it's all about him

───●◎●───

Юнхо.

Юно-я.

Ю-ю.

Трансформируется во что-то необходимое снова и непреклонно. Юнхо даже не замечает, как медленно Минги просачивается обратно в его жизнь — через приветствия, через слова и маленькие, почти незаметные касания. И через запах, конечно. Запах, который под стать владельцу остаётся всё таким же спокойным и деликатным даже спустя время. Юнхо, даже нехотя, находит в нём умиротворение. Он не может понять, что именно им движет, но думает, что это ничто иное, как влияние сформировавшегося (почти) альфы. В Минги нет никакой агрессии, нет принуждения и нет даже капли того, что вызывает у Юнхо те же ощущения, что и взрослые альфы, которых он знает, но отчего-то Юнхо уверен — это то самое. То самое, что подавляет волю. И тем не менее по какой-то причине он, сам того не замечая, ищет Минги в толпе всё чаще и чаще. Ищет его тёмную макушку, ищет отблеск очков, ищет его широкую спину. Быть может, потому, что всё-таки понимает — Минги, такой тёплый и ласковый, в становлении своей сущности не виноват. Даже если Юнхо на него злится за это и презирает, он не может отделаться от чувства, что то, что он ощущает, — неверно. Минги был к нему по-настоящему добр, и ему, кажется, абсолютно плевать, что там у Юнхо в голове и между ног. Минги, кажется, остаётся довольным просто потому, что Юнхо существует. Что посмотрел в ответ и не огрызнулся, что принял бутылку воды и пробурчал что-то вместо приветствия. Минги всё равно улыбается ему, даже если его улыбка теперь не наполнена светом, а излучает лишь печаль. И к концу марта, когда территория вокруг школы уже пестрит ярко-зелёной травой, а деревья принимаются в цвет, Юнхо оттаивает вместе с последними комьями грязного снега. Ровно в тот момент, когда Минги, на которого ещё вчера Юнхо зыркнул недовольно из-за пущей мелочи, во время обеденной перемены ставит перед ним на парту контейнер с супом из водорослей. Юнхо даже не может понять поначалу, к чему весь этот спектакль, пока не видит записку на крышке. Кривой почерк Минги расплывается перед глазами, а Юнхо так и сидит, уставившись на поздравление с днём рождения, пока Минги не тормошит его мягко за плечо. — В этот раз я без подарка, Юнхо-я. И Юнхо, который, конечно, хоть и пробовал такой суп раньше, но никогда не получал его именно ко дню рождения, как предполагает традиция, плачет в тот день за стенами школы так долго, что у него начинается икота. Может, то есть жалость к самому себе, может, усталость от жизни, а может, — и Юнхо кажется, что это и есть причина, — внутреннее, маленькое счастье, что кто-то, наконец, помнит про такой день, тогда как даже он сам совсем не обращает на него внимания. Юнхо не припоминает вовсе, чтобы говорил Минги об этой дате, а потому это кажется ему ещё более значимым. Поэтому когда Минги находит его тогда — с мокрым от слёз лицом и с покрасневшими глазами, с осипшим от воя горлом, у Юнхо не находится сил, чтобы быть язвительным. Сил и, пожалуй, совести, потому что Минги вдруг присаживается перед ним на корточки и кладёт голову на колени, шёпотом извиняясь. Юнхо застывает от непонимания, от смущения и от переполняющих его эмоций, не зная, что нашло на Минги сейчас, если раньше он ничего подобного не делал. — Я опять расстроил тебя. И тогда Юнхо, чувствуя себя невероятно уязвимым, — как никогда ещё, пожалуй, и даже на встречах с альфами, — позволяет себе чуть больше. Его дрожащие пальцы путаются в волосах Минги, который продолжает сидеть в ногах, когда он опускает ладонь на его макушку. Иррациональное чувство безопасности и умиротворения так быстро проникает в Юнхо с каждым рваным вдохом, что он, заикаясь и краснея пуще прежнего, неожиданно для самого себя начинает рассказывать Минги горькую полу-правду. Про себя, про отца, про братьев. Многое утаивает, оставляя лишь основное — как живёт, чем дышит, что спит на грязном матрасе и, бывает, не ест по нескольку дней, потому что нечего. Что старший брат его бьёт, что младших — пруд пруди из-за распутности отца, однако про то, что детей забрали ещё до нового года, молчит. Незачем Минги про это знать. И так сказал уже лишнего. Про свои похождения в отцовский блядушник он, конечно же, тоже не рассказывает. Прикусывает язык, когда с губ чуть не срывается грязное, постыдное признание, потому как понимает, — жалость в глазах Минги Юнхо ещё выдержит. А вот омерзение — никогда. Но Минги смотрит на него снизу вверх, уперев подбородок в тощие коленки Юнхо, и слушает внимательно, будто бы его рассказ совершенно особенный и невероятный. Не перебивает, не охает и не причитает, как ожидает Юнхо, лишь хмурится время от времени, если в истории появляются какие-то неприятные детали. Его взгляд глубокий и тёмный, Юнхо неожиданно сильно хочется стянуть очки с красивого ровного носа и ткнуть пальцем в самый кончик, чтобы Минги растерялся. От этого бы его глаза смешно округлились, а брови сложились домиком. Ничего подобного Юнхо, конечно, не делает, вовремя одёргивая себя от всяких глупостей. Что за нелепица? Он лишь вдыхает запах Минги поглубже в лёгкие, напрочь забывая, что от такого тесного контакта с альфой может, вообще-то, получить дома (и не только) по шее. Но как тут не забыть, когда на лице Минги неожиданно расцветает улыбка? — Я знаю, тебе не нравится, — говорит он и берёт Юнхо за кончики пальцев. Гладит по костяшкам еле ощутимо, но у Юнхо от этого всё равно бегут мурашки по пояснице. — Но могу я угостить тебя сегодня? Предлагает, не настаивает. И Юнхо знает, что ему надо отказаться. Знает, что не может себе позволить проводить с Минги ещё больше времени, чем сейчас, если хочет как можно дольше оставаться в безопасности. Знает, но по какой-то причине не отказывается. Ему всё ещё неловко перед Минги за то, что берёт лишнего, и за то, что он после их ссоры даже не извинился, однако не находит сил для отказа. Не тогда, когда Минги пахнет, как свежее морозное утро, и не тогда, когда в его взгляде всё-таки появляются искорки. Юнхо не имеет права отказать, когда Минги теплеет прямо на глазах. Сердце стучит в груди бешено, оглушая, и Юнхо ощущает тепло чужой ладони поверх своей. Цепляется за это чувство, от которого дышать становится сложно. Юнхо не понимает, но сжимает пальцы Минги крепко, когда тот поднимается на ноги и утягивает его за собой вверх. Туда, куда обычно Юнхо даже не пытается смотреть.

