it's all about him

Музыка, играющая в глубине квартиры, доносится до ушей еле-еле. Минги слышит лишь отдельные ноты — самые высокие и мелодичные, но в основном всё пространство вокруг него заполнено другими, более приятными и волнующими душу звуками. Выдохи тяжёлые и резкие. Вдохи шумные и жадные. Постанывания в губы опьяняющие, возбуждающие и острые, как бритва, и в мозг проникают очень настырно. Минги сжимает в руках худощавое тело — горячее, пылкое. Оно движется вслед за ладонями, ластится кожа к коже и плавится под пальцами, словно фигурка из шоколада. Юнхо торопливый и резкий, реагирует на каждое прикосновение так откровенно, что у Минги сводит от него челюсти. Непропадающие клыки царапают губу, продавливают острым концом до боли — натянуть чуть-чуть, и лопнет, как воздушный шар. Наверняка по итогу так и получится, но Минги плевать. Сейчас уж точно. Он вдыхает аромат с шеи Юнхо — тяжёлый, терпкий. Заполняющий лёгкие всклень, забивающий рецепторы напрочь, заводящий сердце снова и снова по кругу в более скором ритме. Внутренний волк, до сих пор, кажется, не верящий в происходящее, немного заторможен. Будто даёт проникнуться моментом и насладиться вдоволь без его влияния, и Минги ему за это благодарен, потому что понимает прекрасно — всего ещё один шаг, ещё один вдох, ещё один стук до падения в бездну. В его личную бездну со светлыми искристыми глазами и переливчатым смехом. — Минки… Впрочем, сейчас глаза темнее обычного — может, и похожи на мёд, но только более зрелый, настоявшийся. Минги застревает в нём, вязнет по самый нос, в который продолжает настырно проникать приторный грушевый запах вперемешку с цветочным благоуханием. Язык скользит по изогнутой шее — самым кончиком по выступающим под кожей хрящикам, по адамовому яблоку и по бледному, усыпанному веснушками покрову. Оставляет влажную дорожку, по которой впору искать выход из тех лабиринтов, куда загоняет сейчас дорвавшееся до любви сердце. — Юно, — хрипит низко, вжимаясь губами в ямочку между ключиц. — Мой ты… мой. Юнхо ёрзает нетерпеливо и закидывает ноги на поясницу, притягивая Минги ближе к себе. Так жадно, так… властно, что Минги послушно наклоняется вперёд, втискиваясь пахом меж широко раскрытых бёдер, и уже только от этого его кроет. Он рычит громко и кусает совсем чуть-чуть — крошечный участок кожи захватывает зубами, не позволяя себе большего. Необратимого. Болезненного. Юнхо всхлипывает. Тянет воздух шумно в лёгкие, пробирается ладонями под футболку Минги — от его прохладных пальцев живот поджимается, и мурашки рассыпаются, словно из ведра, по спине и плечам бойко и хлёстко. Минги, полностью увлечённый шеей под своими губами, даже не обращает внимания, когда ладонь следует дальше — лишь задержавшись около резинки шортов на мгновение, она уверенно преодолевает эту маленькую, никчёмную границу. Минги проглатывает стон за стоном, пытаясь удержать баланс между остатками разума и необузданным желанием, но непроизвольно толкается бёдрами, когда чувствует внизу живота пальцы Юнхо. Это не первый его сексуальный опыт — отнюдь нет, но Минги соврёт, если скажет, что действительно имеет достаточно опыта, чтобы не облажаться прямо сейчас. С Юнхо, о котором он мечтал ещё со старшей школы, всё по-другому. Чувства выходят из-под контроля уже сейчас, в самом начале, и если раньше любой секс был исключительно механической задачей для удовлетворения самых элементарных потребностей, то теперь… Минги просто надеется, что не причинит слишком много боли в такой важный, трепетный и драгоценный момент для них обоих. Поэтому он делает над собой усилие. Перехватывает чужие руки, сплетая пальцы в замок, и поднимает вверх — к изголовью кровати, чтобы вжать в подушку и не давать своему алчному телу реагировать так беспардонно остро. Юнхо, лёжа под ним, смотрит прямо в глаза, и в его собственных Минги отчётливо читает жгучее, подстёгивающее чуть ли не розгами, желание. — Тебе… придётся потерпеть ещё чуть-чуть, Ю-ю, — шепчет Минги, приближаясь к его лицу и целуя беспорядочно в губы и щёки. — Ещё чуть-чуть, если ты хочешь видеть меня и дальше. — Это… шантаж? — Юнхо сглатывает громко и сдвигается немного в сторону. Минги знает, что он держит недостаточно крепко для того, чтобы не было возможности вырваться, но Юнхо лежит, покорно подняв руки над головой и давая себя ограничивать. — Просто боюсь умереть раньше времени от того, насколько ты прекрасен сейчас, — Минги, продолжая целовать тонкую, бледную шею, пробирается свободной ладонью под ткань футболки и дотрагивается до тёплого, мягкого живота Юнхо. Чувствует, как пальцы начинают дрожать, встретившись с нежной кожей рёбер, но ведёт линиями вниз, к пупку. Юнхо втягивает живот и рассыпается в тихом смехе. — Щекотно, — он ёрзает. — Прекрати. Минги мотает головой упрямо. — Нет. Я тебя — такого — хотел так долго, что мне сначала надо насладиться каждым кусочком, — встаёт на колени, выпрямившись, чтобы стянуть с себя футболку. Юнхо даже не пытается опустить руки — лишь смотрит на Минги пристально-пристально, следит за каждым движением, когда тот откидывает вещь в сторону, оставаясь только в шортах. Минги от его внимательного взгляда немного не по себе, но он хотя бы знает, что находится в приемлемой форме. Не спортсмен и не те альфы, у которых