькое и бойкое, он опускает взгляд. — Мин-мин! — Чан Мин, одетая в традиционный ханбок, тянет за подол пиджака своими маленькими ручонками. — Возьми, возьми! Она прыгает на месте, словно резиновый мячик, до тех пор, пока Юнхо, смеясь, не отстраняется от Минги, позволяя тому взять девочку на руки. — Я соскучилась, я соскучилась, а папа сказал тебя не трогать, — девчушка обнимает себя руками и покачивается из стороны в сторону. — Злой папа. — Прекрасно выглядишь, принцесса, — Юнхо трогает осторожно вышивку на платье. — Папа купил тебе такой красивый наряд. — Дядя Сан-и не папа, Ю-ю — глупый, — девочка тычет в него пальцем. — Дядя Сан-и купил. — Потрясающее дитя, — бормочет Ёсан куда-то в сторону, и Чонхо улыбается вслед за ним крошечной, круглой улыбкой. — Чан Мин! — Хонджун несётся к ним на всех парах — тоже раздражённый, тогда как Сонхва идёт далеко позади него, не торопясь и даже успевая здороваться с кем-то по пути. — Я попросил тебя не убегать! Девчонка взвизгивает Минги в ухо и обнимает его крепче за шею, начиная дёргать ногами. Минги прижимает её к себе и отворачивается от Хонджуна, словно закрывая её. — Тут даже негде спрятаться, — шепчет он ей на ухо. — Давай под стол, — девочка показывает на стоящий рядом стеклянный столик с шампанским. Минги косится на него максимально скептически и лишь качает головой. — Мы с тобой слишком большие. — Тогда закроем глаза, папа подумает, что нас нет, и уйдёт, — Чан Мин накрывает глаза ладошками, а потом выглядывает через секунду. — Тебе тоже надо, тебя видно. Минги ловит в поле зрения сотрясающиеся от смеха плечи Юнхо и, вздохнув, покорно закрывает веки. Он не очень понимает такие игры, но дети есть дети. Воображение и работающая фантазия — это всегда хорошо. — Чан Мин, — зовёт Хонджун уже ближе, и девчушка в руках Минги вся сжимается в комочек. — Ну, что такое? В образовавшемся кругу повисает почти идеальная тишина — Минги слышит, как кто-то усмехается. — Они правда были здесь ещё минуту назад, но куда-то ушли, Хонджун-щи, — объясняет Ёсан. — Мы и сами их потеряли. — Да, кажется, они говорили что-то про мороженое и дядю Сан-и, — добавляет Чонхо. — Злой папа не купил дочке платье, пришлось запрягать няньку. — Дядя Сан-и не нянька, дядя Сан-и хороший, а Чжиу заставляет есть невкусный рис, — Чан Мин снова подпрыгивает в руках Минги так неожиданно, что тот чуть ли не выпускает ребёнка из рук. — Хочу к дяде Сан-и! — Вот ты где, — Хонджун забирает дочку у Минги, когда он открывает глаза, и начинает щекотать. — Неугомонная. Они отходят на несколько шагов, потому что девочка, находясь в руках отца, громко хохочет на весь зал и вопит так сильно, что Сонхва оборачивается на своё семейство и прикладывает палец к губам. Его, конечно, никто не слушает и не замечает, потому что Чан Мин по итогу вырывается из рук Хонджуна и уматывает под фуршетный стол, прячась под свисающими краями скатерти. — Ох, это мило. — Какой кошмар. Минги видит, как Юнхо переглядывается с Ёсаном короткое мгновение, а потом, смущённо посмеиваясь, переводит взгляд на Минги. Лицо, с которого только-только сошла краска, снова начинает покрываться красными пятнами. — То есть, я хотел сказать, что ты милый, — объясняет он. — С ней. Подыграл ей, — бормочет, отворачиваясь и заправляя за ухо волосы. — Дети сложные. — Да, пожалуй, — Ёсан прочищает горло, видимо, пытаясь развеять неожиданно неловкую атмосферу. — Но собаки более прикольные. Особенно доберманы. — Мы не будем заводить домой добермана, — Чонхо, даже не глядя на Ёсана, отпивает из своего фужера. — Ха, да почему? — Ты его видел вообще? Он сожрёт тебя и всю твою семью. — Тебя, получается? Тогда, может, надо было давно его завести, чтобы мне никто ничего не запрещал, — Ёсан закатывает глаза. — Я не запрещаю, а говорю, что с нашим графиком твой доберман будет жить на попечительстве кинолога, тогда зачем он нужен вообще? Эту собаку нужно воспитывать, чтобы избежать агрессии с её стороны, — поворачиваясь к Ёсану, Чонхо щёлкает мягко ему по носу. — Вот как угомонишься со своими амбициями, тогда хоть крокодила заводи. — А вот и заведу, — Ёсан льнёт боком к Чонхо и подставляется щекой. Проходит несколько секунд, прежде чем Чонхо оставляет маленький, целомудренный поцелуй на скуле, и Ёсан, кажется, довольный собой опять принимается за шампанское. — Куплю тебе террариум, — Чонхо кивает и, развернувшись, уходит, когда кто-то окликает его. — Это что ещё такое, — чувствуя себя не в своей тарелке, Минги морщит нос. — Вы умеете спорить, вау. — Ах, это, — Ёсан усмехается и поправляет волосы, откидывая их от шеи. — Это он так флиртует. — Флиртует, — Минги приподнимает брови. — Охмурил так охмурил. — Ну-у-у, — делая вид, что очень заинтересован пузырьками в шампанском, Ёсан прокручивает фужер в пальцах. — Меня всё устраивает. Это лучше, чем то, что устраивает Уён, и лучше, — его взгляд скользит по Юнхо исподтишка, и тот быстро качает головой из стороны в сторону, — чем ничего. Минги надувается, прекрасно осознавая этот секундный немой диалог между