it's all about him

───●◎●───

begin of the end. — Ты, маленькая сопля, точно должен быть омегой. — Перегар ударяет прямо в нос, и Юхно, сидящий на истончившемся детском матрасике, отодвигается назад, к стене. — Первый блин комом, а вот ты… — Длинные ногти впиваются в худые детские щёки. — Сиди смирно, когда с тобой взрослые разговаривают. Юнхо жмурится, когда отец замахивается на него. Ему холодно, он хочет кушать так сильно, что живот болит с самого утра, но Юнхо молчит, сжавшись в комочек, и боится даже вздохнуть. Отец сейчас не в духе, так что Юнхо — маленький и продрогший — забивается подальше в угол. Там, под матрасом, у него должна найтись пара сухарей. Если он поищет их незаметно, то, возможно, даже не получит от отца по шее за то, что живёт слишком громко. — Иди и умойся, кусок дерьма. Сегодня со мной пойдёшь. Юнхо вздрагивает, когда в него прилетает засаленное полотенце, и косится на старшего брата — тот сидит в другом углу и тихонько читает книгу, не обращая внимания на перепалку в комнате. Юнхо, если честно, хотел бы так же, но сегодня он снова должен идти с отцом туда, куда ему совсем не хочется. Туда, где шумно, грязно и мерзко. Он поднимается с тонкого, но дающего хоть какое-то тепло матраса, прихватывая с собой и полотенце, — Юнхо уже и не помнит, когда в последний раз он видел его чистым. Тем не менее он умывается ледяной водой с мылом и натирает щёки жёсткой, неприятной тканью — чтобы были более красными и казались здоровыми. Отец всегда говорит, что бледных никто не любит, и смотреть на такого урода, как Юнхо, мало кому понравится. Юнхо не то чтобы хочется, чтобы на него кто-то смотрел — ему бы миску горячего риса да тёплой воды с сахаром, и тогда бы никто его не увидел до следующего дня, но он вынужден зачем-то снова идти с отцом. Снова вынужден смотреть на целую толпу взрослых альф, которые по какой-то причине находят забавным его пребывание в месте, для детей совсем не предназначенном. Поэтому розовощёкий Юнхо покорно сидит в кресле перед огромной кроватью и наблюдает, как эти самые альфы один за другим делают с его отцом что-то, от чего он громко кричит и стонет. Отец называет это странным, некрасивым для Юнхо словом «трахаться», но, признаться, Юнхо так до конца и не понимает, что это значит. Может быть, когда он пойдёт в среднюю школу, ему объяснят более доходчиво, но пока маленький Юнхо, которому только-только исполнилось семь, может лишь складывать в голове причинно-следственные связи и довольствоваться своими собственными выводами. Если отец с альфами, значит, у Юнхо и его братьев будет ужин. Если альф больше трёх, значит, на ужин может быть даже не просто рис, а рис с мясом и овощами. Если альфы завяжут узел — что бы это ни значило, — возможно, Юнхо перепадёт немного сладкого. Всё зависит от того, насколько громко будет кричать отец и насколько довольными останутся альфы. Впрочем, всё это будет осуществимо, только если у отца останутся силы — как правило, после встреч, подобной сегодняшней, он едва-едва способен добраться до каморки, в которой они живут. Но, собственно, именно поэтому Юнхо здесь — чтобы помочь потом и получить еды в награду. Почему отец не берёт с собой старшего брата, который выше и сильнее, Юнхо не знает. — Он так внимательно смотрит, — один из альф усмехается. — Нравится то, что ты видишь, сопляк? — он, стоя позади отца на коленях, обхватывает его за шею и тянет на себя. — Такой маленький, а уже извращенец. Юнхо отрицательно машет головой. Он не знает, кто такие извращенцы, но это слово ему тоже не нравится. Оно грубое, и почему-то всегда, когда кто-то один произносит его здесь, в этой комнате, остальные начинают смеяться. Юнхо не находит тут ничего смешного. — Он уже привык, — отец — полностью обнажённый, со связанными за спиной руками и побагровевшим лицом — хрипит. — Лет так через семь-восемь я вам его отдам. — М-м-м, узкая дырка этой малявки, — ещё один альфа присаживается напротив Юнхо, — будет слаще мёда. Юнхо хмурится. Злое лицо мужчины искажается в довольной гримасе, когда он выпрямляется в полный рост и выпячивает живот. — А ты уверен, что он омега? Пиздюк же ещё совсем, — он оборачивается через плечо, обращаясь, вероятно, к отцу Юнхо. — До тестов ещё с десяточку или около того. — Уверен. — Юнхо слышит, как голос его отца срывается на стон. — Точно уверен. Старший изначально был дефектным, а я — доминантный омега. Я чувствую такие вещи, — встречаясь глазами с отцом, Юнхо видит в них лишь тьму и отвращение. — Я бы его и раньше продал, но вы его порвёте. Мужчина, стоящий перед Юнхо, поворачивается обратно лицом к нему. Юнхо неосознанно опускает свой взгляд — альфа перед ним тоже голый, и всё его тело слишком хорошо обозревается. Он видит его длинный и толстый — намного больше, чем у его отца — половой член (кажется, так брат называл то, что находится у мужчин между ног), но Юнхо абсолютно точно не нравится то, что он видит. — Большой добрый дядя покажет тебе рай на земле, ты, маленькая шлюха, — мужик трясёт своим добром прямо около лица Юнхо — покрасневший, блестящий, выглядящий как огромная дубина член лишь пугает. — Ты и твоя тесная дырка будете молить меня о большем. Юнхо весь сжимается в кресле, когда альфа начинает очень громко смеяться. — Да ладно тебе, Богён, он же мелкий совсем, — подаёт голос третий мужчина, до этого момента молча наблюдавший за действием, происходящим на кровати. — Не пугай его раньше времени. Не переживай, малыш, дядя будет нежным, — глаза альфы — тёмные, но удивительно не холодные, немного щурятся. — Втянешься потихоньку, будешь потом папке помогать. Юнхо совершенно не понимает, о чём они говорят, но он и не хочет понимать. Он хочет домой, к младшим братьям, которые наверняка соскучились по нему — старший брат Юнхо совсем с ними не помогает, предпочитая сидеть с книжками и карандашами. Возможно, это потому, что он какой-то другой — отец предпочитает вообще не вспоминать о существовании сына, который только и делает, что бьёт младших детей в семье и молчит. Юнхо тоже много молчит, но это только потому, что отца, кажется, раздражает его голос. — Учись давай, пока можешь, — мужик, который ещё минуту назад размахивал перед лицом Юнхо своим хозяйством, подходит к кровати и рывком отнимает более лёгкого, хрупкого отца у другого альфы. — После стольких детей эта дырка сможет и троих одновременно принять, хочу проверить. Весь оставшийся вечер тянется долго и тяжело, как засыхающее варенье. Альфы сменяют один другого, потом приходят ещё другие, все они отца бьют, толкают и, вероятно, трахают, поэтому под конец ночи его мокрое, грязное тело остаётся лежать на кровати абсолютно обессиленное. Юнхо ждёт, пока все разойдутся, и обтирает отца старыми простынями, чтобы затем кое-как одеть и привести в чувства. — Ты будешь таким же, гадёныш, — злобно выдыхает он, когда Юнхо удаётся усадить его более-менее ровно. — Ты больше ни на что не способен. Твоё место тут, рядом со мной, ты меня понял? — он хватает Юнхо за руку, но тут же отпускает — видимо, все силы уходят на то, чтобы удерживаться в вертикальном положении. — Твоё место под альфами, ты, чёртова подстилка. Пошатываясь и держась за Юнхо, отец встаёт. Он тяжело дышит и всхлипывает несколько раз, пока они спускаются по лестнице, и когда Юнхо поднимает на него взгляд, он замечает на его лице блестящие дорожки слёз. Юнхо замирает. Он останавливается посреди улицы и обнимает отца поперёк живота, утыкаясь носом в старую изношенную рубашку и втягивая в лёгкие запах — сладкий, приторный, такой тёплый и сочный, но Юнхо не знает, чем пахнет его отец. Он не знает этого запаха, потому что никогда не встречал его в своей серой, скудной на события жизни. Кажется, брат как-то говорил, что это какая-то ягода. — Не плачь, пап, — Юнхо зарывается лицом поглубже. — Я вырасту и обязательно помогу тебе. На самом деле он ждёт удара. Так всегда происходит, когда Юнхо позволяет себе дотронуться до отца без его разрешения, но отчего-то сегодня он получает лишь почти невесомое касание к волосам. Наверное, отец так устал, что у него нет сил бить Юнхо, как он делает это обычно. — Надо купить еды, — бормочет отец еле слышно, и Юнхо еле сдерживается от того, чтобы радостно не воскликнуть — он был прав! Сегодня его ждёт, как он смеет надеяться, вкусный ужин. Та ночь навсегда откладывается в памяти Юнхо, потому что тогда отец впервые покупает ему несколько карамелек. Они такие невероятно вкусные и сладкие, что Юнхо ещё потом долго хочется пить — он бегает к банке с водой каждые пятнадцать минут, пока брат сердито не рычит на него, затыкая и приказывая взять чашку к своему матрасу. Маленький игрушечный котёнок, которого Юнхо любит больше жизни, выслушивает в тот день самые разные небылицы и охраняет сон своего хозяина до самого обеда, пока его не будят младшие братья. Юнхо помнит их смех и лепет, помнит их светлые улыбки, когда он приносит им остатки риса, тофу и овощей. Конфет им не достаётся, потому что их изначально меньше, чем нужно — но не потому, что Юнхо жадный. Просто они подерутся, а Юнхо этого очень не хочет. Его детский мозг быстро забывает обиды на отца и горькие слова, что мальчик слышит каждый день в свой адрес — и вечер за вечером, неделя за неделей продолжает ходить с отцом на заработки до тех пор, пока это не превращается в рутину и не перестаёт вызывать хоть какие-то эмоции. Юнхо узнаёт, что такое течки, узлы, феромоны, омеги, альфы и беты, но совершенно ужасным, крайне неподходящим для него способом. Отец показывает наглядно на своём примере, что значит быть удобной вещью для альф, и Юнхо впитывает в себя всю грязь грамм за граммом, ожидая, когда, наконец, отец претворит свои угрозы в жизнь и отдаст Юнхо этим монстрам. Но, быть может, тогда у Юнхо появятся деньги на новые матрасы для себя и младших братьев?