природная структура тел всегда более подтянутая и мощная, но всё ещё стройный и жилистый. — Не смотри на меня так, — пытаясь скрыться от взгляда Юнхо, он наклоняется и целует его снова. Медленно, влажно и сладко. — Я никогда не замечал, что ты настолько… — Юнхо отрывается от поцелуя, хватая ртом воздух. — Красивый. Минги смеётся несдержанно, ощущая неловкость от этого разговора. — Тогда можешь смотреть, — подхватывая Юнхо под поясницу, он прижимается голым животом к его животу. От этого соприкосновения пальцы на ногах поджимаются — настолько оно кажется горячим и интимным. — Можно мне раздеть тебя? Я… тоже хочу… посмотреть, — выдыхает, оставляя поцелуи на шее и ключицах, на челюсти и скулах. — Почему ты спрашиваешь? — Юнхо вдруг напрягается, замирая. — Я уже лежу с тобой в одной кровати. — Мы и до этого спали вместе, но это… другое? Хочу, чтобы тебе было комфортно. Юнхо наконец опускает руки и обхватывает щёки Минги ладонями, пресекая его попытки лезть целоваться и дальше. Минги смотрит непонимающе, пока взгляд Юнхо блуждает по лицу, словно выискивая что-то, что известно лишь ему одному. — Мне уже комфортно, Минки. Я уже здесь, с тобой, и я никуда не денусь. Прекрати сомневаться во мне, — он хмурится. — Пожалуйста. — Ах, нет, я о другом, — Минги чуть отстраняется, но только для того, чтобы снова занырнуть носом в тонкие ключицы. — Просто ты… другой. Драгоценный. Хрупкий. Единственный вот такой, созданный для меня, и я просто хочу насладиться каждым моментом. Не вини меня в моём мягком сердце, Юно. Юнхо выдыхает облегчённо. Зарывается пальцами в волосы на затылке и опять тянет прочь от себя, вынуждая смотреть в глаза. В глаза, полные сожаления, тоски и разочарования. — Надеюсь, ты действительно осознаёшь тот факт, что я принадлежал другим долгие годы. — Осознаю, — подавляя недовольный рык волка, шепчет Минги в губы Юнхо. — Но теперь ты со мной, и больше я никогда не отпущу тебя. Ты мой, — он подтягивает Юнхо за бёдра теснее к себе и, придерживая, порывисто толкается вперёд. — Ты только мой, — позволяет своему внутреннему голосу показаться на миг. — И твоя шея, она… манит невероятно, — он вжимается носом в тёплую, пахучую кожу так сильно, что становится невозможно дышать. — Я бы… Минги всасывает губами крохотный участок кожи. Ему кажется, что на вкус она такая же сладкая, как и на запах — до скрипа на зубах. Он не позволяет себе думать о большем, хотя, по правде, сил сопротивляться становится всё меньше. — Поставишь метку? — сквозь резкие выдохи спрашивает Юнхо, и Минги обессиленно вжимается в него всем телом, ощущая, как волк отбирает последние крупицы контроля. — Это… — его пальцы без проблем проникают под пижамные брюки Юнхо и медленно тянут вниз вместе с бельём. — Нет. Это… больно. Я знаю, что это больно, — его начинает трясти, когда резинка цепляется за чужое возбуждение, и вслед за этим раздаётся глухой шлепок члена о голый живот. — Я не хочу делать тебе больно, Ю-ю. — Даже если я хочу этого? Минги останавливает трясущиеся руки на выступающих косточках. Считает выдохи Юнхо — сначала один, потом второй и третий. В голове полная каша, и Минги пытается вытащить оттуда хоть что-то связное и полезное. — А что, если твоему омеге это не поможет? — быстрее, чем успевает подумать, спрашивает вслух он. — Что, если твоё предположение не верно? Ты готов поставить свою свободу на догадки? Юнхо приподнимается на локтях и кое-как снимает с себя футболку. Кожа покрывается мурашками, как только её касается прохладный воздух комнаты, но Юнхо укладывается обратно на подушки и сцепляет ладони на шее Минги. — Нет, — он качает головой, и сердце Минги пропускает удар от такого ответа. — Я ставлю всё на тебя, Минки. Всё, что у меня есть. Всё до последнего. Не думай об этом, — Юнхо двигает бёдрами вверх и вниз. — Если и есть какая-то истина, которую я хорошо усвоил, то вот она, Минги-я. Я буду в порядке. С тобой не может быть по-другому. Минги выдыхает сквозь зубы от силы эмоций, которые затрагивают сейчас, кажется, каждый уголок его изголодавшейся по взаимности и теплу души. Он позволяет себе, наконец, опустить взгляд от шеи вниз, к груди и впалому животу. Замечает то, что раньше не бросалось в глаза, и хмурится. — Что это? — он проскальзывает взглядом по рёбрам справа. На коже тонкой нитью еле-еле проступает белёсый шрам, и Минги проводит по нему подушечкой пальца несколько раз. — Нетрезвый клиент, — Юнхо шумно выдыхает. — Не обращай внимания. Но Минги уже успевает увидеть то, что обычно было скрыто от его глаз — маленькие шрамы испещряют худое тело Юнхо повсеместно. Короткие линии, крошечные пятнышки и рваные, пусть и зажившие следы. Их много, они прячутся на боках и тазовых косточках, забегают иногда на лобок и достигают своей концентрации в верхней части бёдер, почти у самого сгиба. Минги даже опускает на мгновение тот факт, что Юнхо лежит под ним абсолютно обнажённый — красивый до беспамятства, но израненный некогда не только внутренне, но и внешне. Волна осознания прокатывается от макушки до пяток. Минги заторможенно трёт изувеченные места пальцем — одно за другим, царапает мягко ногтем, ощущая рельефы на коже. Если бы он только был внимательнее. Если бы он только не потерял столько времени и был чуть настойчивее, возможно, Юнхо не пострадал бы так