друзьями. — Я просто понимаю, когда это уместно делать, а когда нет, — он, наконец, берёт фужер со столика и опустошает его наполовину одним глотком. — Как скажешь, — Ёсан улыбается своей самой обольстительной, но абсолютно грязной улыбкой. — Надеюсь, ты не успеешь состариться, Юнхо-щи, — он салютует Юнхо бокалом, приподнимая его над головой, и ретируется в толпу, пока Минги всё ещё соображает, что можно ответить. Минги добивает шампанское вторым глотком и берёт следующее. Что-то — и Минги почти на сто процентов уверен, что это задетая гордость или чувство достоинства, — неприятно колет внутри. Даже если сказанное Ёсаном — правда (и это так), — оно задевает. Последнее, чего Минги хотел бы в его ситуации с Юнхо — это насмешек, но пока всё, что он получает, это подколки и упрёки. Не совсем заслуженно, на его взгляд, но теперь ему ещё больше кажется, что он затянул со своими осторожными шагами к Юнхо, потому что даже Ёсан — никогда не позволяющий себе ничего подобного, — вдруг высказывается таким образом. Волк скалится недовольно, обнажая клыки. — Не обращай на них внимания, Минки, — Юнхо делает шаг к нему и берёт за руку. — Это неважно. — Так же неважно, как-то, что было вчера? — ощущая раздражение, резко спрашивает Минги и делает ещё пару глотков. Юнхо хмурится, поджимая губы. — Да, я понял. В любом случае я сам разберусь с этим. — Тш-ш-ш, — Юнхо обнимает его за шею ласково и треплет по волосам — совсем как вчера. В ноздри ударяет тёплый запах его омеги — сладкий, душистый аромат цветущей груши, отчего внутренний волк мгновенно успокаивается и заваливается животом кверху. — В тебе много других, более ценных качеств, Минги, и это действительно неважно. А то, что произошло вчера, это только алкоголь и гормоны. — Это неправда, — Минги смотрит Юнхо в глаза — светлые, медовые. — Это мои страхи, которыми я не умею делиться. И была бы моя воля, я бы забрал тебя домой прямо сейчас, не дожидаясь окончания, потому что ты невероятный, и если бы я знал, что моя осторожность только вредит, я бы никогда не заставил тебя ждать так долго. Юнхо напротив смотрит только на губы Минги на протяжении всего монолога. Сглатывает шумно и, облизав губы, наклоняется к уху. — Ну, официальная часть будет всего около двух часов? Я не думаю, что Уён расстроится, если мы уйдём раньше. — Он будет в ярости, — Минги сминает рубашку на спине Юнхо пальцами, когда прижимает к себе вплотную. — Он и так зол на меня, мне действительно дорога моя челюсть. — Ах, прости за это, — Юнхо роняет голову на плечо Минги, начиная посмеиваться. — Я… правда не хотел жаловаться, но так получилось. — Он обещал, что натравит на меня мафию, — ощущая тепло тела Юнхо и его лёгкие вибрации смеха, Минги улыбается тоже. — И что меня никогда не найдут ни за какие коврижки. Знаешь, он был очень убедительным, так что я уйду отсюда только под расписку, что меня не расчленят где-нибудь в подворотне. — Он сам от этого места не в восторге, и, скажу тебе по секрету, они улетают после банкета в Милан, — голос Юнхо ниже обычного и растекается по шее Минги вязким сиропом. Внутренний волк виляет хвостом, возбуждённо топчась на месте. — Так что если ты всё же хочешь обсудить все вопросы поскорее, мы сможем уехать, не дожидаясь конца, — кончик носа опускается по мочке в ямку под челюстью. — И, так и быть, я обещаю договориться. Минги буквально силой заставляет себя сосредоточиться и отлипнуть от Юнхо, потому что в зале вдруг гаснет свет, и начинает играть громкая, торжественная музыка. Он ощущает, как от головы распространяется жар по телу — словно осязаемые импульсы поступают через кровь в руки и ноги, в сердце, в живот, в каждую клетку, наполняя их желанием и любовью к человеку, что Минги до сих пор прижимает к себе крепко-крепко. Юнхо под его ладонями горячий и льнёт тесно, будто пытаясь влезть в душу, и на этот раз Минги чувствует только его и ничего больше — такого необъятного и одновременно спрятанного в ладони Минги. Юнхо целует — мимолётно и коротко — в самый-самый уголок губ, отчего сердце подскакивает в груди, и когда Минги тянется к нему навстречу — ловко выскальзывает из объятий, словно не стоял только что чертовски близко и не ощущался второй кожей. Губы горят. Щёки полыхают, и Минги снова выпивает шампанское залпом, уже прекрасно чувствуя его влияние. В голове становится всё более пусто, зато сердце наполняется всклень эмоциями и возбуждением. Минги бросает взгляд на часы, начиная отсчитывать время до своего собственного поражения. Несмотря на то, что Минги явно думает не о свадьбе друзей и даже близко не особо-то заинтересован в происходящем, вечер всё равно пролетает весело и незаметно. Уён, превратившийся каким-то магическим образом в счастливого, довольного жизнью человека, принимает комплименты и поздравления, и алкоголь, кажется, идёт ему на пользу, потому что под конец он расслабляется, переставая бубнить на всех, но продолжая всё более откровенно виснуть на своём новоиспечённом муже. Сан тоже выглядит донельзя довольным, с его лица