───●◎●───

— Хён-хён, а ты не видел деревянный ящик за мусорными баками? — Юнхо обеспокоенно кусает уголок губ изнутри. — Сегодня утром был, а сейчас его там нет. Юнхо волнуется. На днях он подобрал совсем крошечного котёнка, когда возвращался из школы, и как раз сегодня он хотел спросить у отца, можно ли оставить животное — на улице стоял май, погода была отличной, и, наверное, Юнхо мог бы просто подкармливать найдёныша на улице, но маленький пушистый комочек так сильно запал в душу мальчику, что он хотел бы попытать счастья и сделать его своим питомцем. И сегодня, уходя утром в школу, Юнхо оставил котёнку миску с молоком и кусок рисовой лепёшки. Сейчас же Юнхо нервно сжимает в кармане старой ветровки упаковку с кормом — настоящим и полезным, наверняка таким, от которого у его нового друга будет трещать за ушами. И совсем неважно, что эту пачку Юнхо украл — он обязательно заплатит. Потом. Брат, однако, сидит спиной и продолжает ковыряться в старом магнитофоне — ему уже тринадцать, он силён и груб, и Юнхо предпочитает не связываться с ним. Синяки от его побоев сходят неделями, что, по сути, превращает их в постоянное явление и вынуждает Юнхо врать в школе об их происхождении. — Хён? — всё же зовёт его Юнхо ещё раз, хотя и понимает, что за это ему может влететь так сильно, что мало не покажется. — Не видел я твою животину, — огрызается брат в ответ. — И никто не увидит больше, у меня болели уши от его визгов. Юнхо стоит в дверях комнаты, как вкопанный, и лишь сжимает в пальцах упаковку с кормом ещё крепче — детские ладошки уже стали влажными оттого, сколько Юнхо прячет в своём кармане этот пакетик. — Что ты сделал с котёнком? — спрашивает он, чувствуя, как слабеют его ноги. — А, так это был кот? — брат вдруг оборачивается на Юнхо и смотрит исподлобья — привычно зло и недовольно. — Я думал, что щенок, они хоть плавать умеют. А твой не знаю, я его вместе с коробкой прямо с моста и выбросил. Юнхо вздрагивает крупно, как от пощёчины. Глаза наполняются слезами ещё до того, что мальчик полностью осознаёт сказанное, и он шагает вперёд, к сидящему брату, чтобы толкнуть его в плечо. Упаковка корма прожигает школьную брючину. — Ты что сделал?! — Юнхо, которому только исполнилось десять двумя месяцами ранее, кажется совсем хрупким по сравнению с братом, но толкает его ещё раз, ощущая приступ злости. — Верни моего котёнка! — Говорю ж тебе, я его скинул с моста! — брат вскакивает на ноги и со всей силы бьёт Юнхо в грудь — так, что он валится на спину. — Он орал громко и долго и надоел мне до невозможности, потому что отвлекал меня! — Юнхо всхлипывает, когда брат присаживается к нему вниз и хватает за форменную рубашку. — И ты мне надоел, я бы тебя тоже с моста скинул, да только всех остальных потом на меня повесят, — он шипит прямо в лицо так яростно, что Юнхо чувствует его слюну на своих щеках и жмурится сильно-сильно от страха. — Ты думал оставить эту тварь дома? Думал, что твой дорогой папаша разрешит оставить тебе этот мешок с костями? Думал, если он хочет продать тебя подороже, то и хотелки все выполнять будет? Думал, если ты такой любимчик, то тебе всё можно? Юнхо закрывает лицо руками, когда прилетает первый удар — скорее инстинктивно и по привычке. Он не понимает слов брата, потому что в семье из детей не любят вообще никого — ни его, ни старшего брата, ни одного из младших ребятишек. Его, Юнхо, изо дня в день отец берёт с собой на работу— чего старшего брата вообще ни разу не касалось, насколько сам Юнхо мог помнить. И, если честно, он не мог никому пожелать такого же ужасного времяпровождения, потому что видеть то, что видит Юнхо каждый день, сродни пытке. — Да он тебя, — Юнхо весь группируется, когда брат начинает целиться в живот, — каждый день с собой берёт. А на меня даже не смотрит! Ты всё испортил, из-за тебя он такой! Юнхо вдыхает поглубже, но где-то под рёбрами отдаётся пульсацией боль. Он всхлипывает, но продолжает прикрываться, не имея сил противостоять брату, который бьёт его наотмашь по голове. — Хочу, чтобы ты сдох. — Неожиданно поток ударов прекращается, но Юнхо всё равно слышит звук какой-то возни — брат сидит рядом, практически сверху, и тяжесть его тела давит на грудную клетку. — Сдох, как твой ссаный кот. — Запястья хватают больно, чтобы вытянуть руки вдоль тела. Юнхо сопротивляется отчаянно, но брат в конце концов практически полностью обездвиживает его и сдавливает щёки. От неожиданности рот и глаза распахиваются, перед лицом мельтешит что-то, что Юнхо не в силах разобрать от страха и бессилия. — Из-за тебя этот кот умер. Я убил его из-за тебя, ты, тупой кусок дерьма, — брат, держа вырывающегося Юнхо одной рукой за подбородок, второй старается запихнуть в широко раскрытый рот нечто. Спустя ещё мгновение Юнхо понимает, что это тот самый корм, который он принёс для котёнка, и пытается сомкнуть челюсти — от мерзкой консистенции и вкуса на языке его мутит. — Отпусти! — он вертит головой в разные стороны. — Я хочу, чтобы ты ненавидел себя так же, как я ненавижу тебя, — глаза — чёрные и яростные — выворачивают детскую душу наизнанку. — Ты виноват. Ты виноват во всём. Прежде чем Юнхо удаётся укусить брата за палец, всё его лицо уже перепачкано кошачьим кормом — что-то стекает по щекам на уши, что-то на шею. Рубашка наверняка вся грязная, но Юнхо, кое-как вырвавшись из хватки брата, вылетает пулей на улицу и несётся по направлению к мосту, который находится совсем рядом с их каморкой. Он плачет навзрыд от боли, от несправедливости, от гневных слов человека, которого пусть и с натяжкой, но считал семьёй, и глядит вниз, через перила, на мутный водный поток реки, пытаясь разглядеть там хоть что-нибудь. Во рту отвратительный привкус, лицо стягивает от грязи, и перед глазами пелена, но Юнхо из последних сил кричит на всю улицу. Зовёт котёнка один раз, потом ещё и ещё, пока его горло не садится, и из груди не вырываются тихие, булькающие звуки. Юнхо не понимает, почему брат так зол на него. Не понимает, чем заслужил такое, но что-то, кажется, в его хрупком детском мире начинает рушиться в тот день ещё сильнее. И пожелание брата начинает сбываться со стремительной скоростью без особых усилий.