сильно, как сейчас. Минги целует, еле касаясь, выступающее ребро, на котором совсем рядом с линией шрама рассыпаются родинки. Переходит на них тоже, скользит языком по каждой, оставляя влажный след, начиная после этого беспорядочно передвигаться от отметины к отметине. Губы ласкают нежно и трепетно, Минги в каждый поцелуй вкладывает по максимуму, стараясь беззвучно прокричать всё то, что так или иначе он ещё не успел сказать или сказал не в полной мере — вместе ещё дальше, через огонь и воду, преодолевая препятствия и трудности, будь со мной до конца и не бойся открыться, продолжай быть моим миром и воздухом, потому что без тебя я исчезну. Кончики пальцев продавливают тёплый покров бёдер — бледных, исполосанных ровными параллельными шрамами, вспарывающих сейчас сердце Минги снова и снова, пока его губы мажут по каждому, пытаясь впитать в себя чужую боль. Да и чужую ли? Юнхо давным-давно не чужой, уже теплится под белыми рёбрами, как сокровенное и родное, необходимое, словно кислород и солнечный свет, без малого десять лет. Чужой только номинально, потому что сам сопротивлялся отчаянно, в конце концов всё равно оказавшись в самом эпицентре событий. Минги кажется, что сейчас он любит Юнхо ещё больше и ещё сильнее. Каждый этот чёртов шрам ему хочется стереть и вместо него оставить светлую, мягкую и чистую кожу. Неважно, кто виноват в том, что Юнхо теперь носит на своём теле нечто, что наверняка до сих пор напоминает ему о тяжёлых временах. Минги их всех… — Это ты сделал, — он целует несколько шрамов подряд — настолько прямых и ровных, одинаковых по длине, что у Минги болезненно сжимается сердце. — Эти — я, — Юнхо ёрзает и старается прикрыть рукой увечья, но Минги тут же переплетает их ладони и отводит в сторону. — А другим отказывать было глупо, раз уж я сам себя уродовал. Минги игнорирует ответ, стискивая горячие пальцы Юнхо в свой кулак. Опускается ниже и утыкается носом в сгиб колена — здесь кожа не тронута и напоминает шёлк. Минги целует, облизывает и кусает крохотный участок, тут же поднимаясь обратно к паху. Юнхо разводит ноги шире. В носу ярко и сочно свербит концентрация ароматов — такая, что Минги хлюпает слюной, сглатывая. Здесь вязко и густо, здесь разум затуманивается, потому что волк, наконец, берёт своё. Он вернётся ко всему позже — и к разговорам, и к шрамам, и к тому, что волнует сильнее обычного, и обязательно извинится, если всё-таки сделает больно. Юнхо на вкус, как мятный сироп от кашля. Почему-то сейчас Минги чувствует сладость по минимуму, и от мелиссы кислинка только на периферии — на языке свежесть лёгкая-лёгкая, приятная, согревающая и одновременно охлаждающая внутренности. — Ты прекрасен, — почти беззвучно. На выдохе. — Ты прекрасен даже с ними, — лёгкие сводит на каждом вдохе до судорог, но Минги дышит всё глубже, чувствуя, как возбуждение начинает переполнять его. Низ живота простреливает огнём на каждое неосторожное движение — ткань шортов натягивается неприятно, и Минги дёргает за штанину резко, чтобы ослабить давление. — Минки. Минги кусает резцами нежную кожу в складках паха и еле заставляет себя поднять голову. Перед глазами мутно, он видит лишь очертания Юнхо — что он смотрит на него в ответ, приподнявшись на локтях. Этого проблеска осознанности и здравого смысла хватает лишь на секунду, потому что уже в следующую Минги опускается губами на горячее, твёрдое возбуждение Юнхо и стонет, когда тот сгребает волосы на затылке в горсть. — М-м-м, Минки, иди сюда, — Юнхо с силой тянет вверх. Минги же рычит громко, словно дикий, голодный зверь, у которого отбирают добычу, но позволяет себя поднять. — Иди сюда, — жалобно, срываясь на скулёж, просит его Юнхо. — Пожалуйста, Минги, мне так… надо, — сбивчиво и горячо шепчет в самые губы, когда Минги нависает над ним на трясущихся руках. — Не сдерживайся, — целует коротко и невпопад в уголки губ, пока пытается раздеть Минги до конца — удачно на этот раз запускает ладони под ткань шорт и спускает их до колен. — Ты ждал так долго, — Юнхо закидывает ноги на поясницу и приближает к себе — тесно-тесно, до дрожи, — был терпеливым. Возьми, — он кладёт ладонь Минги себе на грудь, дышит грузно и рвано, чуть ли не плача. — Возьми, я твой. Минги ощущает под пальцами стук и вибрации колотящегося сердца. В ушах шумит своё собственное, и жар тела под ним распаляет до бесконечности, взрывая снопы искр по внутренностям, волк внутри воет, не переставая, что совершенно не помогает. И тем не менее он чувствует спокойствие. Умиротворение, никак не совместимое с почти что болезненным возбуждением, но оно ослепляет на миг, рисуя в подсознании яркие картинки того, что никогда не происходило, но, возможно, будет. То, где солнце заливает своими лучами просторную кухню, где постель хранит запах грушевого пирога и мокрого соснового леса, где в коридоре раздаётся глухой топот, принадлежащий отнюдь не кошке. Всё это возникает в сознании, как вспышка, и Минги только успевает сделать вдох. Клыки разрывают тонкую кожу шеи со скрипом — рот наполняется густой, горячей кровью стремительно, заставляя Минги сглотнуть несколько раз, прежде чем это прекращается. Юнхо всхлипывает приглушённо и сжимает пальцы вокруг предплечья Минги сильнее — наверняка едва ли больно по сравнению с тем, что чувствует он