───●◎●───

Юнхо лежит на прогретой земле. Апрель в самом разгаре, солнце уже яркое и жгучее, поэтому Юнхо закрывает лицо учебником по английскому, проверочная по которому закончилась около получаса назад. Идти домой совершенно не хочется, особенно, когда на улице такая погода, а дома отец — ещё более громкий, импульсивный и обозлённый. Юнхо не знает, что не так, но видит в отце изменения. Синяки не сходят совсем, превращаясь в чернильные пятна на коже, запах всё реже превращается во что-то более-менее приятное. Альфы часто жалуются на сухость и отстранённость, и Юнхо содрогается всякий раз, когда ему приходится встречаться с ними — он не знает так же, что может взбрести им в головы. Хотя почему они его не трогают — ему тоже не понятно. Юнхо почти созрел, его организм вырабатывает смазку и отвечает на феромоны, и если альфы захотят его подчинить и взять, они с лёгкостью могут сделать это без всяких проблем. Однако альфы — почему-то — в его сторону даже не смотрят. Неужели им так хочется взять именно течного омегу? Неужели так хочется платить деньги, когда давным-давно уже можно было заткнуть отца и просто взять то, что было обещано? Юнхо не понимает, но благодарит кого бы то ни было за их решение дать ему ещё немного времени. Лоб под учебником намокает от испарины. — Опять на земле лежишь, — раздаётся над головой голос. — Простудишься, поясница болеть будет. Юнхо, не открывая лица, бубнит про то, что трава мягкая, а земля — довольно тёплая, надеясь, что Минги пришёл ненадолго. С ним отчего-то становится всё труднее и труднее совладать — вернее, с Минги-то всё в порядке, а вот то, как реагирует ещё не до конца сформировавшийся омега Юнхо, едва одноклассник появляется на горизонте, самого Юнхо настораживает. Обычно скулящий и ноющий он становится чуть тише. Будто собака, в чей двор входит хозяин. Не затыкается совсем, но хотя бы даёт спокойно делать дела и слышать, что происходит вокруг. Да и своего иррационального желания проводить с Минги больше времени Юнхо тоже страшится. Даже если ему интересно, он не может не думать о том, что запах Минги может спровоцировать течку, и тогда для Юнхо закончатся спокойные дни (если их вообще можно так назвать). — Я снова сделал что-то не то? Юнхо от этого вопроса, что звучит, словно гром среди ясного неба, всё же убирает учебник с лица и садится. Глаза слепит, Юнхо щурится крепко, потому что взгляд плывёт, но лицо Минги всё равно видит чётче некуда. Спокойное, но печальное. — Нет, — в горле — сухость. — Нет, я просто немного устал. Минги поправляет очки на носу, приподнимая их выше, и поджимает губы — уже привычно и даже в какой-то степени мило. — Опять отец достаёт? — тихо спрашивает он, плюхаясь рядом. — Хочешь пожить у меня? Я попрошу родителей, они не будут против. — Что? Нет, конечно, Минги, — Юнхо отрицательно качает головой. Дискомфорт от этого вопроса отзывается странной болезненностью в груди. — Я просто устал, и всё. Вырывается быстрее и резче, чем хотелось бы. Юнхо стряхивает с коленей невидимую пыль, пытаясь чем-то заполнить паузу — она давит на него, будто толща воды, и не даёт нормально дышать. — Я просто хотел… — Минги несмело протягивает к нему руку, но тут же отдёргивает. — Я знаю, как сложно тебе бывает поделиться с кем-то происходящим. Но я хотел бы, чтобы ты знал, что я готов всегда выслушать тебя, Юнхо-я, — улыбается почти незаметно. — Я всегда на твоей стороне. Юнхо чувствует жар на щеках. Чувствует, как о них ударяется лёгкий, пронизанный свежестью аромат Минги, чувствует, как соль оседает на кончике языка. Не иссушающая и мерзкая, а такая, в которую хотелось бы прыгнуть с головой и ощутить тепло волн спиной и плечами. — Спасибо, — отвечает невпопад, кажется, через целую вечность. Горло саднит.

Этот альфа тюфяк. Настоящие не предлагают, настоящие — берут.

От фантомного голоса, возникшего в голове, Юнхо сначала вздрагивает, а потом старается отмахнуться. Минги не тюфяк. Минги добросердечный и наивный, но Юнхо всё равно чувствует в нём скрытую силу. Которая растёт потихонечку, словно маленький хрупкий цветок на обочине асфальта, — в него мало кто верит, но когда он распустится бутоном, все будут удивляться и задаваться вопросами, а как так вообще вышло? Юнхо ощущает острую потребность защитить Минги от грубых слов — мыслей — своего омеги, пусть даже сам Минги не слышит их. Это неважно, Юнхо не хочет, чтобы кто-то, и особенно нечто эфемерное и настолько никчёмное, отзывалось так о его… друге. Юнхо хочет по-другому. Юнхо хочет необъяснимо сильно, чтобы Минги был счастлив. — Минки, — зовёт неожиданно тихо, сбивая звуки в кучу, из-за чего имя Минги меняется и становится мягким. Таким, как понимает вдруг Юнхо, каким является сам его носитель. Минги смотрит на него заинтересованно, его взгляд всё такой же привычно глубокий и сосредоточенно выжидающий. — Есть кое-что, что я хотел бы сделать, — Юнхо не даёт себе шанса передумать. Ему действительно хочется до дрожи в коленях заставить Минги громко смеяться и, быть может, самую каплю — позволить себе ещё одну минутку свободы перед тем, как клетка за ним захлопнется. — Давай съездим на море? Он не знает, что им движет, не знает, где возьмёт денег и как вообще доехать до этого чёртового моря, но он видит предвкушающий блеск в глазах Минги и обещает себе придумать хоть что-нибудь. Юнхо хочет увидеть его — море, — потому что уверен, что оно пахнет Минги.