───●◎●───

Юнхо сидит под деревом, облокотившись на ствол и рассеянно смотря в книгу. Буквы расплываются перед глазами от жары — август выдался невероятно душный, ветра ни капельки, и голова кружится оттого, как мало свежего воздуха поступает в лёгкие. Юнхо широко зевает и, смаргивая подступившую влагу, перелистывает страницу. — Ну ты и здоровый, конечно! — слышит он краем уха голос своего одноклассника. — И стрёмный — жуть. Юнхо прикладывает ладонь козырьком ко лбу и щурится — неподалёку шайка пацанов задирает ещё одного, тыча в него пальцами и громко смеясь. Тот стоит, насупившись, его широкие брови нависают над глазами, словно грозовые тучи, а сами глаза — тёмные и узкие — за оправой очков кажутся нелепо маленькими. Школьный пиджак застёгнут наглухо, что удивляет — жара стоит неимоверная. Юнхо хмурится. Он этого пацана раньше тут не видел, и ему, если честно, нет до него особого дела. У него и своих проблем хватает, даже если большинство из них должен решать совсем не он. Неосознанно потирая ноющие от боли запястья, Юнхо возвращается к книге, которая, впрочем, так и не может привлечь внимание мальчика к тексту. В голове проносятся события вчерашнего вечера — его очередной поход с отцом, начинающийся как обычно, в конце концов стал тем, к чему Юнхо никогда бы не хотел возвращаться. Он помнит крепкие руки одного из мужиков его отца на своём теле, помнит неприятную тяжесть его члена в своей ладони, которую Юнхо потом мыл два часа кряду с мочалкой и мылом — лишь бы отделаться от этого мерзкого ощущения, что навсегда отделило его от относительно невинной жизни. Альфа — грузный и мощный — просто потёрся о него и спустил в руку, но этого хватило, чтобы Юнхо ощутил себя полностью опустошённым. Теперь, когда ему уже четырнадцать, он знает намного больше. Теперь, когда осталось около года до точного определения пола, он целиком и полностью осознаёт, к чему ведут все его многочисленные походы с отцом к этим ужасным альфам. Если его отец прав, и Юнхо действительно омега, тогда вся его жизнь уже полностью предопределена. А в том, что Юнхо — именно омега — не сомневается никто. — Дай погонять! Юнхо снова отвлекается на перепалку между одноклассниками. Те окружают незнакомого пацана всё сильнее, уже полностью сомкнув кольцо вокруг него, и подначивают громче. Один предпринимает попытку дотянуться до очков, водруженных на переносицу, да только незнакомец оказывается быстрее. Словно зная, что его ждёт, он сдёргивает очки и поднимает их высоко в воздух, зажав в руке. Действительно высоко. Сейчас, когда кучка одноклассников находится так близко к этому пацану, Юнхо замечает разницу в их росте. Они кажутся мельтешащими муравьями по сравнению с незнакомцем — крепким, рослым и широкоплечим. Юнхо недовольно морщит нос. Он наверняка будет альфой. Хотя его собственный старший брат, совсем не уступающий размерами незнакомому мальчишке, по итогу оказался бетой, и Юнхо наконец понял, почему отец вёл себя с ним так холодно. Бету не продашь альфам. Они сухие и мерзкие, а их дырки совершенно никчёмные, возникает у Юнхо в голове фантомный голос отца. Юнхо как никогда завидует своему брату. — Пожалуйста, дайте мне уйти, — он слышит еле-еле голос незнакомца и снова вскидывает ладонь ко лбу. — Я опаздываю в класс. — Фу, ботаник, — главный задира — Ли Гу — подпрыгивает в попытке дотянуться до очков, всё ещё поднятых вверх. — Тебе что, жалко что ли? — Я не могу дать их вам, от них у вас испортится зрение. Юнхо, слыша такой ответ, громко фыркает — ну, нет, этот недотёпа и альфа? Альфы самодовольные и шумные, всегда привлекают к себе много внимания и думают, что они — центр Вселенной. Юнхо, пожалуй, знает их лучше, чем кто бы то ни было, поэтому может с уверенностью сказать, что пацан, которого он никогда не видел во дворе их школы, самый настоящий бета. Они как раз те самые пресловутые ботаники — будущие врачи и учителя, занудные с пелёнок и невозможно скучные даже по меркам Юнхо, хотя ему в друзьях такие, наверное, пригодились бы, потому что с учёбой у него складывается не очень. Его брат тоже всегда в книжках, пусть и пропадает в последнее время постоянно на улице. И всё же по какой-то причине Юнхо становится жаль этого мальчишку. Его одноклассники — полные кретины и цепляются ко всем подряд по поводу и без. Юнхо не общается с ними близко, вернее, не общается вовсе, потому что с чмом вроде него никто общаться не хочет. Если бы Ли Гу не встретил незнакомца, Юнхо мог бы легко оказаться на его месте — так уже было не раз и не два. — Эй, Гу-я, чего ты к нему прицепился? — окликает Юнхо одноклассника и поднимается на ноги. — Сказано ж тебе, нельзя брать чужое, а ты всё — дай, дай. — О, заморыш, и ты здесь, — Ли Гу оборачивается, а вслед за ним и все остальные. Юнхо впервые пересекается взглядами с высоким незнакомым мальчишкой, и в груди странно ёкает. Юнхо трясёт головой, прогоняя непонятно откуда взявшееся тревожное чувство, но в голове вдруг раздаётся на секунду тоскливый, жалобный скулёж. Юнхо испуганно оглядывается по сторонам, на что столпившиеся вокруг одноклассники злобно гогочут. Бравада испаряется вместе с наваждением в мыслях, как по щелчку пальцев. — Ты чего, придурок, я прямо перед тобой! От удара в грудь дыхание обрывается, но Юнхо удаётся устоять на ногах. В черепушке почему-то звенит от недавнего непонятного шума, и это вынуждает Юнхо тряхнуть головой ещё раз, словно бы это могло помочь. Его глаза снова останавливаются на лице незнакомца — сосредоточенном и серьёзном, отчего-то совершенно взрослом и непохожем на подростковое. Шум в мыслях усиливается, и появляется какой-то скрежет. Как будто кто-то проводит гвоздём по стеклу, намереваясь разбить или проделать отверстие. — Ладно, мы же не будем драться, так? — спрашивает Юнхо, пытаясь собрать сознание в кучу. — У тебя уже есть два предупреждения, будет плохо, если ты наваляешь новичку, — он переводит взгляд с незнакомца на одноклассника, который уже начинает озираться по сторонам. — Разойдёмся и продолжим позже, как тебе? — А ты что, заделался защитником убогих? Тогда ты бы на себя в первую очередь внимание обратил, Чон. Несмотря на слова, Ли Гу отходит назад, подальше. Юнхо на самом деле знает, что никто потом его не тронет — дальше придирок и грязных высказываний дело никогда не доходит. Он никогда не даёт отпор физически, и, наверное, это совсем не весело, а еще, Юнхо полагает, одноклассники верят слухам и думают, что Юнхо не моется неделями, а потому заразен всякими всевозможными болячками до безобразия. Это глупости, но они позволяют Юнхо жить в относительном спокойствии хотя бы в школе. — Да ты его форму видел? С иголочки, очки дорогущие, — Юнхо бросает мимолётный взгляд на незнакомца вновь, на самом деле не имея ни малейшего представления, что там у него за очки. — Он наверняка из богатой семьи, и нам с тобой обоим не нужны проблемы с такими, — он добавляет в голос совсем капельку неприязни и презрения. — Так что ты тут пораскинь мозгами, что к чему, а я, пожалуй, вас покину, пока не засекли. Юнхо возвращается под дерево, около которого сидел, и подхватывает учебники с земли. Теперь ему как будто бы жарче, чем было. И до этого дышать было невозможно, но сейчас, когда Юнхо чуть взволновался, кислорода не хватает катастрофически. Он облокачивается на ствол дерева и стискивает рубашку на груди — где-то внутри всё ещё пульсирует место от удара Ли Гу. По вискам стекает пот, под поясом брюк влажно и неприятно. Одноклассники по какой-то причине — быть может, по той же самой, что и сам Юнхо еле держится на ногах, — больше не лезут. Перед глазами всё плывёт, и Юнхо делает рваный полувздох-полузевок, чувствуя удушье. — Ты в порядке? Юнхо трясёт головой, слыша незнакомый голос. Нет, он вряд ли в порядке, но он не может припомнить, чтобы раньше жара действовала на него подобным образом. Его силой усаживают на землю, а уже спустя секунду ко лбу прислоняется что-то обжигающе холодное — от контраста температур кожу начинает покалывать. Юнхо кое-как фокусирует взгляд. Незнакомый мальчишка сидит напротив него на корточках и держит около лица Юнхо банку холодной газировки из автомата. На его переносице уже сидят очки, воротник форменной рубашки сбит набекрень, и Юнхо хмурится. Ему казалось, что этот пацан был в пиджаке, хотя на на улице невыносимая жара. — Жарко, да? Вот, выпей, — незнакомец отнимает банку ото лба Юнхо и открывает её одним ловким движением — вкусный шипящий звук моментально вызывает слюноотделение. Юнхо заторможенно наблюдает, как мальчишка подносит банку к его губам и наклоняет совсем немного. Сладковатый вкус мяты растекается на языке, Юнхо сглатывает рефлекторно, хотя больше попить ему не дают. На мальчишечьем лице расплывается улыбка — такая широкая и такая тёплая, что Юнхо снова чувствует приступ исходящего от собственных внутренностей жара. Юнхо кажется, что ему ещё никогда в жизни так никто не улыбался, как этот незнакомый мальчик, протягивающий ему банку пузырящейся газировки. — Я Минги, — вдруг говорит он и, поправляя очки на переносице, поднимается на ноги. — Но, кажется, меня всё ещё караулят, так что я пойду. Не сиди долго, скоро урок, — он трясёт банкой перед лицом Юнхо, пока тот, наконец, не понимает, что её нужно взять. Юнхо, сжимая холодный хрусткий металл в ладони, растерянно смотрит вслед мальчику, у которого теперь есть имя. Минги обходит по дуге школьный двор и заходит внутрь здания, исчезая в его тени. Юнхо чувствует себя странно. Жар вдруг пропадает, в голове яснеет, и зрение становится тоже чётким. Мозг подкидывает какую-то информацию с последних уроков по биологии — что-то про глюкозу или адреналин, Юнхо, если честно, и слушал в пол-уха, и читал дома по диагонали. Он делает глоток из банки, жмурясь, потому что спасительная прохлада манит невероятно, а сладкий мятный привкус во рту приятен и свеж. Юнхо не часто — вернее, практически никогда — пробует подобные лакомства, и тот факт, что он получил его абсолютно бесплатно, тоже ему нравится. Ещё раз поднеся банку ко рту, Юнхо замирает. Он даже не поблагодарил и не представился в ответ, хотя Минги был достаточно дружелюбен с ним. Быть может, помимо жары, именно этот факт и влияет на то, как туго сейчас соображает Юнхо — он не привык, что люди добры к нему. Он вообще людей опасается и не особо доверяет, и особенно если эти люди — взрослые. А Минги, кажется, его ровесник или совсем чуть-чуть старше, судя по телосложению. Юнхо так и опускает руку с сжатой в пальцах прохладной банкой вниз — кожи касается что-то гладкое и скользкое. Подкладка пиджака, на котором сидит Юнхо, блестит выбитым на ней узором и слепит, кажется, так же, как слепит улыбка Минги.