сам. Минги ощущает на языке сладость. В голове повисает тишина — не бывалая, такая, что даже под блокаторами никогда таковой не ощущалась. По вискам бьёт набатом, звон отражается в черепе, словно он совсем пустой, и Минги зализывает проколы от зубов один раз, потом второй и третий, смазывая капельки крови, появляющиеся на коже, несмотря на его усилия. — Прости, — проводит языком напоследок, а затем возвращается к лицу Юнхо. Вина неприятно ввинчивается в мозг вместе с осмыслением произошедшего. — Прости, — шепчет ещё раз, целуя в губы. Юнхо отвечает жадно и не даёт отстраниться, даже когда воздух у них обоих кончается. За тишиной, появившейся в голове, Минги отчётливо слышит стук сердца Юнхо. Слышит его порывистое дыхание, которое до этого лишь ощущал кожей. Слышит, как скрипит простынь под его коленями, когда он переступает и подбирается ещё ближе, прижимаясь к горячему телу под собой и ощущая, как дрожит Юнхо под ним. — Ты слышишь? — спрашивает вдруг он через выдохи. — Это так… тихо, — всхлипывает, жмурясь, и Минги видит стекающие по вискам слёзы, но даже не пытается их унять. Грудь приподнимается на каждом резком вздохе. — Так невероятно тихо. Да, Минги слышит. Вернее, не слышит совершенно ничего, и это новое чувство, к удивлению, не вызывает ощущение пустоты, как после лишения чего-то постоянного, важного, фундаментального. Наоборот, Минги кажется, что настолько заполненным и цельным он себя никогда не чувствовал, даже если был уверен до этого момента, что не нуждался в ком-то на таком уровне. — Теперь ты, — он целует поверх воспалённого, продолжающего кровить укуса, еле касаясь, — ты… — задыхается, потому что слова, бьющиеся загнанной в клетку птицей, отбивают ритмом в опустевшей голове. — Твой. Метка на шее Юнхо горит, кажется, ярко-алым пламенем. Минги видит её расплывчато, с опозданием понимая, что плачет теперь не только Юнхо, и моргает несколько раз. Слёзы скатываются на кончик носа, а затем опадают вниз, на подушку, вынуждая Минги порывисто обнять Юнхо, прижать его к себе крепко-крепко, навалиться всем весом и стиснуть ладони под его лопатками, чтобы больше никогда ничего никому. На Юнхо теперь всегда будет запах Минги и новый шрам — единственный, пожалуй, который он желал бы оставить на его теле. Шрам, который одновременно не поменял ничего между ними и стал всем, в чём они оба так отчаянно нуждались. Конечная точка долгой, упорной борьбы и отправная — совместного, желанного, но пока хрупкого будущего. У Минги перехватывает дыхание, когда он отстраняется и снова смотрит на Юнхо — слегка раскрасневшегося, обнажённого, со слипшимися от слёз ресницами и припухшими губами. Два кровящих прокола чуть ниже уха фонят приторностью и свежестью. Юнхо красивый, как закат перед морозной ночью, и манящий, как предрассветная дымка в поле с подсолнухами. Минги гладит ладонью его горячую, мягкую кожу от груди до низа живота — вниз и вверх несколько раз, с каждым надавливая всё сильнее, чтобы затем скользнуть ещё ниже и, ухватившись под коленом, осторожно опустить его себе на плечо. Юнхо податливо складывается под ним и стонет коротко, когда Минги начинает покрывать поцелуями его ногу — лёгкими, словно бабочки, от голени до середины бедра. Дрожащие пальцы собирают смазку — густую, тягучую, Минги не может противиться своему возбуждению и отправляет первые капли в рот, тут же зажмуриваясь от насыщенности вкуса и сладости. Мышцы расходятся легко и плавно от аккуратных движений — остатки разума напоминают Минги о приближающейся течке Юнхо, о том, что его тело сейчас как никогда готово к тому, чтобы принять альфу, но Минги всё равно нетороплив и нежен. Он был бы таким в любом случае, но Юнхо после травмы, и пусть положенное время сохранения покоя уже вышло, Минги не может быть опрометчив. Юнхо — самое ценное, что когда-либо было в его руках. Пальцы погружаются в горячее, влажное нутро осторожными толчками. Минги дрожит от этой невероятной, потрясающей картины, разворачивающейся перед его глазами, и Юнхо вместе с ним — открытый, шумный и нетерпеливый. Он стонет громко и запрокидывает голову, он сминает простынь в кулаки и старается приподнять бёдра, хотя Минги держит крепко. — Лежи смирно, Юно, я не хочу сделать тебе больно, — он прикусывает кожу под коленом. — Потерпи ещё немного. — Я, ах, не могу, — Юнхо выдыхает со звонким стоном. — До течки точно оставалась ещё пара дней, но я ощущаю себя очень похоже сейчас, — его грудь поднимается, когда он выгибает спину навстречу движениям Минги. — Не могу это… контролировать. — Потому что твой альфа рядом в такой период, — тихо проговаривает Минги себе под нос, но сам свой голос даже не узнаёт. Он слышит в голове глухую поступь волка — тот возвращается в свои владения, очевидно, чтобы поторопить. — Потому что твой альфа поставил тебе метку, Ю-ю. Омега не хочет упускать такой шанс. — Они возвращаются, — Юнхо облизывает пересохшие губы, смотрит прямо в глаза — его зрачки широкие и бездонные. — Оба. Оба внутри меня. Пальцы сгибаются, словно сами по себе, где-то глубоко в Юнхо. Да, Минги понимает. Слышит теперь слабые отголоски шагов ещё двух пар лап — раньше Минги только по поведению альфы мог догадываться о действиях омеги. Сейчас же он почти что наяву ощущает его в мыслях рядом со своим волком. Ещё одно