───●◎●───

Несмотря на то, что Юнхо жалеет о своей затее практически сразу, он понимает, что у него нет права отказаться. Юнхо большой трус, но признаться Минги в том, что его предложение — несусветная глупость, которая ему не по карману, кажется Юнхо более худшим вариантом, чем украсть у отца немного денег. Юнхо сжимает в руке несколько смятых, грязных купюр, придумывая тысячи отмазок на всякий случай, но на самом деле не думает, что они могут пригодиться — отец выглядит действительно плохо и, кажется, практически всегда находится либо под алкоголем, либо под наркотой. Тем не менее Юнхо не может найти в себе сил сделать с этим человеком хоть что-нибудь, чтобы избежать уготовленной ему участи — почему-то Юнхо кажется, что каким-то невероятным образом именно отец и есть тот сдерживающий фактор, из-за которого никто из альф ещё не тронул Юнхо. Поэтому желание поехать с Минги на море остаётся с Юнхо до самого конца, даже сейчас, когда они едут одни непонятно куда и надеются, что не получат большой выговор в школе за пропуск. Юнхо страшно, но он предвкушает. — Я был на море несколько раз в Японии, но на нашем — никогда, — говорит Минги, выглядывая в окно автобуса проезжающие мимо автомобили. — Так что разделим этот первый раз с тобой на двоих. Юнхо же, глядя на улыбку Минги, отчего-то краснеет.

Да, альфа.

Омега, который ещё несколько дней назад характеризовал Минги, как тюфяка, вдруг превращается в ласковое, пушистое, ластящееся нечто.

Первый раз на двоих.

Юнхо хватает всего одной маленькой, абсолютно крошечной мысли о том, что, может, ему стоит наплевать на предостережения отца и попросить Минги разделить с ним не только первый раз совместной поездки на море, как сущность внутри Юнхо начинает пахнуть так сильно, что он впервые чувствует её на собственном языке. — С тобой всё в порядке? — спрашивает вдруг Минги, и Юнхо, глядя на него, замечает, как выражение его лица немного меняется. Зрачок расширяется, крылья носа чуть трепещут на каждом вздохе. — Ты… так ярко пахнешь. А потом, когда автобус неосторожно виляет на повороте, и Минги наклоняется немного ближе, Юнхо слышит что-то, что сначала не может понять. И только через пару секунд тишины он осознаёт, что рычание, сорвавшееся с губ Минги, тоже отзывается в груди как-то странно. Омега в восторге. — Я просто очень рад, — бормочет Юнхо, ковыряя заусенец на большом пальце. — Я счастлив, что наконец увижу море и что я могу разделить это мгновение с кем-то, кто относится ко мне хорошо. — М, — Минги сглатывает шумно. Настолько, что Юнхо слышит этот звук даже через гул мотора автобуса. — Хорошо. В ноздри забивается свежесть. Мокрая, хвойная, будто бы Юнхо оказался в самой чаще густого соснового леса — где пахнет озоном, где приятный аромат влажной земли приносит умиротворение, где плещутся совсем недалеко о песчаные пляжи высокие волны. Этот аромат невероятно приятный и глубокий, Юнхо неосознанно делает затяжной вдох, подкармливая тем самым омегу внутри себя.

Возьми, возьми его.

Во рту скапливается слюна. Юнхо, подпрыгнув вместе со всем автобусом на кочке, прикусывает нижнюю губу и с удивлением обнаруживает чуть увеличенные заострённые клыки. Хмурится непонятливо, не припоминая, чтобы им рассказывали что-либо о прорезающихся клыках у омег, но его быстро отвлекают. Минги смотрит на него кристально чётко, смотрит прямо в глаза и улыбается так невероятно широко, что у Юнхо от одного только взгляда на него болят скулы. — Твой запах, — говорит он. — Ты знаешь, чем ты пахнешь? Юнхо качает головой отрицательно, на самом деле не имея никакого чёртового желания слушать, чем он воняет. По возникшей на языке сладости что-то наверняка приторно-мерзкое, совсем такое же, как и у его чёртового папаши. Он почти успевает сказать об этом Минги, чтобы он заткнулся и не молол языком попусту, но тот берёт его за руку и мягко сжимает в своей большой горячей ладони.

Дай ему, дай.

— Когда я был маленьким, у моего дедушки был сад с плодовыми деревьями. Там росли яблоки и сливы, но в самом центре, посреди большой клумбы, росла груша, — рассказывает с таким воодушевлением, что Юнхо не смеет его прервать, хотя очень хочется. — Они посадили её с бабушкой, когда поженились, а когда бабушка умерла, это дерево было тем немногим, кроме вещей, что от неё осталось, поэтому никому из нас не разрешалось подходить к нему близко, — Минги продолжает рассказ уже менее торопливо, а Юнхо ощущает в его запахе лёгкую, совсем ненавязчивую горчинку. — Но он всегда собирал груши с него и раздавал нам, внукам, и это были самые вкусные груши, какие я когда-либо ел. В меру сладкие, хрустящие, сочные настолько, что сок стекал до локтей, и пахли те груши невероятно, — потирая костяшки пальцев Юнхо, Минги, кажется, проваливается в ностальгию ещё глубже. — Вот так ты пахнешь, Юнхо-я. Теми самыми грушами из сада моего дедушки, аромат которых я не слышал уже много-много лет. И Юнхо, ещё мгновение назад ощущающий чуть ли не раздражение, понимает, что… очарован. Он не понимает, что именно это за чувство — оно просто какое-то тёплое и хрупкое, оно заставляет смотреть на Минги ещё и ещё, слушать те вещи, которые он говорит, с головой погрузившись в воспоминания, и вдыхать его запах, желая, чтобы он отпечатался в лёгких, потому что Юнхо чувствует себя от всего этого слишком правильно и цельно, совершенно не ощущая ожидаемой зависимости. И когда он наступает босыми ногами на прохладный песок, чуя каждую его крупинку, и дышит жадно до тех пор, пока голова не начинает кружиться, он понимает, что был прав. Минги пахнет морем. Безмятежным и тёплым.