───●◎●───

— На вот, пожуй, — Минги протягивает ему что-то, в чём через секунду Юнхо без проблем узнаёт конфету. Красно-золотистая обёртка выглядит дорогой, поэтому он качает головой отрицательно. Это опять госпожа Сон дала сыну сладости с собой в школу. — Я всё равно не ем, не понимаю, зачем мама сует их мне, — Минги подталкивает сползающие на кончик носа очки костяшкой обратно вверх и вновь тянет конфету Юнхо. — Покушай, Юнхо-я, а то ты бледный. Юнхо морщится. Он совсем не удивлён такой оценке от своего нового одноклассника, который теперь таскается за ним с завидной частотой и старается накормить всякой всячиной. Не то чтобы Юнхо такое внимание мешает, наоборот, Минги довольно умён и хорошо складен, из-за его угрюмого внешнего вида с ним стараются не связываться, и Юнхо такое положение вещей очень даже устраивает. Кажется, у него начинает перестраиваться организм — не только растёт физически, но и ментально происходят какие-то трансформации. Им объясняли это на уроках полового воспитания (впрочем, как выяснилось, там почти не оказалось никакой новой для Юнхо информации, кроме пары тонкостей), рассказывали про формирование и появление внутренних сущностей — тех самых, о которых Юнхо не хочет ни видеть, ни слышать. Периодический скрежет в голове и тонкие, жалобные поскуливания, возникающие в последнее время всё чаще и чаще, лишь приближают Юнхо к точке невозврата. Мужчины-альфы, которым он был обещан, становились всё менее терпеливыми, словно Юнхо не самый обычный омега, а какой-то особенный, и даже несмотря на то, что до теста оставалось ещё примерно полгода, для Юнхо это был всего лишь миг. Лишь вопрос времени, когда стая волков порвёт его на куски, будто кусок мяса. Не удивительно, что Минги — спокойный, как танк, наверняка видит синяки под его глазами. Этому бете совершенно нечего бояться, тогда как Юнхо буквально только вчера вынудили раздеться догола и поставили на колени посреди комнаты, чтобы любоваться. Юнхо совершенно не понимает, чем там можно любоваться — его тело совершенно юное, неказистое и худощавое, он ещё совсем не омега и пока не может привлекать альф, как ему положено, но и отцу, и этим самым альфам, видимо, до самой фени, что вообще с Юнхо происходит. Его до сих пор мутит от густого смрада феромонов — теперь, когда он всё ближе к созреванию, он чувствует их в полной мере, и каждый раз Юнхо тошнит так сильно, что он еле сдерживается. Он не знает, как будет обслуживать альф, если ему становится плохо от их запахов. Он ещё совсем не омега, но омега из него, кажется, будет отвратительным. — Ты из-за математики так волнуешься? Будет тебе, я помогу, — Минги подпихивает его в бок и оставляет конфету на стопке учебников. — Покушай, это самые вкусные конфеты, какие ты когда-либо ел. Юнхо поднимает на одноклассника взгляд. Ему хочется на него разозлиться и накричать, чтобы не лез со своей непрошенной заботой и не старался вытянуть из Юнхо хоть слово, но по понятным причинам не может. Минги какой-то тёплый, наивный и мягкий, и иногда Юнхо думает о том, что он мог бы быть, наверное, омегой со своим чутким характером и желанием помочь, но внешне Минги на омегу совсем не похож. Юнхо не похож тоже, но всё-таки его тело становится более округлым в бёдрах и более плавным, несмотря на подростковость, тогда как Минги не только растёт ввысь, но и становится шире. Впрочем, им обоим по пятнадцать, их рост почти метр восемьдесят, и кроме как оскорблений в свою сторону по поводу того, что омега из него — слишком уродливый, — Юнхо больше не слышит. Минги действует на него странным образом. Юнхо думает, что это оттого, что никто больше не пытается как-то общаться с ним, кроме Минги, и не пытается узнать получше, даже если сам Юнхо к этому не расположен. Минги тянется отчаянно, и пусть Юнхо его стремления совсем не понимает, он его и не останавливает. Зачем, если он не делает ничего плохого? Минги его подкармливает и помогает с учёбой, он не заставляет Юнхо делать то, чего он не хочет, и только отирается рядом при любой возможности, к чему Юнхо, кстати, до сих пор привыкает. Минги странный, но он определённо самый приятный человек из тех, кто когда-либо находился рядом с Юнхо. — Пойдём после школы ко мне, м? Мне отец такой микроскоп подарил, закачаешься! Я вчера новые препараты приготовил, посмотрим как раз, — Минги наклоняется, чтобы взглянуть Юнхо в глаза, и тянется к нему рукой, чтобы затем тут же опустить её, словно испугавшись. Выражение его лица не меняется ни на толику — лишь взгляд становится более глубоким. Юнхо не хочет никуда идти, но и домой ему идти тоже не хочется. Там голодные дети и пьяный отец, там брат, который снова начнёт распускать руки, если Юнхо как-то не так на него посмотрит, там сыро и холодно, и Юнхо вообще не может назвать то место домом. Поэтому он кивает. Он кивает, и лицо напротив озаряет улыбка. Тёплая-тёплая, хотя за окном октябрь.

───●◎●───

В тот вечер Юнхо впервые ночует не дома — непогода играет против. Он может только представить, в какой ярости будет его отец, когда Юнхо вернётся домой, но родители Минги не пускают Юнхо одного, когда за окном практически стена дождя. Минги предпринимает попытку предложить отвезти Юнхо на машине, но Юнхо не может себе этого позволить. Увидеть, где и в каких условиях он живёт, не должен никто. Не то чтобы это сильно напрягает, но отчего-то Юнхо не хочет, чтобы Минги узнавал его настолько близко. Или, быть может, не хочет терять это тоненькое и хлипкое, призрачное подобие того, что Юнхо вряд ли может назвать даже приятельством. Едва ли знакомые. На следующий день он приходит в школу в форменной рубашке Минги — впервые за всё время отглаженной чуть ли не по линеечке. А ещё настолько сытый, что живот к обеду до сих пор полон. Домой он идёт, представляя в красках свои синяки от побоев отца за отлучку и ища тысячу оправданий, чтобы его не отдали альфам уже сегодня, когда он совсем к этому не готов (как будто бы будет когда-то по-другому), однако дом встречает его пустотой. И не просто такой, которая чаще всего несла лишние пару часов тишины и возможности побездельничать, а другой. Плохой пустотой. Брат, как всегда занимающий свой угол, сначала кажется Юнхо совсем незаметным. Пожалуй, так и есть — ему уже восемнадцать, он совсем взрослый и самостоятельный, хотя по развитию, кажется, уступает даже младшим братьям. Братьям, чьи полки с одеждой пусты, а кровати не заправлены, хотя Юнхо учил их по-другому. Пока ты развлекался, их забрали, слышит он. Пока ты развлекался, они плакали, потому что хотели кушать. Пока ты развлекался, они звали тебя и ждали. Юнхо долго не может понять, что происходит, но впервые видит отца таким счастливым — тот приходит поздно вечером и приносит настоящий торт. Со сливками и кремом, с ягодной начинкой из долбанной малины, коей пахнет сам отец и которую Юнхо после того дня терпеть не может. Он задаётся вопросом — а сколько их было сегодня, папа, что ты можешь позволить себе торт? Сколько мужчин трахало тебя сегодня после того, как ты узнал, что твоих детей забрала опека? Тогда Юнхо впервые — и слишком много чего-то нового, да? — сбегает на мост. Его рвёт в поредевшие от холода кусты до хрипов, его тошнит так сильно, выворачивает буквально наизнанку от слёз и истерики, когда он понимает, что то крохотное тепло, что у него было, теперь исчезло. И он чувствует такие невероятные боль и вину, что впервые слышит своего внутреннего волка.