не сходит широкая, радостная улыбка, когда он при каждом удобном случае подхватывает Уёна на руки и прижимает к себе что есть силы. Вероятно, он действительно добился того, чего так искренне и долго хотел. Даже если его мечта о большой семье и детях всё ещё где-то на трети исполнения, они с Уёном уже сделали огромный шаг вперёд. Поэтому когда эти двое пропадают под шумок с собственной свадьбы, Минги даже этого не замечает. Он, если честно, пытался быть вовлечённым, но это стало трудновыполнимой задачей. Невозможно сосредоточиться на чём-то, когда в поле зрения находится такой Юнхо. Теперь Минги чувствует к нему ещё больше влечения, когда волк не скован подавителями и сомнениями, когда тяга становится чуть ли не осязаемой, он понимает, какая непокорная сила кроется в природе альф. Это пугающе опасно, и Минги не успокаивает даже тот факт, что настолько сильного желания он не испытывал ни к кому, кроме Юнхо, и никогда. Всегда только он один — видимо, уже в самой ДНК, как само собой разумеющееся. Как только он осознаёт, что виновников торжества нет уже довольно длительное время, его взгляд пересекается с Юнхо — искрящимся от шампанского, тёплым и мягким. Он пожимает плечами, откусывая кусочек яблока, и Минги практически на автомате вызывает такси. Он чувствует усталость — немного, потому что бессонная ночь всё-таки даёт о себе знать. Юнхо тоже выглядит измождённым, и хотя на его лице лёгкий макияж, под глазами проступают синяки. Им бы только добраться до дома, и Минги уложит Юнхо спать теперь уже в свою постель — обнимет крепко и вдохнёт любимый запах поглубже, мечтая, чтобы он остался на его подушках и уже никогда оттуда не исчезал. Быть может, когда-нибудь и у них будет подобный праздник — в кругу друзей, светлый и добрый. Смутная мысль о родителях и о том, что они, скорее всего, Юнхо не примут, испаряется, как только на телефон приходит оповещение о прибывшем такси. Минги плевать, если его выбор не примут. Он стремился к своему счастью слишком долго, чтобы отказываться от него из-за каких-то глупостей. — Я, кажется, устал, — бормочет Юнхо, кладя голову на плечо Минги, а ладонь — на его бедро. В тёплом салоне автомобиля дрёма накатывает даже с учётом растущего напряжения между ними. — Ну, не удивительно, — Минги переплетается с Юнхо пальцами. — Во сколько ты вообще сегодня уехал? — Около восьми, быть может. Утром было похмелье, но я не нашёл ничего лучше, чем уехать, — Юнхо усмехается. — Прибрал то, что наворотил вечером, и уехал. Минги подносит руку Юнхо к губам и целует кончики пальцев. Легко, почти что непринуждённо, чтобы затем подняться к изгибу запястья и, прикрыв глаза, с наслаждением вдохнуть землистый запах хлопка. — Так ты расскажешь мне, что именно так расстроило тебя вчера? — несмело спрашивает он и сразу же слышит, как Юнхо тяжело вздыхает. — Я понял, что виноват, но был бы признателен узнать, что такого сказал тебе доктор. — Это, наверное, глупо? Я, правда, не думал, что меня это так заденет, — Юнхо садится прямо, но руку держит лишь крепче. — Значит, это не глупо. Это не может быть глупостью, если это хотя бы немного важно для тебя, — Минги ловит его чуть мутноватый, рассредоточенный взгляд. — Я пойму, если ты не захочешь говорить об этом, но если это касается меня… Юнхо, чуть погодя, кивает. — Касается. Как и всё, что происходит в моей жизни сейчас, — он нервно подёргивает ногой. — В последнее время мой омега, он… молчит. Всегда. Постоянно спит, показывается изредка, когда ты задерживаешься на работе, или долго не отвечаешь на звонки, или пахнешь другими людьми, — Юнхо начинает ковырять заусенец на большом пальце, и Минги мягко накрывает его руку ладонью, останавливая. Резкий вздох заставляет напрячься. — Но при этом я… всё равно чувствую… влечение? — полу-вопрос повисает в воздухе на секунду. — И это не так, как если бы я был в течке. Не так, как раньше я порой хотел других альф, я сейчас вообще на других альф даже смотреть не могу. Не хочу, — он машет головой. — Что-то внутри меня противится этому, и мне кажется чертовски правильным, когда я вижу рядом именно тебя, чувствую тебя и слышу, это словно стало… естественным. Словно не омега тянется к альфе, а я тянусь к тебе, и это ощущается совсем по-другому, — голос Юнхо постепенно становится тише. Минги пододвигается ближе к нему, вторгается в личное пространство нагло и бесцеремонно, чтобы успокоить — отчего-то знает, что это сработает. — И я сказал об этом доктору — что легче от молчания омеги, безусловно, стало, но я всё ещё чувствую сильную тягу к тебе, чего раньше ведь никогда не было. Я спросил, может, это какой-то сбой, и омега просто-напросто принимает твоего альфу как за что-то должное, чувствует себя обязанным или что-то типа такого? Преследует те цели, которых изначально я придерживался, — Юнхо пожимает плечами. Его руки будто бы живут своей жизнью и пытаются дотянуться хоть до чего-нибудь, лишь бы потрогать, поковырять и поцарапать, и Минги сдавливает его холодные пальцы в ладони. — Но доктор просто