───●◎●───

«я бы хотел съездить на море ещё раз. вода успокаивает меня». Он сам не обращает внимания, когда пишет это на полях своей тетради. Ему приходится вырвать страницу, чтобы не получить замечание, но он складывает её аккуратно и убирает подальше в учебник, чтобы тут же забыть о ней. Июньское солнце слепит глаза, когда Юнхо засматривается на его яркий луч на дощатом полу. Погода чудесная, одноклассники играют в мяч на улице, но Юнхо чувствует себя не очень хорошо. Ему кажется, что его знобит, во рту постоянно сухо, и омега ворчит и ворчит всё утро, и Юнхо кажется, словно ещё чуть-чуть, и эта мерзкая тварь вылезет наружу изнутри. Виски давит, а живот крутит, вероятно, оттого, что Юнхо не ел со вчерашнего вечера. Он лежит на парте лицом, сожалея, что у него ещё не было сегодня совместных уроков с Минги. Теперь уже глупо отрицать, что рядом с ним Юнхо по какой-то причине действительно чувствует себя лучше — он осмеливается называть его другом в мыслях всякий раз, когда омега бывает недоволен от его кроткости и уступчивости, да и в целом Юнхо понимает, что привык к Минги достаточно. На прошлой неделе они даже сходили на какой-то второсортный ужастик, где Минги испугался так сильно, что Юнхо не смог совладать со смехом и хохотал над ним, пока из его глаз не потекли слёзы. Возвращаться домой после такого дня не хотелось, однако тогда вселенная была на стороне Юнхо — отца дома не оказалось равно как и брата, так что ему удалось принять душ и смыть с себя возможные запахи Минги, которые отец наверняка учуял бы. От одной мысли о Минги омега начинает бунтовать. Юнхо не понимает, что не так, но он хочет — очень — ощутить альфу рядом с собой, а потому старается заглушить в себе это отвратительное чувство. Юнхо не даст этой суке то, что она жаждет. Даже если это Минги, которому можно доверять и мысли о котором иногда достигают Юнхо глубоко в ночи или под струями холодного душа. Мысли, коих Юнхо стыдится, но в первую очередь ненавидит. Но, впрочем, он не успевает разозлиться на своего омегу, потому что виновник их спора буквально вваливается в класс весь взъерошенный и взмокший. И настолько взволнованный, что Юнхо даже не может припомнить, видел ли когда-нибудь Минги таким. Его глаза — чёрные омуты, — брови сложены домиком, выдавая замешательство. — Минки? — Юнхо приподнимается с парты. — Ты в порядке? — спрашивает вдруг Минги, подходя ближе. — Тебе нельзя здесь, Юно-я. Он делает ещё шаг, а потом неожиданно отступает и закрывает нижнюю половину лица сгибом локтя, но Юнхо, несмотря на его странные действия и слова, всё ещё сидит на своём месте, готовый, кажется, растечься по той же парте, за которой сидит — от аромата Минги, такого необходимого и вкусного, у Юнхо начинают дрожать колени.

Пора взять.

— Юно, тебе надо домой. — Что? — всё же спрашивает Юнхо, еле-еле концентрируясь. Щёки почему-то печёт, и низ живота становится таким горячим, что жар по позвоночнику поднимается до самого загривка. — Тебе. Домой, — уже раздельно говорит Минги, и вместе с двумя этими короткими словами из его груди вырывается короткое рычание. — Просто. Иди. Я найду учителя и нагоню тебя, хорошо? — Мгм, — вместо ответа выдаёт Юнхо, потому что чувствует во рту обилие слюны, хотя ещё две минуты назад язык напоминал наждак. Минги делает глубокий вдох и как будто бы задерживает дыхание, чтобы через миг взять Юнхо за руку и стиснуть пальцы до боли. Его глаза чёрные-чёрные, бездонные, и теперь, когда он так близко, Юнхо ощущает его приятный аромат ещё сильнее. От него сука внутри почти что мурлычет. От силы, которую Минги применяет, — вертит задом. — Течка, Юно, — громко шепчет Минги. — Ты не чувствуешь? Ноги, на которые Юнхо только-только поднялся, становятся ватными от этой жуткой, сказанной в испуге фразы. Вместо тысячи вопросов, которых было бы в пору задать Минги, Юнхо ощущает лишь надвигающуюся на него панику.

Течный омега.

Альфы любят.

Но самое ужасающее во всём этом то, что страх не успевает разрастись. Его буквально пожирает по крупицам то, что Юнхо так презирает. Влечение просыпается в нём всё сильнее и сильнее, кости ломит от набирающей силы лихорадки. Его успокаивает — совсем немного — настойчивый сосново-морозный запах, сопровождающий Юнхо до самого дома, где и начинается самый настоящий ад. Нечто маленькое и тёплое хранит в себе остатки этого потрясающего, сводящего ум свежего аромата, что позволяет Юнхо чувствовать себя капельку лучше. То, что теперь будет преследовать, и то, что станет началом конца.