Это ты во всём виноват.

───●◎●───

— На. Юнхо отводит уставший взгляд от учебника по физике. Отец стоит около шторки, которая отделяет спальное место Юнхо от остальной комнаты. Теперь, когда нет детей, пространства намного больше, но Юнхо, если честно, чувствует себя очень неуютно. Некогда белая, но сейчас замызганная и потрёпанная коробка валяется на его матрасе и больно упирается в ногу. — Это что? — тихо спрашивает он, косясь на коробку. На подарок, которых Юнхо никогда в жизни не получал, не похоже. — Пригодится. Ты уже воняешь на весь дом, надо готовиться. Так же незаметно, как и пришёл, отец удаляется. После него остаётся слишком сладкая, до горечи, вонь чёртовой малины и лимона. Юнхо кажется, что отец воняет старым освежителем воздуха и не очень понимает, как его запах может привлекать хоть кого-то, и радуется, что свой собственный он не чует. Минги как-то упоминал, что от Юнхо стало пахнуть по-другому — чем-то свежим, но в подробности не вдавался. Юнхо не интересно, чем будет пахнуть его мерзкий омега. Была бы его воля, он бы вообще от этого запаха избавился, но тот факт, что он хотя бы не приторный, немного радует. Он поддевает ногтем боковую сторону коробки и переворачивает. Ему на колени вываливается что-то тяжелое и большое, и сначала он даже не понимает, что это. Впрочем, как только Юнхо берёт это нечто в ладонь, он сразу опускает это обратно на матрас и накрывает подушкой. От ощущения холодного липкого силикона в руке Юнхо хочется помыться — он лишь на секунду задумывается, сколько раз этим резиновым членом трахал себя отец или кто-то трахал им отца, что, конечно, не суть важно. Это ужасно. Юнхо чувствует на загривке мурашки — колючие, болезненные, чувствует, как в носу начинает свербеть от подступающих слёз. Горло передавливает, когда он пытается вдохнуть поглубже, но из груди вырывается предательский всхлип. Юнхо закусывает кулак, чтобы никто не услышал его плача. Иначе будет плохо и больно. Трусящимися руками он убирает отцовский подарок обратно в коробку и отшвыривает подальше от себя. В груди тревожно. Юнхо накрывается старым одеялом с головой, желая исчезнуть из этого мира — чтобы без отца, без альф и омег, без этой чёртовой физиологии, что определила его судьбу ещё задолго до осознанности. Ненависть к внутренней сущности переполняет его с каждой секундой, что он лежит под ветхим одеялом и вдыхает затхлый, напоминающий плесень воздух. Юнхо мечтает, чтобы этот запах принадлежал ему. Так он хотя бы немного, но будет в безопасности.

Но тебе это не поможет.

───●◎●───

— Вот, покушай, — Минги кладёт перед носом Юнхо какой-то батончик. — Тебе не здоровится? Юнхо трясёт головой вместо ответа, на что Минги плюхается рядом и закидывает руку ему на плечо. — Это всего лишь тест, Юнхо-я, не волнуйся ты так. Это же не экзамены, он ничего не решает. Тошнота подступает к горлу, когда Юнхо снова ощущает привкус плесени на языке. Он смотрит на Минги, на его тёплую, ещё не потерявшую после лета загар кожу, на ёжик тёмных волос и густые брови. Он красивый и складный, но он не понимает, о чём говорит. Беты всегда были другими. — Хочешь, дойдём до города потом? Вкусно покушаем, я угощаю, — Минги складывает ладони на парту и ложится на них подбородком. Его взгляд за стёклами очков кажется почти безжизненным, но Юнхо знает, что это не так. Глаза Минги блестят чёрными бусинами, когда он улыбается своей широкой, тёплой улыбкой. Юнхо хочется ему отказать. Хочется сказать — уходи и не трогай меня, от меня одни проблемы, я такой бесполезный, тебе в пору найти других друзей, отчего же ты ко мне так привязался? Но Юнхо вдруг вспоминает про тест, вспоминает алчные взгляды альф на его тело и понимает, что это, быть может, последний шанс стать хоть капельку счастливее. Хотя бы на мгновение, хотя бы на секундочку почувствовать себя ребёнком и получить то, чего никогда не давал ему отец. Заботу и внимание, в которых Юнхо так нуждается и которые Минги даёт ему вдоволь. Он кивает. Минги приподнимает голову с парты и смотрит своими искрящимися глазами — живыми, яркими и искренними, от взгляда в которые внутри у Юнхо что-то переворачивается. Он ощущает соль на языке и сглатывает, потому что она вяжет рот. В носу — свежий запах, напоминает те сосновые веточки, что иногда появляются на улицах их провинции перед новым годом, и он полностью перебивает вонь плесени. Юнхо сглатывает ещё раз. — Не хмурься ты, ну, — Минги вдруг тянется к лицу Юнхо рукой и проводит большим пальцем между его бровей. — Красивый такой, а вечно смурной, как туча. От неожиданности Юнхо приоткрывает рот, чувствуя, как по шее к щекам поднимается жар. — Спасибо, — тихо отвечает он, полный растерянности, а Минги даже вскакивает со своего места. — Так чтобы снова разговорить тебя, надо тебе комплименты отвешивать? — весело спрашивает он, наклоняясь ближе к Юнхо и нагло вклиниваясь в его личное пространство. — Вот какой ты, я тебя понял, Юнхо-я. — Совсем нет, не нужно мне ничего. Минги щурится, глядя на Юнхо пристально и жуя нижнюю губу. — Ну, так что? Ты съешь батончик, а после теста я угощу тебя пуноппанами, что скажешь? Вместо ответа раздаётся голодное урчание. Юнхо стыдливо прикрывает рукой живот, даже не осознавая, что на самом деле голоден. Минги хохочет довольно, а потом снова тянется к Юнхо и хлопает по голове — мягко и ласково. — Очаровательный. Ешь, Юнхо-я. И Юнхо послушно, словно загипнотизированный, разрывает обёртку батончика, чтобы в следующую секунду вгрызться в него зубами. Минги наблюдает за ним с интересом, пока Юнхо приканчивает его перекус кусочек за кусочком, а потом протягивает бутылку простой воды. Так естественно и без напряга, будто всю свою жизнь он что только и делал, как обслуживал вот таких вот непутёвых Юнхо. Хотя за выбор слова Юнхо прикусывает язык — не обслуживал, конечно. Выручал, помогал, поддерживал — всё то, к чему Юнхо не привык и привыкать не будет. Минги не вечный, а к хорошему привыкаешь быстро — такой роскоши у Юнхо нет. Но сегодня он позволяет себе стать чуточку безрассуднее. Они прощаются с Минги около кабинетов, где у них будут брать кровь для теста — процедура для некоторых, по мнению Юнхо, абсолютно бесполезная. Внутренние половые органы созревают лишь к пятнадцати-шестнадцати годам, равно как и химический состав крови меняется примерно к этому времени и становится постоянным. Узнать вторичный пол сильно заранее можно только через генетический тест — дорогущий даже для состоятельных семей. Проводить такой тест можно только по медицинским показаниям — в случаях некоторых болезней или судебных разбирательств, к примеру. В остальном анонимность пытаются сохранить как можно дольше с целью гармоничного развития общества и уважению к противоположному полу. Конечно, зачастую это не работает, но государство всеми силами пытается сохранить права и безопасность омег. Альфы, взрослеющие рядом с омегами, показывают лучшие результаты и в психическом развитии, и в эмоциональном, а омеги становятся более уверенными в себе и имеют лучшие показатели в физическом развитии. Даже частные пансионаты придерживаются правил совместного взращивания потомства, ссылаясь на исследования прошлых веков, в которых альфы чаще страдали от приступов агрессии и эмоциональной скудности без омег под боком. Юнхо, читающий подобные статьи в учебниках и брошюрах, только кривит лицо. Вероятно, он живёт в совсем другом обществе, раз в его окружении на омег все хотели плевать. Беты, пожалуй, самые адекватные представители среди них всех. Юнхо завидует бетам — они самые обычные, у них нет гонов и течек, у них нет каких-то физиологических особенностей, они более стабильны психоэмоционально. Его собственный брат — исключение, хотя Юнхо так же думает, что, вырасти они в адекватной семье, у него не было бы таких проблем. Результаты, в которых Юнхо не сомневается, будут только через три дня. Ещё три дня и какой-то неопределённый промежуток времени до первой течки — именно столько отделяет его от момента, после которого он возненавидит себя ещё сильнее. Когда Юнхо видит Минги в коридоре, рот вдруг снова наполняется солью. Появляется жажда, и Юнхо отпивает несколько глотков из бутылки, которую Минги давал ему ещё в классе. Это странно, но Юнхо игнорирует этот факт. Просто переволновался.