осознание, от которого все внутренности переворачиваются и скручиваются — у его альфы теперь есть омега. Такой же красивый, как сам Юнхо, высокий и статный — его шерсть переливается серебром, и кончик чёрного носа тянет воздух вокруг себя, принюхиваясь к новым владениям. Золотистые глаза, похожие на глаза Юнхо, словно подсвечиваются искорками изнутри. — Твой волк чёрный. Альфа рычит в ответ. Его довольный рык прокатывается по глотке Минги, будоража все рецепторы и разбивая оцепенение, — его приняли, узнали и встретили, будто давно ожидаемого гостя. Минги, ловя на себе расфокусированный взгляд Юнхо, кое-как раскатывает презерватив по члену и собирает смазку кончиками пальцев. Мозг снова отключается, едва Минги погружается в жаркое, возбуждённое тело, а ушей достигает очередной несдерживаемый стон. Бёдра глухо ударяются о ягодицы Юнхо, и Минги всматривается жадно в точку соприкосновения, до конца не веря в то, что это действительно происходит. Он замирает. Поясницу сводит, и по органам ползёт огонь — от низа живота к пупку, затем к солнечному сплетению и до сердца, чтобы потом осесть в горле и собраться на корне языка низким, хриплым мычанием. Минги сглатывает его нетерпеливо, но в конце концов даёт себе свободу и стонет в голос — когда первый раз толкается мягко, чувствуя, какой Юнхо горячий и узкий. Сердце действительно подводит. Оно сбоит, подскакивая в глотке, и оседает на дне лёгких каждым неровным ударом. Минги пытается дышать спокойно, пытается совладать со своим телом и с волком внутри себя, который звереет с каждой секундой. Вся эта борьба отнимает силы и выводит из жалких остатков равновесия, но Минги не один. И он не может сдаться. Сухие от сбившегося дыхания губы царапают нежную щёку Юнхо, и Минги облизывает их быстро. Смачивает слюной и припадает к губам напротив, впитывая в себя их вкус и влагу. Юнхо обнимает за шею, Минги чувствует, как скользят его пальцы по мокрой от пота коже, как он иногда надавливает сильнее, карябая ногтями. Бёдра двигаются плавно, волна за волной, что начинаются от шеи и заканчиваются копчиком. Минги ловит ртом каждый всхлип Юнхо, каждый его полу-стон и вскрик, прижимается тесно на каждом толчке, впечатываясь в его ягодицы. Юнхо сладкий, как спелая груша, его яркий аромат разрывает альвеолы на молекулы. Его тело горячее и липкое от пота, но Минги нравится, как оно ощущается в его руках — так идеально правильно, как паззлы сходятся ладони и рельефы, пальцы и маленькие, почти незаметные ямочки. Минги чувствует счастье. Эйфорию, которая селится рядом с волками и затапливает собой всё, что ещё удалось сохранить в целостности. — Я люблю тебя, — шепчет он громко. — Люблю тебя так сильно, Юно. Юнхо ластится к его ладони, когда Минги гладит его по лицу и убирает влажные пряди со лба. Глаза блестят тысячей звёзд — тех самых, за которыми они с Юнхо наблюдали, живя в провинции и будучи ещё школьниками. Для Минги каждая эта деталь ценна и имеет свой вес, и ему хочется верить, что когда-нибудь и для Юнхо это будет значить ровно столько же. Минги верит изо всех сил. — Ты мой драгоценный, — жарко повторяет он ещё раз, отрываясь от губ Юнхо. — Каждая минута, проведённая с тобой, стоила того, чтобы ждать. Ты — моё всё. Самое глубокое, — толкается резче вперёд, выбивая стоны из лёгких, — самое сокровенное, — упирается рукой в сгиб колена, ещё сильнее складывая Юнхо пополам и меняя угол, — самое необходимое. И я обещаю тебе оберегать эти чувства так долго, сколько буду ходить по этой земле. Нижняя губа Юнхо дрожит, и он закусывает её на миг. Прежде чем Минги успевает сказать что-то по этому поводу, Юнхо прижимается лбом к его лбу и выдыхает в лицо огненный, тягучий воздух. — Ты, — он коротко облизывается, — можешь… повязать меня? Минги сбивается с ритма, но не останавливается. Лишь замедляется и всматривается в тёмно-янтарные глаза Юнхо, выискивая ответы раньше, чем сформируются вопросы в его голове. Юнхо странно жаден. — Я хочу… — он подмахивает бёдрами в такт толчкам Минги и сглатывает всхлип. — Хочу забыть. Всех. Тех, других. Ты можешь? Пожалуйста, Минки. Минги вдыхает резко. Словно и не дышал до этого вовсе — кислород насыщает кровь стремительно, так, что голова кружится. Он проводит кончиками пальцев по лицу Юнхо — рисует невидимые линии по бровям и скулам, мажет от крыла носа до уголка глаза, трёт подушечкой пальца искусанные в поцелуях губы. Его сердце снова реагирует болезненно остро — щемит в грудной клетке невозможно. — Нет, Юно, нельзя, — Минги целует сразу же, видя зарождающееся недовольство на красивом лице Юнхо. — Нельзя, милый, нельзя, ещё слишком рано, — он опять начинает двигаться плавно, стараясь избавиться от алчности и резкости в своих толчках. — Я обещаю сделать это чуть позже, хорошо? Дай себе ещё немного времени. Узел очень травматичен, я не буду рисковать тобой ещё раз ни за что на свете. Никогда. Юнхо стискивает челюсти. Выражение его лица выдаёт что-то, что напоминает обиду, но при этом Юнхо очевидно понимает, что Минги прав. — Я уже нарушил твой покой, — поцелуи рассыпаются по шее Юнхо фиолетовыми бутонами. — Мы посмотрим на твоё самочувствие, и я обещаю выполнить твою просьбу. Не капризничай, — выдыхает он напоследок ласково-ласково. — Я всегда был около тебя, и так будет продолжаться. Я