Когда Юнхо приходит в себя, всё его тело, от макушки до пят, нестерпимо болит. Словно разваливается на куски и крошится в труху, одновременно с этим представляя из себя один сплошной одеревеневший ком пота и грязи. Юнхо ещё никогда не чувствовал себя таким мерзким. Отросшие волосы спутаны и лезут прямо в глаза, которые открыть получается далеко не с первого раза, потому что веки будто бы налиты свинцом. — Очухался. У Юнхо кое-как находятся силы, чтобы найти взглядом отца — тот сидит неподалёку на матрасе, который раньше принадлежал одному из братьев Юнхо, и прокручивает в руках полупустую бутылку из-под пива. — Прикройся, скотина, — он кидает в Юнхо что-то, что в последствии окажется старой простынёй. — Вырос, значит, — усмехается зло и отпивает из бутылки. Юнхо видит, как пиво стекает по его подбородку, следуя вниз, до распахнутой на груди рубашки — вся шея в синяках и кровоподтёках, и выглядит это просто отвратительно. — Я сказал тебе не якшаться с твоим пацаном, — громко говорит отец, чуть подаваясь вперёд. — Этот альфа, которым ты воняешь. Я говорил тебе держаться от него подальше, что в моих словах было непонятного? Он повышает голос, но всё ещё относительно спокоен — впрочем, сейчас Юнхо совершенно не слышит угрозы в нём. Его животная составляющая, помогающая в такие моменты, молчит, словно её вовсе не существует. Тишина настораживает. — Тебе, блять, даже сказать нечего, — отец качает головой. — Я обещал тебя другим, ты, грязный кусок дерьма, — замахивается на Юнхо бутылкой, из-за чего на него летят холодные брызги. — Как давно он трахает тебя? Руки наконец-то слушаются. Опираясь на них еле-еле, Юнхо приподнимается и натягивает на плечи простынь — впрочем, у него всё ещё жар, поясницу невозможно ломит, а между ягодиц тошнотворно липко. — Мгм, — Юнхо прочищает горло. Отец, всё ещё почему-то сохраняющий спокойствие, протягивает ему бутылку с пивом, и Юнхо даже не осознаёт, что делает, когда прикладывается к горлышку и делает несколько жадных глотков. — Он не трахает, — хрипит, а затем снова отпивает, — никто. — Обманывать меня вздумал?! — Юнхо опрокидывается навзничь, когда отец приближается и стискивает щёки до боли. Бутылка выкатывается из слабых пальцев. — Он приходил к тебе каждый сраный день, — он кивает куда-то в сторону, и боковым зрением Юнхо видит в углу его комнаты несколько бумажных пакетов. — Таскал воду и обеды, таблетки какие-то. Всё по доброте душевной, что ли? — Он мой друг, — еле слышно и жалко. — Альфа? — отец толкает Юнхо прямо ладонью в лицо, из-за чего он окончательно валится на матрас. — Друг для тебя? — подхватывает с пола бутылку с вытекающим пивом и сплёвывает куда-то совсем рядом с Юнхо. — Надеюсь, сосать ты будешь лучше, чем врать. Юнхо ощущает ещё большее отвращение к самому себе и к своей внутренней сущности, чем минуту назад, но он не может позволить себе дать Минги в обиду. Юнхо на самом деле не знает, с какими людьми общается его отец, и могут ли они что-нибудь сделать за нарушение обещания, даже если ничего подобного не было и в помине. — Он слабый, — Юнхо садится еле-еле, приваливаясь к стенке. — Мой омега не хочет его, — ложь. — Называет слюнтяем, — правда. — Он меня даже пальцем тронуть боится, только кормит иногда и помогает с домашкой. Полуправда. Юнхо вспоминает свой день рождения и тяжесть головы Минги на своих коленях, помнит его горячие ладони поверх своих кулаков, помнит его попытки сложить бумажные тюльпаны во время ожидания заказа в какой-то уличной забегаловке. Тот самгёпсаль был самым вкусным — если вообще не единственным, — который Юнхо когда-либо ел, и он даже боится представить, сколько Минги заплатил за их ужин. Но домашку Юнхо делает исправно сам, хотя из дисциплин ему мало что даётся, кроме биологии. Отец хмыкает, но кивает пару раз, а затем всё-таки выходит за штору, служащую дверью в комнату. — Помойся, пока сюда кто-нибудь не заявился. — Слышит его Юнхо, чуть погодя. — Любая шлюха позавидовала бы твоему запашку. Сил на то, чтобы подняться, нет. Но Юнхо вдруг думает о том, что, быть может, в предложении Минги пожить у него есть смысл. Он не понимает, откуда вдруг эта мысль появляется в его голове — может, осознание, что по факту отец не знает о жизни собственного сына ничегошеньки. Может, Юнхо на самом деле мог бы рассказать окружающим, в каком ужасном месте он живёт, хотя веры во взрослых у него нет. Но Минги другой, и люди, которые его вырастили, не могут быть ужасными, правда? Может, они могли бы поверить Юнхо на слово. Может, они бы могли помочь оградить Юнхо от предстоящего ужаса хотя бы чуть-чуть. Сейчас Юнхо думает, что мог рассказать Минги какие-то небольшие подробности — если не конкретно некоторые его уже прошедшие вечера с альфами, то хотя бы угрозы отца. Минги поймёт. Минги поймёт и не будет осуждать, потому что вины Юнхо нет во всём происходящем. Отчего-то эта мысль теплится внутри Юнхо, не понимающего, откуда она вообще могла взяться. Инстинкт самосохранения? Точка невозврата, которой Юнхо, наконец, достиг и от которой ведёт всего один-единственный путь? Юнхо не знает. Но он проваливается в дрёму, так и не приняв душ и в кои-то веки мечтая о будущем.