ответил, что… — его светлые брови сходятся на переносице. — Как и до этого, он сказал, что ты нужен мне. Что я нужен тебе. Не все эти сущности внутри нас, а мы сами. Сказал, что влечение настолько сильное, потому что есть узы метафорические, но нет физических, и что я смогу найти гармонию с самим собой, если по-настоящему прислушаюсь к себе. К себе, а не к омеге, — Юнхо, до этого прожигающий взглядом колени, на которых лежали его руки, наконец смотрит Минги в глаза. — И когда я озвучил свою мысль вслух, доктор сказал, что это и есть ответ на все мои вопросы. Что я чувствую то, что чувствую, потому что готов к этому. Что хочу тебя именно я, а не омега хочет альфу, — его взгляд становится жёстче. — И тогда он сказал прийти с этим вопросом к тебе, ведь что может быть проще — попросить любящего тебя человека о близости? — Юнхо закатывает глаза, а Минги чувствует, как его дыхание обрывается. — Но ты не хотел. Не хотел так явно, что пил подавители и шарахался от меня, как от огня, и это происходило не один раз. Это происходило всегда, и вчера, когда я услышал такой ответ от врача, я разозлился. Потому что впервые, когда я действительно очень сильно нуждался в его помощи, он оказался не прав, говоря, что я тебе тоже нужен. В голове Минги мелькает мысль, что разговаривать на важные темы где-то не дома — уже входит у них с Юнхо в привычку. Он смотрит на него поражённо, словно видит Юнхо вообще впервые. Эта откровенность, с которой он говорит сейчас, и эта решимость в его голосе, которая добавляет лишь больше волнения в сердце Минги. Минги, бесконечно влюблённого и бывшего к взаимности сейчас, пожалуй, ближе всего. — Всё, что я скажу, прозвучит, как оправдание, — начинает он, сглатывая. — Но я хочу, чтобы ты знал, что я тоже не самый уверенный в себе и своих действиях человек. И я тоже совершаю ошибки. Я принимал блокаторы, потому что хотел то, что, по моему мнению, мне не принадлежало. Даже несмотря на то, что ты принял тот факт, что наши внутренние сущности считают себя парой, ты всё ещё не мой, Юно. Мне казалось, что я не имею права хотеть тебя. А я хотел так сильно, что боялся стать одним из тех, кто может сделать тебе больно, — Минги ощущает, как в глотке пересыхает — Юнхо смотрит на него почти что очарованно. — Я никогда не хотел быть в их числе. Никогда не хотел поддаваться чистым природным инстинктам и оправдывать себя тем, что я альфа. Эта сущность… тоже даётся мне нелегко. Она всегда пожирает мне мозг ложечкой, как сильно хочет тебя. Твоего омегу. Заставляет усомниться в себе, — запинается, переводя дыхание. — Мне сказали взять тебя силой, — он чуть тянется вперёд, и Юнхо прислоняется лбом к виску Минги. — Но как я мог? — шепчет, ощущая, как слова застревают в горле. — Как я могу быть настолько неуважительным к кому-либо? Как я могу быть таким отвратительным по отношению к тебе, когда всё, что я делал большую часть своей сознательной жизни, это любил тебя и старался оберегать так, как умел? Я хотел быть честен с тобой. Хотел быть честен с самим собой, потому что да, мне боязно. Мне страшно, что я снова останусь один, и на этот раз я уже не смогу закрыть глаза на те вещи, что я позволял себе прощать ранее. И только в этом причина. Что я человек, и я труслив, потому что боюсь за собственные чувства и сердце. Последнее слово растворяется в сантиметрах между их лицами. Гул автомобиля создаёт небольшое ощущение защищённости, будто бы они находятся в своём собственном мирке — тесном, уютном и принадлежащем лишь им двоим. Глаза Юнхо блестят в темноте салона, его аромат пьянит и манит — такой вкусный, сладкий и густой, словно жидкая грушевая карамель. Внутренний волк удивительно молчалив — может, не решается испортить момент своим скулежом, а может, боится спугнуть. В любом случае Минги ему благодарен, что не давит и не нагнетает атмосферу, хотя наверняка хочется. Юнхо тоже молчит, пока они едут до дома и поднимаются в квартиру. Минги его не осуждает и не торопит, потому что действительно есть, над чем подумать, он бы и сам не отказался от получаса в одиночестве. И Юнхо ему такой шанс даёт — как только входная дверь за ними закрывается, он сматывается в душ, что, впрочем, тоже не удивительно. Минги бы разрядка тоже не помешала. Мозг отказывается мыслить трезво, пока Юнхо, не скрывая своих намерений относительно Минги, пахнет на всю квартиру ярко и сочно. Видимо, его течки будут либо испытанием, либо благословением. Он проходит в свою комнату и, аккуратно приоткрыв дверь, проверяет, всё ли в порядке. Чуи сюда не добралась, всё осталось на своих местах, что не может не радовать, поэтому Минги стягивает с себя костюм и выдыхает наконец свободно. После душа он будет чувствовать себя лучше. В голове туман. Не проходит, так как Минги выпил достаточное количество шампанского для того, чтобы хорошенько опьянеть. И при этом он ощущает относительное спокойствие и радость. Предвкушение. Минги не знает, о чем конкретно говорил Юнхо. Какую именно мысль он донес до доктора Кима, раз доктор использовал ее