сделаю всё для тебя, но сейчас вынужден отказать, — носом к кончику носа совсем легко, стараясь вытащить из Юнхо все сомнения, что в нём ещё остались. — Тогда… — длинные пальцы Юнхо ложатся на шею Минги с двух сторон и немного сдавливают. Он трёт большим пальцем место, под которым где-то глубоко внутри находится железа — та самая, феромонная, что делает Минги Минги и наполняет его своим свежим, солоноватым запахом. — Позволь мне тоже поставить метку. На этот раз Минги всё-таки останавливается. Его бёдра, крепко зажатые бёдрами Юнхо, не двигаются, оставляя Минги застывшим в пульсирующем тесном жаре. Он приподнимается на локтях, чтобы взглянуть в потемневшие янтарные глаза ещё раз — прочитать то, что уже знакомо, и найти что-то новое. Метки от омег не были чем-то новым и неизученным. Они были элементарно забытым, совсем непопулярным способом наладить узы — малый процент альф позволял оставлять на своём теле отметки даже от любящих всем сердцем омег. У них были маленькие клыки, которые показывались крайне редко, да и какой в таких метках смысл, если главный в паре — именно альфа? Так думают окружающие люди, но так не думает Минги, если его омеге это необходимо. Особенно, когда он знает, что среди его знакомых подобного рода запечатления тоже имелись. У Сана есть метка и, по рассказам Уёна, даже не одна. У Хонджуна есть метка Сонхва, хотя в союзе с бетами их практический смысл отпадает вовсе. У Чонхо есть метка Ёсана. Посторонние, узнающие, что на теле доминантного альфы имеется шрам его второй половины — другого альфы, на секунду, чаще всего приходят в замешательство. Реже — выливают необдуманную злость и зашоренность, из-за которой знакомство не перерастает ни во что большее. Минги смотрит на бисеринки пота над верхней губой Юнхо и, наклонившись, мажет по ним губами, чтобы ощутить соль на языке. — Конечно, Юно, — еле слышно шепчет, слыша вновь, как волк начинает заходиться в вое. — Конечно, если ты хочешь. Понимает, что опять сказал что-то не то, когда Юнхо хмурится — так привычно на подобный ответ. — А ты не хочешь? Минги придавливает его собой, входя глубже и делая пару толчков в разгорячённое тело. Целует с жадностью, прикусывая припухшие губы до крови — клыки всё ещё на месте, а Минги про них совсем-совсем забыл. — Очень хочу, Ю-ю, — упирается лбом в лоб и вдыхает высокие стоны в горящие лёгкие. — Всё что угодно для тебя. — Ты буквально только что отказал мне, — ворчит на него Юнхо, зарываясь пальцами в волосы и отодвигая подальше от себя. — Это другое. Если с тобой что-нибудь случится по моей вине, я себе этого никогда не прощу. Ещё и Уён в бетон вмешает. Юнхо вдруг начинает смеяться. Всё ещё лёжа под Минги, весь мокрый и красный, кое-где с отпечатками крови на коже он выглядит бесконечно притягательным и очаровательным. — Не обязательно вспоминать его, пока мы трахаемся, Минки. Минги морщится. С его губ, он знает, сходит улыбка, которая наверняка появилась там секунду назад. — Айщ, не говори так, — он переплетается с Юнхо пальцами и сжимает ладонь. — Это грубо и… бездушно. Пожалуйста, — несмело тянет он, зная, что его вариант названия происходящего между ними для Юнхо, возможно, не очень подходит, — как угодно, только не так. И взгляд Юнхо на удивление смягчается больше, чем Минги мог предполагать. Он стискивает пальцы Минги в ответ и поднимает к лицу, чтобы мазнуть губами по костяшкам, а затем делает усилие и переворачивает их обоих, теперь уже подминая Минги под себя. Минги заворожённо наблюдает, как Юнхо усаживается сверху, как его глаза закатываются, когда он притирается ягодицами к бёдрами Минги, как он сжимает кулаки до белых складок на коже. Его тело — худощавое, но прекрасное, изувеченное десятками шрамов начинает двигаться медленно, чем вынуждает кровь в животе Минги закипать вновь. — Ладно, — Юнхо распахивает глаза, и Минги замечает в его взгляде лёгкое, едва заметное марево. — Мы будем заниматься любовью. Так тебе больше нравится? Сердце Минги, молниеносно наполняясь чувствами, подпрыгивает в горле. Он упирается пятками в матрас, сгибая колени и толкаясь вверх — Юнхо выгибается в пояснице, запрокидывает голову, обнажая тонкую шею, с правой стороны которой теперь виднеется яркий, покрасневший укус. От каждого его стона и резкого выдоха плечи трепещут, а живот втягивается под рёбра. — Ты спрашиваешь ещё? — Минги кажется, что он вот-вот снова пустит слезу, потому что глаза отчего-то щиплет. Лёгкие сводит на каждом вдохе — ещё больше Юнхо, ещё сочнее его запах, ещё глубже его чувства, которыми Минги продолжает пропитываться минута за минутой. Какими бы эти чувства ни были, это всё равно остаётся Юнхо — тёплый, солнечный и весенний, как те самые тюльпаны, что стоят сейчас в изножье кровати. — Конечно, так мне нравится больше. Если это не одолжение, то меня всё более чем устраивает, Юно. Юнхо тянет Минги на себя, заставляя сесть. Обвивает его шею руками, скользит пальцами по голове и волосам, чтобы затем обхватить щёки Минги и стиснуть крепко, прикладываясь крепко губами к губам. Он двигается плавно, скользит на Минги, выбивая из лёгких весь воздух, но оставляя в голове лишь светлые, непорочные мысли. — Это… — практически скулит. — Это не одолжение, Минки. Минги опять слышит тихие шаги волков — совместные, мягкие. Поступь