───●◎●───

Юнхо, преисполненный воодушевлением, думает, как бы лучше озвучить Минги свою просьбу. Он и сам удивлён, что чувствует стойкость в своём решении, но тем не менее не знает, как подступиться — в этом вопросе стеснение выше него. Голова забита экзаменами, разговор почему-то никогда не сворачивает в нужное русло, поэтому Юнхо терпеливо ждёт удачной минуты. Незаметно к концу подходит июль, Юнхо даже умудряется закрыть год на балл чуть ниже среднего в классе, что для него абсолютно в новинку — и неважно, что по большей части это заслуга Минги и его стремления быть лучшим. Юнхо неосознанно тянется за ним, всё так же не понимая возникшей внутри него смелости и желания изменить в жизни хоть что-то. Юнхо стоит на крыльце школы и смотрит вдаль — где горизонт неба становится чуть темнее, хотя с другой стороны светит жгучее солнце. — Предлагаю прогуляться пешком, — говорит Минги, подходя ближе, и закидывает руку на плечи Юнхо. — Погода отличная, уроков нет, можно на целый месяц забыть, что такое форма, — он расстёгивает форменную рубашку и поднимает лицо вверх, к небу, чтобы зажмуриться от солнечных лучей. — Ах, думаешь? Мне кажется, собирается дождь, — Юнхо складывает ладонь козырьком. — Да и пусть. Пойдём. Юнхо, впрочем, не спорит с другом, даже если уверен примерно на девяносто процентов, что прав. Может, у него появится возможность попросить Минги поговорить с родителями — сейчас, кажется, самое подходящее время, потому как у них будет целый август без школы, через которую Юнхо найти проще всего. Да, Юнхо сделает это. Сегодня. Он чувствует себя хорошо, его внутренний выросший волк после течки почти не беспокоит, и настроение действительно отличное. Они идут с Минги по просёлочной дороге, не торопясь, шутят и громко смеются — Юнхо, приободрившись собственной решимостью, ощущает себя, пожалуй, в какой-то степени счастливым. И когда он слышит позади них надвигающийся ропот дождя, то просто хватает Минги за руку, и они бегут вместе через всё поле, задыхаясь от смеха. Пока они добегают до ближайшего дерева, их форма промокает насквозь, а дождевая вода стекает по мокрым волосам и лицу тоненькими струйками, охлаждая. Он откидывает чёлку со лба. — Говорил тебе, что мы не успеем, — он смотрит на Минги — взъерошенного, словно мокрый цыплёнок, взмокшего и пахнущего солоно-солоно. — Ну и что ж теперь, сахарный, что ли? — спрашивает друг. — Не растаешь, — Минги вдруг дёргает огромную ветку, под которой стоит Юнхо, окатывая его потоком прохладных капель. Юнхо же, не ожидающий такой подставы, вскрикивает громко и прячется за спину Минги, наваливаясь на него всем весом и хохоча, когда его ноги немного разъезжаются от грязи. Чтобы удержать его, Юнхо цепляется за его мокрую ладонь и переплетает пальцы. — Ты прав, — отвечает тихо. — Да и дома всё равно делать нечего, — укладывается головой на плечо Минги, думая, что вот он — его шанс поделиться переживаниями, но неожиданно ощущает прикосновение к макушке, словно Минги утыкается в неё носом. — Чего ты? Юнхо отстраняется лишь для того, чтобы увидеть широкую и довольную улыбку на лице друга — сердце в груди сжимается странно, когда он видит маленькие ямочки на щеках. — Ничего, — Минги качает головой. — Просто ты очень красивый. Омега внутри Юнхо оживает, тогда как сам Юнхо чувствует смущение. Лицо начинает гореть, заставляя отвернуться, но Минги, вместо того, чтобы прекратить, вдруг подступает ближе и целует в щёку. Пульс, кажется, подскакивает до небес. Волк ходит по кругу и бьёт хвостом по бокам, поскуливая, пока Юнхо находится в ступоре. Он не понимает. Омега Юнхо молчал до последнего, так почему Минги такой тактильный сейчас? Когда его альфа успел подействовать на волка Юнхо, если он только-только проснулся? Мысли относительно просьбы быстро исчезают из головы, но на место им приходят новые — насущные, неуместные. Неужели Юнхо настолько привык к Минги, что уже не чувствует вовремя влияние альфы? Это то, что называется зависимостью? Но Минги пахнет привычно — еле свежо и почти незаметно — и продолжает смотреть на Юнхо тепло-тепло, совсем не опасно. По позвоночнику проскальзывает волна дрожи от мокрой одежды и стекающей за шиворот воды, отчего всё тело начинает мелко трястись. В голове шум, Минги говорит что-то, на что Юнхо только кивает, сам не понимая, что с ним не так и почему Минги полез к нему с поцелуями. На ум приходят всякие глупые штуки про влияние атмосферы и подобное, но Юнхо быстро отмахивается от них — очевидно, что альфа просто положил глаз на созревшего омегу. И тогда — возможно — Юнхо всё-таки не стоит просить Минги помочь. Чтобы не провоцировать и не создавать ещё большую связь, от влияния которой у омеги отключаются инстинкты самосохранения и защиты. Несмотря на случившееся, настроение Юнхо всё ещё остаётся хорошим, и когда они с Минги расходятся по домам — уже чуть подсохшие от наступившей после резкого ливня жары, он снова теряется в раздумьях. С другой стороны его омеге хотя бы спокойно рядом с альфой Минги, да и сам Юнхо уже знает, что друг не сделает ничего плохого, к тому же один Минги — даже потерявший контроль — явно лучше тех альф, под которых отец может положить Юнхо. Голова от настолько полярных мыслей раскалывается. Пока Юнхо поднимается по лестнице до каморки, которую он едва-едва может назвать домом, в нём всё-таки крепнет былое решение обратиться к Минги, и на этот раз Юнхо обещает себе не передумать в последний момент. Прямо сейчас он соберёт свои скудные вещи и, возможно, даже нагонит Минги по пути домой, и пусть тот ему откажет, Юнхо не вернётся к отцу больше. Никогда и ни за что на свете, потому что страх перед будущим и перед альфами лишь усиливается, несмотря на желание омеги стать, наконец, повязанным. Но Юнхо, занятый своими мыслями, переступает порог дома и даже не успевает понять, что происходит, когда в нос мгновенно забивается тяжёлый и густой запах взрослых волков. Глаза слезятся, и разум туманится, но Юнхо видит отца и нескольких альф, чувствует плотный смрад их феромонов, от которых все внутренности словно сжимаются и начинают гореть. Он оседает на колени прямо там, где стоит, практически около входной двери, чувствуя кожей жгучее, болезненное возбуждение, так настойчиво и искусственно проникающее в мозг. — Пришло время твоей маленькой шлюхи. И Юнхо, ощущая чужие грубые руки на своём теле, не мечтает ни о чём другом, кроме как о смерти. Никаких надежд и никакого будущего.