Ты такой глупый.

Юнхо шумно вдыхает. В голове возникает шальная мысль — может, бросить всё и сбежать? Отец ему совершенно не помогает, даже наоборот, про брата вообще можно ничего не говорить. У Юнхо что сейчас за душой ни гроша, что потом не будет, так какой смысл подвергать себя опасности и унижению, не говоря уже о возможной боли? — Ну, что, идём? Минги протягивает ему руку в ожидании и привычно поправляет сползающие с переносицы очки. Юнхо поднимается со скамьи, возвысившись над Минги на несколько сантиметров, и несмело берёт за ладонь самыми кончиками пальцев. Она сухая и горячая, но мягкая. От её тепла по предплечью поднимаются мурашки, Юнхо неожиданно осознаёт, что за окном — середина февраля. Минги смотрит на него, широко улыбаясь, и тянет на себя, пока Юнхо послушно не следует за ним к выходу из школы. — Доедем на автобусе? — спрашивает Минги, когда они доходят до автобусной остановки. Юнхо чувствует горечь во рту — он вынужден отказаться, потому что у него нет лишних денег. — Нет, я не могу, — он качает головой. Он знает, что у Минги есть возможность заплатить за них обоих, но он уже пообещал угостить. Юнхо не может взять больше. — Что ж, — Минги подходит вплотную и, сдёрнув с шеи шарф, вдруг наматывает его на шею Юнхо. — Вот. И он без шерсти. Я знаю дорогу покороче, так что нам стоит поторопиться. Юнхо заторможенно опускает взгляд на конец шарфа, свисающего на живот, нос утыкается в мягкое переплетение тёмно-зелёной пряжи. Она пахнет чем-то свежим и солоноватым, почему-то в голову приходит ассоциация на океанское побережье, хотя Юнхо никогда не был на берегу океана. Он вообще дальше своих школ, рынка и квартир, куда берет его отец, никогда не ходил. Пальцы зарываются в бахрому шарфа, тут же согреваясь. — Ты как-то упоминал, что у тебя аллергия, да? — оборачиваясь, спрашивает Минги. — Это искусственная шерсть, нос не должен чесаться, — он опускает ладонь на голову Юнхо и треплет по волосам. — А ты почему без шапки? У Юнхо же в голове пустота. Каждое действие Минги его мозг встречает странно — как реагировать на доброту и внимание? Юнхо кажется, что простого спасибо тут недостаточно, но не знает, как по-другому. Минги вроде как искренен, однако подсознание ищет подвох. Не могут быть люди вот такими — открытыми, лучезарными и яркими, как звёзды. Так не бывает. Это не естественно. — Ладно, если тебе просто не нравятся шапки, ты так и скажи, Юнхо-я. Ничего в этом такого нет, — Минги улыбается, хотя Юнхо видит в этой улыбке слишком много чего-то другого, инородного. — Я только спросил. Видимо, на лице Юнхо Минги увидел что-то, что было расценено, как недовольство, иначе откуда столько печали в голосе? — У меня её просто нет, — почему-то оправдывается, чувствуя острую потребность вернуть Минги его первоначальный настрой. — И шарф замечательный у тебя. — Ах, нет, это тебе, — Минги бьёт себя ладонью по лбу. — На Соллаль. Прости, что так поздно. Надеюсь, цвет тебе понравился, потому что из искусственной шерсти они все какие-то уродливые. Я выбрал самый лучший. — Минги… — Юнхо останавливается, хотя они только-только двинулись вперёд. — Я не могу это принять, — он трясёт головой и опускает её, когда глаза становятся влажными. — Не могу. — Эй, это ведь всего лишь подарок, — растерянно проговаривает Минги. — Почему нет? — Это очень дорого. И у меня для тебя ничего нет. Это унизительно. Юнхо ощущает отвращение к самому себе и злость на Минги, пусть в какой-то степени это нелогично. Юнхо должен быть благодарным, но не может, потому что разгорающаяся внутри него ярость заставляет лишь молча стоять и проглатывать слёзы. Минги не должен видеть его в таком состоянии. Минги не заслуживает ни капельки злости, что сейчас трепещет в груди Юнхо. Никто не заслуживает, но Минги — особенно. Рот опять привычно наполняется привкусом уксуса и плесени — уже практически родной и свои пенаты не покидающий. — Хорошо-хорошо, я понял, — почему-то вдруг говорит Минги, и Юнхо даже поднимает на него взгляд. На щеках он чувствует ледяные слёзы — уже остывшие от ветра, — и Минги пялится на него во все глаза, выдавая тем самым испуг. — Отдашь потом, как погуляем, ладно? Сейчас очень холодно, а ты в одной тонкой куртке, — Минги, несмотря на настроение Юнхо, всё равно проходит ближе снова и кутает его поплотнее. — Не злись, Юнхо-я, я не нарочно. Он, держа Юнхо за воротник куртки, улыбается кончиками губ. Совсем чуть-чуть. Соль на языке медленно растворяет плесень, свежий морозный запах вытесняет собой резкий уксус. Юнхо не понимает. Как Минги догадался, что он зол? Он настолько плохо контролирует эмоции на лице? Теперь, когда Минги знает, Юнхо ощущает и тяжесть вины, и этого всё как-то чересчур. — Прости, я… — мямлит Юнхо, не зная, какие слова подобрать. — Не стоит, — Минги отмахивается от него. — Мне нужно было спросить, прежде чем делать подарок. Я всё понимаю, ты не обязан его принимать. — Он правда чудесный, Минги, спасибо, — бормочет Юнхо себе под нос, а затем утирает слёзы с щёк. — Это не злость. Никто никогда не делал мне подарков, и я… не знаю. — Всё правда хорошо, — Минги берёт его за руку. — Прости, я сам виноват, стоило спросить, как ты к этому относишься, Юнхо-я.

Юнхо-я.

Звучит ласково-ласково, так, как будто бы Юнхо только что не разозлился на Минги на пустом месте. Так, словно бы Юнхо не отверг только что самый лучший подарок, на который когда-либо мог рассчитывать. Так, будто бы Юнхо имеет право на слово и голос, если ему что-то не нравится. Он не понимает, что с этим бетой не так. Минги начинает болтать обо всём подряд, как обычно, стараясь, вероятно, отвлечь Юнхо от неловкой и нелепой ситуации, в которой они оказались. Морозный воздух в носу заставляет Юнхо спрятать его поглубже в шарф — пропитанный ароматом какой-то хвои и соли, он тоже успокаивает. Юнхо даже хочет спросить у Минги, это какой-то ополаскиватель для белья или порошок или, быть может, мыло? Запах для таких вещей странный, но Юнхо он нравится. У него и правда получается немного отвлечься. Минги трещит без умолку о новеньких препаратах для микроскопа, которые сделал на днях, о разбушевавшейся непогоде на Чеджу, об учителе физики, который назвал его бестолковым. Кажется, позавчера его любимая команда по волейболу одержала победу на каком-то кубке, а в прошлый четверг кошка его бабушки родила котят. Юнхо слушает и слушает, понимая, что, даже будь у него возможность что-то рассказать в ответ, он бы не стал. По какой-то причине перебивать Минги не хочется, его голос словно отключает шумы из окружающего мира и оставляет только мысли в собственной голове Юнхо. Мысли, совсем непохожие на привычные. Что небо как будто чище, и солнце светит даже приятно, а не выжигает глаза. Что учитель физики сам идиот и что посмотреть на лепестки лотоса под микроскопом Юнхо, конечно, тоже хочет. И нет этого мерзкого визгливого подвывания, не останавливающегося даже во сне.

Ты такой глупый, глупый, глупый.