альфы тяжелее, но омега пусть и идёт почти бесшумно, его присутствие всё равно очевидно. Созвучие двух ароматов взбивает мозги, словно блендером, светящийся взгляд двух пар круглых заинтересованных глаз наоборот же поддерживает сознание на плаву. Юнхо невероятно горячий и тесный. Он забивается в каждую пору и становится каждым ударом израненного сердца, он прибавляет сил и дарит чувство уверенности — ещё пока не совсем знакомое, но Минги оно уже нравится. Нравится так же, как ощущение тела Юнхо рядом со своим собственным — его скользкие ладони на спине, его мокрая от пота грудь, что сталкивается с грудью Минги на каждом рывке вперёд, кончик его носа, который упирается в ухо. Твёрдое, влажное возбуждение, трущееся между их животами и дарящее чувство запредельной близости. Минги гладит пальцами между лопаток. Царапает покрытую потом кожу, спускается ниже — к ягодицами, сминает их в ладони один раз, а потом второй, подбирается подушечками ближе к ложбинке до тех пор, пока не ощущает кончиками латекс. Юнхо на эти дразнящие касания отвечает громко и откровенно, двигается всё быстрее. И хотя Минги не хочет ранить, у него не остаётся сил противиться. Он чувствует, как в груди зарождается что-то густое и неудержимое. Оно соскальзывает вниз живота отчаянно, измазывает собой все внутренности и оседает липовым мёдом. Волки, полностью увлечённые, вылизывают друг друга от загривка до кончиков лап, и Минги поддаётся их ленному, томному воздействию. Он протискивается ладонью меж животов и накрывает ею сочащийся ароматной смазкой член Юнхо — небольшой, аккуратный и красивый, как подобает омегам. Природа сделала всё для того, чтобы они оставались привлекательными для альф. Их тела аппетитные, их запахи соблазняющие, их голоса чарующие и заманивающие. Минги в одном таком омеге потерялся много лет назад да так и не смог найти дорогу из этой ловушки. — Я… — он двигает рукой резче, с наслаждением вырывая вскрики из груди Юнхо. — Никогда не отпущу тебя, — рычит и опять кусает в шею — уже с другой стороны, пусть и не прокусывает покрытую засосами кожу, — порву на куски за тебя, — надавливает ладонью на поясницу, прижимая крепче к своему телу. — Мой… человек, — не даёт Юнхо отстраниться, когда чувствует, как по чужим ногам и спине начинает пробиваться дрожь. — Мой омега. Собственнический характер альфы берёт верх. Минги словно со стороны видит себя, видит, как Юнхо, останавливаясь, судорожно покачивается вперёд и назад из-за того, что Минги всё равно продолжает двигаться. Губы замирают приоткрытыми в немом крике, пока ногти впиваются в плечи, и ровно в тот момент, когда Минги чувствует в своей ладони горячую, вязкую смазку, Юнхо весь напрягается. Сжимается вокруг Минги тесно-тесно, не давая ему пошевелиться, но опять погружая глубоко в себя и зажимая. Перед глазами идут белые круги, потому что даже сейчас Юнхо ощущается невероятно узким — Минги слабо представляет, каким он будет в связке, но этой крохотной, животной мысли хватает, чтобы довести до финиша. Жар растекается внизу живота и по внутренней стороне бедра почти что болезненно ощутимо. Минги обхватывает Юнхо за талию, скользит испачканной рукой по спине в попытке удержаться, пока из лёгких нагло испаряются последние крохи кислорода, и мир вокруг начинает неистово вертеться. По вибрации, проходящей по глотке, Минги понимает, что рычит громко-громко, издаёт непонятные булькающие звуки. Ни на мгновение не расслабляющийся в его руках Юнхо припадает губами жадно к шее, кусая. Больно так, что отрезвляет, но удовольствие уже прокатывается бушующими волнами по уставшему, возбуждённому телу. Они замирают, крепко обнявшись и тяжело дыша, дрожат от каждого шумного вдоха, хрипят, потому что горло дерёт. Белые вспышки превращаются в мерцающие огоньки. Минги шипит несдержанно, когда Юнхо разжимает челюсти и отодвигается — в уголках его губ виднеется ярко-алая кровь, которая, впрочем, всё же скатывается на подбородок одинокой каплей. Юнхо подтирает её трясущейся рукой и смотрит сначала неверящим взглядом на свою ладонь, а затем на Минги. Перед глазами проносятся их совместные годы — от школы до настоящего момента, все их прогулянные уроки и совместные ночёвки, звёздные ночи и дождливые августовские вечера, дороги, пройденные пешком от дома до метро, потому что ни у одного из них не было денег, чтобы добраться до друга. Неловкое признание Минги, их расставание и обещание вернуться, длительные уговоры, бессонные ночи, бесконечные боязнь и переживания, тревога и залитый тёмной кровью кафельный пол. Нет волков, нет запахов, нет внутреннего голоса — лишь воспоминания, наполненные ими двумя и кажущиеся сейчас абсолютно неважными, потому что всё это накрывает тёплым, уютным ощущением приближающегося и неудержимого будущего. Минги жмурится, когда Юнхо целует его — неторопливо, нежно, поддерживая всё ещё дрожащими пальцами подбородок. Во рту вместо неприятного металла сладкое послевкусие и свежая, искристая дымка. Ласковые прикосновения к лицу, оставляющие после себя прохладу, заставляют Минги осознать, что он снова — опять, вновь, в тысячный раз — растрогался до слёз. Юнхо всхлипывает тоже еле слышно, но не отстраняется ни на миг. Лишь ластится ближе и углубляет поцелуй — чувственный до бесконечности. — Минки, — шепчет