───●◎●───

«меня тошнит всё тело болит мне больно больно мне больно когда это закончится хочу хочу умереть сдохнуть» Юнхо просматривает эти записи, которые делал в абсолютном бреду, и думает, что было бы лучше сжечь их, как сжечь и то, из-за чего его тело теперь не в порядке. И так как второе невозможно, Юнхо решает не уничтожать первое. Как в назидание. Он плохо помнит первый день после того, как очнулся от истязаний, которым подвергнул его собственный отец, — вероятно, нужно сказать спасибо альфам, которые в какой-то момент перегнули палку со своими феромонами и просто-напросто вырубили Юнхо их переизбытком. Это к лучшему. Так Юнхо помнит меньше, чем мог бы, и в основном напоминает о прошедшем только оставшаяся в конечностях, шее и промежности боль. Он не знает, как и зачем отец терпит это каждый день. Не знает, и тем не менее, у Юнхо больше не возникает мыслей сбежать. Бесполезно и никчёмно, совсем как он. Самой природой ему была уготована судьба стать расходным материалом, и больше с этим фактом он спорить не будет. О Минги Юнхо тоже вспоминать не хотел бы, да только вопреки его желанию Юнхо не может. Всё против, и Минги не виноват в том, что его имя накладывается на ужасные события в жизни Юнхо — одно за другим уже который раз подряд. Юнхо мечтает, чтобы Минги исчез из его жизни. Он хотел бы — очень — выкинуть все уничижительные мысли о Минги из своей головы, но Юнхо всё ещё ребёнок, до которого никому нет дела. Родной отец продал его девственность взрослым альфам, социальная ответственность которых на совершенном нуле — Юнхо не знает, сколько они глумились над ним и наслаждались его беспомощностью. Его телом пользовались на протяжении многих часов, и всё, что теперь осталось у Юнхо, — лишь горячная запись в тетрадке, несколько синяков и растоптанные в пух и прах личные границы, нарушенные не один раз и забытые. А ещё отвращение к себе и своему единственному другу. И от этих чувств тошно. Юнхо снова рвёт — третий, пятый или десятый раз, он уже потерял счёт выходкам своего желудка. Он вдруг думает о том, что надо бы выйти из этого чёртового дома, в котором не осталось ничего святого, и купить немного еды, чтобы не сдохнуть с голода, а потом думает снова — почему бы и нет? Ведь всем стало бы легче, переступи Юнхо эту черту. И почему только раньше не догадался? Старый полуразрушенный мост встречает его раскрошившимися плитами и сумерками. Юнхо смотрит вниз, на воду, в память врезаются размытые воспоминания о котёнке, которого когда-то брат скинул с этого самого моста, и он понимает неожиданно, что не видел брата уже как минимум пару недель. С одной стороны неудивительно, потому что ему почти двадцать, а с другой стороны Юнхо совершенно не представляет, куда этот человек мог бы пойти. Впрочем, Юнхо на брата абсолютно плевать. Мутное течение вызывает трепет в сердце. Юнхо знает, что река впадает в море, которое теперь неизбежно напоминает о Минги, а значит, вода несёт только спокойствие. Минги всё ещё чувствуется покоем, даже если его внутренняя сущность готова порвать Юнхо на куски в любой момент. Умиротворение собирается в душе по крупицам, пока Юнхо смотрит в тёмные воды реки и думает о том, как сильно устал. Как одиночество и боль превратили его в того человека, в которого он вырос, и что, пожалуй, если он сейчас случайно оступится, никто не узнает, как просто ему дался этот шаг. Юнхо перелазит через ограждение, держась за него руками за спиной, и снова смотрит вниз. Голова кружится.

Глупый.

Он вздрагивает, ощущая, как влажные от пота ладони скользят по металлу.

Ты выше этого.

Ты очень красивый, Юно-я.

Юнхо, слыша два голоса в собственных мыслях, мгновенно пугается и, словно просыпаясь ото сна, перебирается обратно через перила. Дышит резко и жадно, но никак не может отдышаться и отделаться от отвратительно удушающего ощущения в груди. Он не понимает опять. Второй голос ему не знаком. Он низкий и тихий, он приятный и звучит так, словно ему самое место в голове Юнхо, однако он всё ещё чужой. Чужой и дымно-тёплый.

───●◎●───

Юнхо откисает в холодном душе до тех пор, пока зубы не начинают стучать друг о друга. Тёплой воды нет, и в целом Юнхо просто везёт, что сейчас стоит лето — есть возможность отогреться под палящим солнцем, даже если он вспотеет от этого, как после марафона. Он не хочет выходить из дома, находясь в том состоянии, в котором он находится сейчас, но ему надо. Минги хочет вытащить его на прогулку куда-то в город и выпить холодного чая, хотя Юнхо знает, в чём дело. Сегодня день рождения Минги, который тот вроде как не отмечает и вообще не упоминает его вовсе, но Юнхо достаточно просто знать. У него нет подарка для Минги, и он чувствует себя виноватым, но не настолько, чтобы заморачиваться. Ему стыдно, но у него есть более насущные проблемы. Юнхо всё ещё не хочет видеть Минги, даже если друг ни при чём. Даже если он не виноват в том, что произошло с Юнхо, Юнхо всё равно не может не злиться на его сущность. Одновременное ощущение одиночества без Минги, скуки по нему, скулёж омеги без привычного наличия альфы рядом и ненависть ко всему происходящему превращают Юнхо в куклу. Тряпичную, недостаточную, пустую. Он не знает, за что цепляться. И он хочет увидеть Минги — сильно, — но боится, что сорвётся. А ещё боится, что Минги узнает о том, какой Юнхо порочный и грязный, а потому моется с мочалкой и дешёвым мылом несколько раз, надеясь, что омерзительные феромоны альф не отпечатались в его запахе. Но Минги — снова — просто рад его видеть. Он будто начинает светиться изнутри, стоит только Юнхо оказаться в поле его зрения, и омега на появление необходимого ей человека реагирует бурно. Может, после долгой разлуки с альфой, а может, потому что теперь эта тварь знает — каково это, когда телом и сознанием овладевает самец. Юнхо от этих мыслей хочется блевать, но вот парадокс. Он Минги тоже очень рад. Настолько, что не может сдержать улыбку при виде друга. Настолько, что на глаза наворачиваются слёзы, а в голове возникает мысль, от которой Юнхо уже отказался. Довериться и рассказать. Но не сегодня, разумеется. Сегодня день Минги, и от него пахнет свежо, как после первых морозов, и в августовскую жару его аромат сродни кондиционеру — Юнхо неосознанно держится ближе к Минги, ощущая, как на коже проступают мурашки всякий раз, стоит другу посмотреть на него. Юнхо не понимает, что с ним происходит, но не находит в себе сил противиться этим чувствам. Он хотел бы разозлиться, как это было, когда он оставался один, или хотел бы испытывать ещё большее отвращение к самому себе, неспособный сопротивляться природе своей сущности, стелящейся перед альфой и подставляющей зад. Но всё, что он чувствует — странный трепет в груди. Он к такому не привык, и это ощущение, отчего-то отдающее лёгкой болезненностью, немного пугает. Минги держит его за руку, когда они идут по очень узкой улочке, и оттесняет от проезжей части всякий раз, когда они идут вдоль дороги. Его ладонь широкая и горячая, а его очки пускают в лицо Юнхо солнечные зайчики каждые добрые десять минут. Минги угощает его холодным кофе, предварительно уточняя о самочувствии, и предлагает съесть по паре булочек с фасолевой начинкой, ни разу не заикнувшись о своём дне рождения. Юнхо действительно ощущает себя виноватым. В его кармане находится лишь несколько тысяч вон, и когда они с Минги забредают в какой-то маленький книжный магазинчик, Юнхо долго приценивается к некоторым книгам — Минги откровенно пускает слюни на потрёпанную энциклопедию о строении человеческого тела и на старое издание лекций по генетике местного преподавателя. Поэтому, задержавшись в магазине чуть дольше, он выгребает из кармана всю имеющуюся у него мелочь прямо на прилавок, чем, кажется, вызывает у продавца раздражение, но тем не менее выходит на улицу довольный — сжимает в руках ветхий переплёт старенькой книги, думая, что протянет как-нибудь пару дней на более скудном пайке, чем обычно. Потому что пусть Минги и пытается отказаться от подарка, Юнхо всё равно может видеть такую неподдельную радость на его лице, что все тревоги и сомнения уходят на задний план. — С днём рождения, Минки. Его поцелуй оседает на чужой щеке быстрее, чем он успевает подумать об этом. Словно что-то массивное и жгучее толкает его изнутри, побуждая совершать необдуманные поступки, но опять же выражение лица Минги — лучшее, что Юнхо видит за последние несколько дней. Такое растерянное и очаровательно смущённое, его запах теплеет, становясь солёным-солёным, а щёки окрашиваются в алый. Юнхо не знает, что с ним, но думает, что Минги очень идёт быть таким. А ещё Юнхо думает, что Минги — очень красивый. Они гуляют до позднего вечера, много смеются и дурачатся, Минги пропускает несколько звонков от родителей, а в самом конце предлагает Юнхо поехать к нему домой — всё равно ведь каникулы. Юнхо же мнётся неуверенно, хотя может признаться самому себе, что перспектива провести с Минги ещё немного времени его совсем не пугает. Наоборот. Юнхо вдруг вспоминает свою шальную, бредовую мысль, которая мелькнула у него в голове в поездке с Минги на море. Остаться с ним. Отдаться. Альфы всегда будут в жизни Юнхо, хочет он того или нет, так может, будет лучше, если это будет тот, кому Юнхо хотя бы может доверять? Быть может, если Юнхо объяснит всё Минги и приведёт свои доводы, Минги согласится держать Юнхо ближе к себе, чтобы защитить? Это же Минги… Он, кажется, не против компании Юнхо вообще никогда. И им бы только закончить школу. Потерпеть ещё чуть-чуть, и тогда, возможно, у Юнхо появится шанс прекратить то, что начал его отец. Это кажется чем-то далёким и эфемерным, но начинает потихоньку греть душу Юнхо, пока он плетётся домой — от поездки к Минги всё-таки пришлось отказаться, потому что если Юнхо хочет воспользоваться добротой друга позже, он не должен надоедать ему сейчас. У него нет на это права, если он хочет попросить Минги стать его альфой, к тому же, если Минги откажется, будет проще, если их будет связывать меньше, чем могло бы. Квартира встречает его темнотой и душным теплом. Прохлада, кружащаяся вокруг Минги, окончательно пропадает, стоит Юнхо прикрыть за собой входную дверь. Дома опять пустота — брат всё также отсутствует уже в течение месяца, а отец наверняка снова раздвигает ноги перед толпой альф. Его существование кажется Юнхо жалким, но в то же время он осознаёт, что только за счёт его распутности они и живут. Хотя всем было бы проще, если бы отец умел пользоваться противозачаточными средствами. Умел и хотел. Впрочем, с влиянием альф на омег за вязками и размножением, наверное, очень сложно следить. Под феромонами, способными вырубить омегу, альфа может сотворить с подвластным ему телом всё, что душе угодно.