вместо ответа на все вопросы. Но может догадываться. И если его догадка верна, то Минги — самый счастливый человек в мире, потому что смог наконец заполучить то, к чему стремился больше десяти лет. И не просто заполучить, потому что он какой-то альфа, а выбить все потом, кровью и слезами — горькими-горькими. Он смог выкроить себе укромное место в сердце Юнхо и, кажется, успешно. Минги улыбается своему отражению, не в силах противиться эмоциям, рвущимся наружу. Юнхо так многому научился и так хорошо работает над собой, старается делиться тем, что его беспокоит, старается двигаться вперёд, как Минги ему всегда и говорил. И Минги так сильно гордится им сейчас. Еще много-много времени пройдёт, прежде чем Юнхо сможет оправиться от всего, что произошло с ним, но теперь — и всегда — Минги будет рядом с ним, чтобы вовремя подать руку и подставить плечо. И Минги будет только рад, если Юнхо возьмет его за руку в ответ. Они сталкиваются на кухне. Юнхо — снова с привычно пушистыми волосами — мягкий-мягкий в своих домашних шортах и футболке Минги. Ту, которую он когда-то давно получал и которую Минги благополучно зарыл в недрах шкафа после своего последнего гона, он сменил на старую и поношенную, но уж больно полюбившуюся. Юнхо вообще часто брал вещи Минги, и тот инцидент с толстовкой, когда он уснул в спальне Минги, не был единственным. Он часто мыл голову шампунем Минги, пользовался парфюмом, ныкал свитера и свитшоты. Вещи были ему велики, но Минги всё равно находил это очень милым — Юнхо был выше самого Минги и тем не менее утопал в его одежде, словно Минги был размером со слона. — Я быстро, — смущённо замерев, Минги кивает в сторону двери в ванную. — Ненавижу классические костюмы, всё тело чешется. — Я пока поставлю цветы в вазу, — Юнхо берет в руки пионы, ни на толику не потерявшие свой первозданный вид — в ресторане о них хорошо позаботились. Минги опять кивает и скрывается в ванной. В ванной, где каждый сантиметр пространства пронизан белёсым паром — тяжёлым, горячим, пахнущим Юнхо так, словно его распылили в воздух. На зеркале, покрытом конденсатом, нарисовано крошечное сердечко — Минги замечает его только потому, что вглядывается в поверхность. Без отражения комната кажется намного меньше, чем раньше. Он улыбается и дотрагивается до влажного стекла подушечками пальцев. — И я тебя, — шёпотом, еле слышно. Эйфория переполняет тело. Не остаётся никакого возбуждения или напряжения — только радостное, трепетное чувство. Но его так много, что кажется, что Минги находится в самом верху американских горок. Секунда, две, три переполняющего восторга, а затем падение и ощущение безграничности. Даже если страшно, в конце поймают. Минги, находясь полностью в себе, моется механически быстро. В нём не осталось ни капли терпения, будто не было этих десяти лет. Да и как тут терпеть, когда то, что ты так любишь, вдруг становится доступно? Как терпел этот месяц, что они с Юнхо притирались к друг другу? Теперь отчего-то и сомнения кажутся какими-то глупыми. Сонливости нет, что удивительно. Кухня встречает Минги тихой музыкой, приглушенным светом, оставленным лишь над раковиной, и Юнхо в компании двух бокалов красного вина. Его лицо подсвечено экраном телефона, в котором он залипает, медленно моргая. Вероятно, вот он как раз хочет спать. — Сильно устал? — тихо спрашивает Минги, останавливаясь около кухонных шкафчиков и облокачиваясь на них бедром. — Пойдёшь спать? — М, нет, — Юнхо откладывает телефон. — Мы не договорили, — он берёт в руки вино и, вставая с места, протягивает один бокал Минги. — Мне ещё есть, что сказать тебе, — отпивает из своего, отчего линия челюсти на секунду становится острее. — Я знаю, что со мной сложно. Всегда было, и ты научился жить с этим, работать с этим, ты… правда, сделал для меня больше, чем кто бы то ни было. Даже если взять всех людей, которые когда-либо мне помогали, они всё равно не сделали и десятой части от того, что делаешь ты, — кисловатый, но освежающий аромат мелиссы ввинчивается в мозг Минги, пока он слушает. — И я действительно хотел отплатить тебе. Действительно хотел отдать тебе всё, что у меня есть, хотя у меня нет абсолютно ничего. Я думал, что раз всё равно живу бесполезную жизнь, то хотя бы тебе я могу дать то, что ты хочешь, — Юнхо делает глоток, а затем прислоняет свой бокал к губам Минги и наклоняет осторожно, пусть в его руках есть своё собственное вино. Минги отпивает, и во рту остаётся резкая, кислая терпкость. — Я пообещал себе, что буду должен сделать для тебя всё возможное и невозможное, но, — он качает головой, смотря вниз, на бокал, — ты не оставил мне шанса, — поднимает взгляд вверх. Минги, чувствуя пристальный взгляд, пьёт ещё — синхронно вместе с Юнхо. — Больше я не хочу быть должным. И не могу, — допивая, ставит бокал на стол. — Не могу быть должным, потому что не чувствую этого. Я хочу отдать тебе всё просто потому, что я твой, Минки, — дышит через раз, но смотрит прямо в глаза, и Минги, так и не допив, тоже отставляет вино подальше. — Юно.