— Что ты делаешь? — спрашивает его Минги, подпихивая в бок, когда они уже сидят в какой-то забегаловке. Здесь тепло, пахнет фасолевыми булочками и чем-то очень солёным. — М? — Юнхо, прослеживая за направленным взглядом Минги, растерянно смотрит на сложенную салфетку перед собой. — А. Это… — он ковыряет кончиком ногтя ровный сгиб тонкой, мягкой бумаги. — Оригами? Совсем недавно он научился складывать маленькие фигурки из бумаги — увидел в каком-то магазине книгу по творчеству да так и сидел рядом на полу, вырывая листок за листком из тетради, пока добродушный продавец не сказал, что они закрываются. Юнхо удивился тогда, что его не выгнали раньше и вообще позволили использовать эту книгу абсолютно бесплатно, но потом он приходил в тот магазин ещё пару раз, прежде чем продавец с сочувствием не сказал, что нужную Юнхо книгу продали. Юнхо расстроился, но научиться складывать фонарики, цветы и журавликов он успел. — Вау! — с восхищением восклицает Минги. — Сложно, да? Никогда не видел, чтобы кто-то подобным занимался. А мне сделаешь? — А? — Юнхо от неожиданной просьбы чуть ли не комкает на половину сложенную фигурку в ладони. — Я? — А кто же ещё? — Минги разводит руки в стороны. — Смотри, как здорово, такой штуки больше ни у кого не будет. Мне нравится. Сделай, а? В подарок на Соллаль. Юнхо чувствует, как губы расползаются в улыбке. В груди поселяется что-то тёплое — оно окутывает сердце и лёгкие в воздушное мягкое облако. — Ах, ну не смейся надо мной, мне действительно нравится! — на лице Минги скачет, кажется, не одна сотня эмоций, что только сильнее веселит Юнхо. Веселит? — Я умею делать журавликов, — чуть погодя, соглашается Юнхо и берёт новую салфетку в руки. — И фонарики. — Нет, — Минги качает головой. — Мне нравится вот это, — он кивает на начатую фигурку, которую Юнхо уже успел отложить от себя. — Цветок замечательный. — Из цветной бумаги было бы лучше, но… — Нет, — снова отвечает Минги. — Белый мне нравится больше. Он чистый и красивый, совсем как ты. Юнхо, уже приступив к работе, ощущает, как его щёки начинают гореть. Его губы совершенно не слушаются, продолжая растягиваться в улыбке, а сердце скачет отчего-то, как сумасшедшее, около самого горла. Минги странный. И действует на Юнхо тоже странно. Но почему-то Юнхо чувствует себя капельку лучше рядом с ним, даже если вокруг ничего не меняется и даже, быть может, становится хуже со временем. Но Юнхо старательно складывает хрупкий, нежный цветок из тонкой салфетки, сидя в захолустном кафе и ожидая свою порцию горячего риса, и сегодня его навыки ни капельки не подводят. Минги с удовлетворением разглядывает работу Юнхо, прокручивая бумажный цветочек со всех сторон, и восхищается громко каждой деталью. Белый тюльпан даже из дешёвой бумаги получается действительно таким красивым, как Минги и говорил.

───●◎●───

Какое-время — где-то около недели — Юнхо удаётся скрывать результаты теста. Не то чтобы это что-то непредсказуемое, просто сам факт наличия этой чертовой бумажки на руках. Омега «А» типа. Юнхо не вдаётся в подробности, что это за тип такой, и пропускает мимо ушей абсолютно всю лекцию, последующую за получением результатов. Как назло и Минги нет — начиная с той самой прогулки и дарения шарфа, который, кстати, так и остался у Юнхо, он не появлялся в школе, и это кажется Юнхо необычным, но у него даже нет возможности связаться с Минги и спросить, в порядке ли он. Только если пойти пешком до его дома, что, впрочем, кажется Юнхо не самой лучшей идеей. Вероятно, он просто заболел. Результаты его теста неизвестны Юнхо, но не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы распознать в Минги бету. И прямой сейчас Юнхо ему завидует. Стоя на коленях посреди комнаты, наполненной несколькими альфами, он чувствует тошноту. Отец нашёл справку в вещах Юнхо и по началу даже не выглядел разозлённым, но, как оказалось, это впечатление было ошибочным. — Мы подождём первую течку, — отец наклоняется к сидящему на полу Юнхо, — но прямо сейчас я выбью из тебя всю дурь, недоносок, — шипит прямо в лицо. — Или ты думаешь, что если от тебя воняет альфой, другие не согласятся трахнуть тебя? Юнхо испуганно вжимает голову в плечи. — Шляешься со своим дружком, хотя знаешь, что я обещал тебя другим! От удара по щеке растекается огнём боль. Юнхо хватается ладонью за лицо, отворачиваясь и всхлипывая. Нет, он нигде не шляется. Да и о каком альфе вообще речь, если Юнхо ни с кем не общается? Тошнота подступает к горлу. Юнхо глотает слюну, чтобы удержать скудное содержимое желудка внутри себя, но его всё равно мутит. В голове какой-то перманентный шум, от которого становится ещё хуже, руки обмякают. Пелена перед глазами становится плотнее, и в носу стоит такой отвратительный запах, будто Юнхо находится на компостной куче. И вместе с тем что-то непонятное происходит с его телом. Оно горит огнём, и внутри живота копится что-то тяжёлое, необъятное, оно словно переполняет Юнхо какой-то странной, животной дикостью. Зуд под кожей превращается в навязчивое желание раздеться и скулить, потому что жарко до невозможности. Юнхо чувствует, как низ живота колет. — Ну-ну, это слишком сильно, откинется сейчас, — слышит Юнхо на краю сознания. — Попробуй так. Юнхо сам себя не контролирует. Его тело словно действует само по себе, когда кто-то — Юнхо не видит его лица — дотрагивается до пульсирующей от удара щеки. Юнхо тянется навстречу чужой руке, которая кажется сейчас мягче самой дорогой ткани в магазине, пока ноги начинают предательски дрожать и разъезжаться. Ему хочется раздеться. Ему хочется, чтобы альфы смотрели на него, чтобы восхищались и говорили, какой он хороший для них. Это грязное и постыдное, безобразное нечто, которое лезет изнутри и приводит Юнхо ужас. Он не такой. Но его всё ещё тянет вперёд. Он приподнимается чуть выше, расстёгивает верхние пуговицы школьной рубашки, потому что жарко настолько, что терпеть нет мочи. Его тело словно пронизывают тысячи самых горячих игл и бьют они целенаправленно в одно место — пах тоже горит. Юнхо чувствует, как между ягодиц становится липко и неприятно. — Ха, да сучка-то созрела, — басит кто-то справа. — Несёт так, что у меня член колом стоит. — Скажи лучше, когда он у тебя не стоит, — хохочут в ответ. — Была бы твоя воля, ты бы ебался без остановки. — Вы сейчас его отрубите, — говорит ещё кто-то. — Хорош. Для первого раза чересчур. — Да ты ёбаный ботаник! Голоса сливаются в один оглушающий спор. Тошнота отступает, оставляя после себя лишь кислое послевкусие, но Юнхо спустя всего лишь пару мгновений понимает, что лучше бы его тошнило, потому что без этого мерзкого ощущения в желудке пропадают вообще любые ощущения, кроме жгучего, разрывающего внутренности возбуждения. Юнхо не может сопротивляться своему телу, которое полностью подчинили себе альфы. — Добрый дядя позаботится о тебе, мальчик, — чей-то тихий, но властный голос раздаётся совсем близко к уху. Юнхо слепо тянется к нему навстречу, чувствуя манящий аромат табака и цитрусов. — Вот так. Молодец. А теперь открой рот. Юнхо послушно размыкает челюсти, из его рта сразу же вырывается шумный выдох. До губ дотрагивается что-то горячее и тяжёлое, в носу от концентрации запахов начинает чесаться, но что-то движется дальше — к языку и упирается в нёбо. Горло сжимается от рефлекса. — Не торопись. Подавишься — хуже будет. Весь переполненный чужими крепкими феромонами, Юнхо перестаёт принадлежать самому себе. Зреющий омега внутри него, вероятно, в щенячьем восторге от происходящего, потому что Юнхо вдруг слышит его фантомный голос тоже. Он присоединяется к общему гулу в голове, что в конце концов всё-таки в какой-то степени помогает — Юнхо не чувствует ни боли, ни твёрдого пола под коленями, ни стекающую на голую грудь слюну. Только слышит внутри себя нечто, что продолжает его разрушать.

Да, покажи им себя, отбери у них всё, дай им щенков.

───●◎●───

Его выворачивает в унитаз школьного туалета. Руки соскальзывают с мокрого ободка, потому что Юнхо трясёт сильно-сильно, до спазмов в спине. В голове туман, в желудке тяжесть. Обрывочные воспоминания лишь продолжают тревожить воспалённый всем происходящим мозг. Юнхо кое-как умывается и моет ладони под ледяной водой, потому что всё тело горит от ненависти к самому себе и окружающему миру. Ему не хочется никого видеть, ничего слышать и ощущать, но он всё ещё чёртов школьник, которого вчера собственный отец оставил на растерзание чёртовым альфам. Они не тронули его — почти, — кроме рта и рук, но это всё равно омерзительно. Невероятно омерзительно, даже если Юнхо почти ничего не помнит. — Я ненавижу тебя. Шепчет, смотря в отражение зеркала. Под глазами тёмные круги, волосы и ворот рубашки мокрые, верхние пуговицы расстёгнуты. Юнхо вглядывается в почерневшие глаза, высматривает в них присутствие его другого, того, который выбрал им обоим такой путь. — Я ненавижу тебя. Сердце не в порядке.