он жарко, вжимаясь губами в губы. Мокрые тела трепещут после оргазмов, и по спине пробегает холодок, но Минги слушает с поднимающимся волнением в груди. — Ты… теперь тоже мой? Минги улыбается в поцелуй широко и порывисто обнимает Юнхо, как и хотел — крепко, так, что тот тихо кряхтит у него на коленях. Боль на шее отступает, оставляя после себя только жжение. — Всегда, — Минги кивает. — Так всегда было, и так всегда будет. Я ждал тебя так долго, Ю. Так… бесконечно долго, что всегда — это не просто слово. Они нежатся в объятиях друг друга долгие, наполненные эмоциями и трепетом минуты. Минги прижимается к Юнхо со спины, пока они лежат на боку, играется с пальцами, безостановочно перебирая их в своих, целует тонкие костяшки, запястье и плечо. Зарывается носом в пушистые волосы, пахнущие его же шампунем, проводит самым кончиком по расслабленным связкам шеи и дотрагивается почти невесомо до метки — уже обработанной и хорошенько сдобренной мазью. Он не выпускает ладони Юнхо из своей ни на миг, приятно осознавая, что она всё такая же тёплая, как и раньше, тогда, когда кровь в жилах закипала. В носу смешанный аромат обильных цветов и мягкий, но настойчивый запах их обоих с Юнхо — теперь различимый более отчётливо. Не только мелисса и груша, но и соль океанского побережья вблизи соснового леса. Всё это перетекает плавно из одного в другое, создавая ощущение счастья и умиротворения вокруг Минги. — Я люблю тебя, — выдыхает он на ухо Юнхо, грудью чувствуя его дыхание и сердцебиение. — Ты говорил это две минуты назад, — шёпотом в ответ, но Минги с удовольствием наблюдает, как на бледной коже Юнхо, усыпанной рыжеватыми веснушками, появляются мурашки. — Да? — Минги потирается щекой о пушистую макушку. — Вот же… — прячет усмешку в плече Юнхо. — Но я всё равно люблю тебя. Юнхо безмолвно прижимает их переплетённые пальцы к своему животу. Минги чувствует всем собой, что в этом маленьком жесте на самом деле скрыто больше, чем Юнхо показывает, и этого достаточно. Может быть, это временно, но Минги достаточно, чтобы насладиться моментом прямо здесь и прямо сейчас. — Юно, — порывисто зовёт он и чуть приподнимается на локте, чтобы видеть лицо Юнхо, когда тот оборачивается через плечо. — Могу я попросить тебя? Юнхо приподнимает брови, а вместе с ними и уголки губ в улыбке. В крохотной, но светлой и яркой. — Попробуй, — он тянется свободной рукой и убирает чёлку с глаз Минги, зачёсывая её за ухо. Оставляет ладонь на щеке, даря тепло собственного тела. Минги поджимает губы. Глаза Юнхо тоже светлые, хотя в свете торшера темнее обычного, и это на какой-то миг удерживает от вопроса — впрочем, действительно на миг. Минги набирает побольше воздуха в лёгкие и всматривается в золотистую радужку. — Расскажи мне, — просит он несмело и льнёт поцелуем к голому плечу. — Всё. Я хочу знать. Дыхание Юнхо сбивается еле заметно. Его взгляд тяжелеет, но, кажется Минги или нет, не теряет своей теплоты и искренности, по крайней мере он хочет в это верить. Может, его просьба совсем неуместна, но если не сейчас, то никогда. Минги не хочет, чтобы Юнхо возвращался к своим прошлым воспоминаниям тогда, когда его жизнь начнёт налаживаться. — Пожалуйста. Доверишься мне ещё раз? Юнхо трёт подушечкой пальца по нижней губе Минги, и тот ловит его, легко целуя, что снова вызывает на красивом лице Юнхо улыбку. Более печальную и несчастную, такую, какую Минги хотел бы стереть из своей памяти вовсе, потому что она Юнхо совершенно не идёт. — Уверен? — его охрипший голос слабый. Минги кивает, укладывая голову ему на плечо. — Тогда пообещай, что не будешь винить себя ещё больше, Минки. Он выпутывается из одеяла и объятий Минги, оставляя того в недоумении, — его тонкая, хрупкая фигура молчаливо исчезает в дверном проёме, но возвращается быстро. Минги успевает только подумать о том, что надо было держать язык за зубами, и испугаться, однако тихие шаги Юнхо рассеивают его мимолётный страх. В длинных пальцах Юнхо зажато несколько тетрадок. Останавливаясь около кровати, он, всё ещё полностью обнажённый, вертит их в руках ещё несколько секунд, а затем кидает на подушку. — Дневники, — он забирается обратно под одеяло и облокачивается спиной на грудь Минги, усаживаясь удобнее. — Я веду их с пятнадцати? Или около того. Есть, над чем поразмыслить. Он неловко протягивает Минги одну из тетрадей — потрёпанную, затёртую, с загнутыми уголками и торчащими со всех сторон выцветшими стикерами. Минги же с ужасом узнаёт в ней одну из тех, что сам же складывал в вещи Юнхо при переезде. Одну из тех, что видел не раз на школьной парте, но никогда не придавал ей никакого значения. Дрожащими от волнения пальцами он открывает первую страницу — уже пожелтевшую, исписанную красной пастой, которая со временем кое-где посерела, но почерк Юнхо скачет по строчкам резво и бойко, складываясь в предложения и без проблем читаясь. Минги проводит пальцем по дате в уголке. — Первый год в старшей школе, — бесцветным голосом произносит он. Его сердце бьётся гулко, отдаёт эхом в черепе и в мочках ушей. — Тот самый год… Юнхо подёргивает плечами. Теребит в руках оставшиеся тетради, но смотрит Минги в глаза и даже не моргает. — Читай, Минки. И Минги слышит в этой фразе то же самое, что и в его собственной пару мгновений назад. Просьбу.