breath — are you all good?

Практически перебивает. Обнимает стоящего близко Юнхо, теряясь в нем абсолютно бесповоротно — в запахе, во взгляде, в дыхании. Во всей этой кроткости и ранимости, что сейчас сосредоточена в его руках и прижимается доверчиво.

Ты в порядке?

Всё ли нормально?

— Будь со мной. Как пара, Юно, — Минги зарывается носом в пушистые волосы Юнхо около уха, нетерпеливо вдыхая. — Как партнёр. Как человек, как омега, как моя половина, как мой друг. Будь со мной сейчас и потом, когда ты выберешься из ловушки, в которую сам себя и загнал, — сжимает крепко за талию — грудью к груди, чувствуя движение чужих ребер. — Будь со мной, и я обещаю быть тебе опорой во всём, Ю. Всё, что я смогу дать тебе, я отдам, если ты станешь моим, — кончик носа мажет по гладкой щеке. Минги с такого расстояния разглядеть лицо Юнхо не может — сейчас не спасают даже линзы. — Если ты готов принять меня с моими проблемами тоже, я стану твоим, Юно-я, теперь уже по-другому. Уже навсегда. Если… — голос срывается на секунду, потому что он должен предложить выбор, — если я не нужен тебе, как партнер и как друг, то уходи и больше никогда не возвращайся. Я люблю тебя, и я дам тебе свободу, Ю. Но если твоя свобода — это я, будь со мной.