А ты вот мне очень нравишься, миленький такой.

Юнхо прикладывает руки к ушам, закрывая их, и жмурится крепко. — Заткнись. Он пулей вылетает из туалета, еле-еле не забывая прихватить с собой и сумку. В школе ещё совсем пусто, потому что Юнхо сегодня пришёл раньше обычного, и прохлада здешних стен совсем немного, но отвлекает. Юнхо зябко ёжится, хотя его лицо всё ещё горит, на душе погано. Он бездумно пялится в темноту коридора. Думает вдруг, что было бы проще, если бы его не было. Если бы он исчез. И если бы мир вокруг — тоже. «Я ненавижу тебя». Черкает в тетради, пока пытается всеми оставшимися силами отвлечься от боли, которая растекается по внутренностям раскалённым свинцом. Ручка сама выводит на бумаге буквы, сама складывает в такие ужасные, потрошащие душу слова. «Ненавижу так сильно». Юнхо кажется, что минуты превращаются в резину. Они тянутся и тянутся бесконечно, но в конце концов оборачиваются во что-то, что не меняется ни на толику. Беспокойные мысли вьются в голове маленьким, но бойким торнадо. Юнхо почему-то думает о Минги, думает, что, будь он здесь, стало бы менее тревожно, потому что каким-то странным образом это всегда срабатывает. Минги несёт с собой безмятежность, о которой Юнхо может только мечтать. Есть в нём что-то, что отличает его от остальных, но Юнхо не понимает, что это. Может, вера в лучшее, которой в Юнхо никогда не было, а может, это та самая ниточка, за которую хочется ухватиться, как за последнюю надежду. Минги к нему по-настоящему добр, он всегда ищет способы поддержать Юнхо, и по какой-то неведомой причине у него всегда это получается. Словно бы ему важно, что Юнхо будет улыбаться. И когда по итогу Юнхо замечает одноклассника в конце коридора, он даже перестаёт дышать. Отчего-то это кажется Юнхо чем-то важным — сейчас, когда он нуждается больше всего, Минги вдруг появился, хотя отсутствовал до этого несколько дней. Юнхо беспокойно мнётся на своём месте и сжимает в руках тетрадку, на полях которой выведено неровным, дрожащим столбцом ярко-красное «ненавижу». Ему иррационально сильно хочется подойти к Минги быстрее и взять его за руку — почувствовать тепло, которого всегда был лишён, но в котором на самом деле испытывал потребность. Однако ещё до того, как Минги подходит, Юнхо чувствует, что что-то не так. Видит, что что-то не в порядке. Минги хоть и улыбается привычно, в нём как будто бы присутствуют странные, словно чужие эмоции. Чуть огрубевшие черты выделяются на красивом юношеском лице, фигура кажется мощнее и выше. Юнхо хмурится, когда Минги останавливается за пару метров от него и не старается подойти ближе. — Привет, Юнхо-я. Под его глазами тоже пролегают глубокие тени. Родинки на щеках выделяются сильнее, чем обычно, смуглая кожа удивительно бледная. Его зрачки расширены так, что заметно невооружённым глазом. Его глаза — тёмные-тёмные — скользят по Юнхо изучающе, а затем щурятся. Минги, будто чувствуя состояние Юнхо, тоже хмурится. — Ты в порядке? Нет, хочется сказать Юнхо. Я не в порядке.

Хороший мальчик.

Он отрицательно качает головой, понимая, что голос может подвести его. Но что он может сказать? Кому надо то, что воротит всё его естество? — Что случилось? — спрашивает Минги и делает шаг ближе. Совсем крошечный, но для Юнхо он кажется спасением. — Я… Шагает навстречу. Носа достигает сосново-горький, вяжущий рот запах Минги. Не его Минги. Юнхо останавливается. Теперь соль на языке чувствуется ярче и ощущается сильнее, словно вот-вот прожжёт язвы. Пальцы начинают трястись, и желудок снова наполняется мерзкой тяжестью, от которой тошнота возвращается. Юнхо чувствует растущее беспокойство. Волнение.

Покажи ему себя.

Сердце болезненно бьётся в груди, пока Юнхо судорожно соображает. — Мне сказали, что я безопасен. Я долго сидел дома. Минги шагает ещё раз — всего лишь крохотный, никчёмный шажок, — но Юнхо с ужасом отшатывается от него, больно впечатываясь спиной в стену.

Дай ему, дай ему.

— Этого не может быть, — он закрывает нос ладонью. — Так не должно быть. На языке, помимо чужой горечи, уксусный привкус предательства. Юнхо не может назвать это по-другому. Минги, которому ещё пять минут назад хотелось довериться, вдруг кажется кем-то опасным. Тем, от которого Юнхо готов бежать, как от огня, и тем, от касаний подобных ему которых хочется кожу на руках срезать скальпелем. — Ты альфа? Спрашивает, хотя ответ очевиден. Спрашивает, надеясь на невероятный, абсолютно невозможный итог. — А ты омега, — Минги кивает. — Но разве это имеет значение?

Ты будешь хорошим для него.

Юнхо, держась за стену и всё ещё закрывая нос, трясёт головой. Нет, это не имеет никакого значения — абсолютно, бесповоротно и безвозвратно. Не теперь, когда их пути так неумолимо расходятся. Юнхо, сам того не ожидая, чувствует обиду и гнев. — У тебя был гон, так? — спрашивает он, и Минги моментально искажается в лице — впрочем, как и его запах. Лёгкие наполняются дымом даже через прижатую к носу ладонь. — Был, хотя я бы предпочёл, чтобы эта участь обошла меня стороной. — Да что ты говоришь, — Юнхо еле сдерживается от того, чтобы закашляться. — Бедный, как тебе не повезло. Минги мрачнеет, и Юнхо, глядя на него, вместе с обидой начинает испытывать и другое чувство — более ему знакомое. Страх просачивается в кровь резво, словно сбрасывается из высоченной дамбы. Что Минги может сделать с ним в таком состоянии, сейчас, когда в нём всё ещё могут бушевать остатки гормонов и животного влечения? Он, даже не смотря на добродушие в сторону Юнхо, тоже такой же, как и все остальные. Дикий, необузданный, жуткий. Юнхо хватает рюкзак с подоконника и пятится от Минги, мечтая оказаться подальше отсюда. Ему не хочется видеть в некогда тёплых и светлых глазах нечто, что может уничтожить его в мгновение ока и распылить на атомы. Ему не хочется, чтобы единственно приятный человек в его окружении превращался в зверя. — Я не выбирал быть альфой. И я не хочу, чтобы ты злился на меня только потому, что ты бы хотел оказаться на моём месте, этот выбор не принадлежит нам.

Альфа, альфа, альфа.

— И я не выбирал быть грёбанной подстилкой, но меня не спрашивали, — зло выпаливает Юнхо. Он отходит на несколько шагов, но Минги сокращает расстояние между ними быстро, так, что Юнхо этого практически не успевает осознать, и берёт за руку — отчего Юнхо бросает в жар. — Не трогай меня!

Он накажет тебя, глупый.

От страха сковывает горло, воздух перестаёт поступать в лёгкие, пока в голове Юнхо за секунду проносятся сотни вариантов того, что может ждать его за неповиновение. Однако Минги тоже испуганно отпускает его, растерянно оставляя руки вытянутыми перед собой. — Прости, Юнхо-я.

Юнхо-я.

Его глаза снова светлые, Юнхо громко и резко втягивает в грудь так необходимый ему кислород вперемешку с запахом Минги — свежим, едва ли солёным. Ни горечи, ни дыма, ни копоти. Затуманенное страхом и яростью сознание проясняется совсем чуть-чуть. Юнхо разворачивается на пятках, чтобы убраться поскорее от того, кто, оказывается, успел отпечататься в сердце, и выбегает в морозное утро в одной рубашке. Мысль о том, что он снова остался один, отрезвляет, пусть и чуть меньше, чем холод. Юнхо, полностью уверенный, что Минги будет бетой, оказался не готов к реальности. Оказался не готов к тому, что Минги по не совсем понятной причине стал вдруг значимым для него, хотя Юнхо был уверен, что одноклассник в какой-то степени даже раздражает. Как такой светлый и мягкий человек, как Минги, мог оказаться альфой? Как в его нежном и трепетном сердце смогут ужиться такие отвратительные вещи, как желание подчинить, завладеть и присвоить? Как из его искристой и ласковой натуры сможет образоваться кто-то, кто похож на тех альф, с которыми Юнхо уже не посчастливилось столкнуться? Юнхо не знает. Не знает, но чувствует такую жгучую боль, что его снова тошнит. Выворачивает наизнанку и разрушает на куски, как вновь наступающее на горло одиночество.