Я буду совсем рядом

В самый тёмный твой час.

Выдох за вдохом, рваная судорога. Минги ощущает горячее тело Юнхо в своих руках, ощущает его неровное дыхание и сердцебиение. Ощущает всего целиком, как если бы они были единым организмом. Минги боится ответа, хотя ещё пять минут назад был уверен, что правильно разобрался в чужих словах. Боится, что сейчас в его ладонях останется лишь пепел воспоминаний и жгучая, острая боль — то, что всегда оставалось после Юнхо. Неизменно и бесповоротно.

Ты в порядке?

Расскажи, как ты себя чувствуешь.

— Я буду.

Мы наконец остались одни,

И я хочу прошептать тебе кое-что.

Но Юнхо всё ещё рядом, всё ещё родной и горячий, льнёт к груди и дышит тяжело, распространяя вокруг себя сладкий, приторный аромат груши.

То, что ты и так уже давно знаешь.

— Я буду, Минки, — обхватывает лицо Минги руками и слегка сдавливает. — Буду с тобой и буду твоим, буду сейчас и потом. Теперь навсегда, — повторяет шёпотом, и блеск его светлых глаз навсегда отпечатывается на радужке.

Что будет со мной,

Если тебя не станет?

Минги двигается вперёд совсем чуть-чуть, совсем самую каплю — до влажных, покусанных губ напротив, о которых грезил так бесконечно долго. Двигается торопливо, словно боясь, что всё происходящее — одно огромное жестокое наваждение, но Юнхо рядом. Всё ещё.

Я знаю, что жизнь — безумное место,

Всегда полное страхов.

Его вкус пьянит, как вино, которое он пил. Сильнее, чем Минги себе представлял. Альфа рычит оглушающе громко, но за его рыком Минги слышит и другой звук — мягкое, утробное мурчание, исходящее от Юнхо, неожиданно будоражит внутренности. Словно симфония из двух урчащих моторов — созвучная и ласковая. Минги кусается. Ранит нежную кожу, но клыки острые, спрятать их сейчас невозможно. Он зализывает ранку осторожно, кончиком языка, посасывает мягко, боясь навредить ещё сильнее, хотя омега Юнхо становится настойчивее. Минги ощущает его трепет и пульс практически наяву.

Расскажи, как ты себя чувствуешь.

Мы наконец-то остались одни.

Он так долго этого ждал. Минги приподнимает Юнхо за талию и разворачивается. Присаживает его на край столешницы и подходит близко — теперь уже более уверенно переступает границы когда-то дозволенного. Держит за поясницу ладонью, ощущая, как дрожит Юнхо под ним. Его хочется теперь до рези под рёбрами. Кончики пальцев скользят аккурат под край футболки, дотрагиваясь до горячей, обжигающей кожи. Юнхо выгибает спину на это прикосновение. Мычит тихо-тихо в поцелуй и отодвигается. Облизывает красные губы жадно-жадно.

И я хочу прошептать тебе кое-что,

Что ты и так уже давно знаешь.

— Я твой, Минки. Всегда и везде. Его глаза тёмные, словно вековой янтарь. Минги вплавляется в него до абсурдности быстро — наверное, через десятки лет его можно будет найти тут же, совсем как древнее насекомое в смоле. Тоже такое же глупое и покорное. — Мой, — шепчет сквозь поцелуи. — Мой Юно-я. Юнхо всхлипывает почти беззвучно, и Минги прижимает его крепче к себе, не заботясь о том, что целиком и полностью обнажает сейчас себя и обличает своё возбуждение, вспыхнувшее заново с большей силой. Теперь, когда Минги чувствует и возбуждение Юнхо тоже, это совсем неважно. — Я… — он еле-еле останавливается. — Хочу показать тебе кое-что. Целует вновь, приподнимая Юнхо на руки — легко, не давая опомниться, ловит косяки локтями, но несёт в свою спальню. Эта маленькая глупость, шалость, которую Минги делает сейчас, словно ставит абзац в начале их отношений. Долгих, размеренных, но наконец-то получившихся. — Сегодня я случайно увидел твою коллекцию цветов, — голос хрипит. Юнхо, обхвативший его ногами за талию, смотрит заинтересованно, хотя его запах настолько густой от желания, что дышать практически невозможно. — Я не смотрел и не заходил далеко. Просто увидел то, о чём говорил мне Уён, и мне показалось это действительно милым, — Минги целует Юнхо в ключицы. — То, как трепетно ты заполняешь своё пространство моими вещами и вещами, связанными со мной, — перехватывается поудобнее. — Оставляешь на память. Хранишь, — он останавливается перед дверью своей комнаты и кладёт ладонь на ручку. — Но моя жизнь тоже была пустой без тебя, Юно, — нажимая, толкает. — Поэтому я хочу, чтобы её ты тоже заполнил собой, своими воспоминаниями, эмоциями и такой любовью, на которую способен. Юнхо от удивления разжимает ноги, но Минги продолжает держать его крепко в своих руках. Его взгляд окидывает стремительно всю спальню, где абсолютно так же, как и в его собственной, на каждой свободной поверхности стоят цветы. Живые, нежные и хрупкие. Букеты белых пионов — большие, круглые — стоят в коробках на полу около окна, лёгкие соцветия ромашек занимают стол и подоконник. На тумбах около кровати и комоде стоят гортензии — тоже белые, красивые, весенние, олицетворяющие теперь Юнхо и его любовь к ним. Вдоль изножья кровати выставлены в ряд вазы с тюльпанами, розами и хризантемами. Тёмно-алыми, как любовь, которую они означают, и как вечность. Всю комнату наполняет благоухание цветочных ароматов — их приятных, аккуратных хитросплетений, превратившееся теперь в одно большое, плотное созвучие. — Минки… Глаза Юнхо слезятся. Сначала совсем чуть-чуть, а потом он закрывает лицо ладонями, и Минги отпускает его на пол, держа крепко за талию и позволяя Юнхо выпустить эмоции, от которых его плечи коротко содрогаются. Юнхо подтирает нос основанием ладони и смеётся, но слёзы всё равно текут градом по щекам. — Что ты вообще такое… — шепчет он, всхлипывая. — Я тебя совсем не заслужил, совсем… Его голос срывается, что теперь заставляет Минги нервничать. — Меня не надо заслуживать, — он наклоняется к лицу Юнхо и целует в мокрые щёки коротко, быстро, размазывает влагу по лицу до самых губ, отчего поцелуи теперь кисло-солёные. — Я просто есть у тебя и всё. Губы тоже влажные. Распахиваются покорно, когда Минги настойчиво раскрывает их языком, и дрожат едва заметно от разбушевавшихся чувств, поэтому пальцы гладят успокаивающе по позвонкам и рёбрам. Призывают беззвучно дышать глубже, пусть с чужими губами на своих собственных сделать это довольно проблематично. — Я просто есть.