Щенки, щенки, щенки.

Ты хочешь щеночка, дорогой?

Юнхо вздрагивает. Нет. Если когда-нибудь так получится, что Юнхо повяжут в неудачное время с нежелательным исходом, он никогда не оставит ребёнка. Никогда и ни за что, лишь бы не обрекать его на то же самое существование, что ждёт и Юнхо. Лучше взять на себя груз ответственности и прекратить всё на корню, чем мучиться.

У тебя будут щенки-омеги.

Твой альфа даст тебе лучших щенков.

Желудок словно переворачивается в животе, вызывая у Юнхо тошноту. Или это неприятный, гнилой запах, который ударяет в самый нос, когда Юнхо проходит глубже в квартиру. Он не понимает, что может пахнуть здесь настолько отвратительно — грязным, немытым туалетом. И когда он щёлкает выключателем, первое, что бросается в глаза — яркий, тёмно-зелёный шарф, обмотанный вокруг шеи отца, в котором Юнхо без проблем узнаёт вещь, которую Минги подарил ему когда-то на Соллаль. Бездыханное тело отца приводит Юнхо в ужас и отпечатывается на сетчатке, кажется, во всех подробностях вместе с лужей испражнений и гнилостным смрадом. И больше о свободе для себя Юнхо, конечно же, не думает.

───●◎●───

Какое-то время Юнхо действительно удаётся держаться на плаву. Его семья слишком неблагополучная, и он уже достаточно взрослый, чтобы опека была заинтересована в нём, поэтому его никто не трогает. Он остаётся совершенно один, потому как брат так и не объявляется, и по началу — первую неделю — Юнхо даже выдыхает. Ещё есть целые две недели каникул, Минги удаётся держать подальше от себя, от отца остаются кое-какие вещи, телефон и немного денег, на которые Юнхо наивно надеется протянуть как можно дольше, но отчего-то он совершенно не готов к тому, что отец мог оставить ему и другие, более серьёзные проблемы. Такие, как долги и обещания. Это случается с ним через несколько дней после кремации отца, когда он возвращается домой уже затемно. Его прижимают к стене в собственном доме — удивляться тому, что ключи от этого места, наверное, есть у каждой местной собаки, у Юнхо даже не находится сил. Находится только мысль спрятаться и сбежать, даже если некуда. Огромный тяжёлый альфа наваливается на него всем весом, Юнхо, перепуганный до смерти, практически не слышит, что он там бубнит себе под нос — что-то про долгое ожидание и радость, что не придётся теперь ждать своей очереди и что у него есть всё грёбаное время мира, чтобы воспользоваться услугами этой дохлой суки. Он берёт Юнхо быстро и грубо у самой двери, зажимая рот рукой и не обращая внимания на жалкие мальчишечьи попытки вырваться или кричать. Он берёт и уходит, но оставляет на полу пару грязных купюр вопреки причитаниям о долгах отца Юнхо. На эти деньги Юнхо даже не смотрит — просто ползёт мимо них по направлению к ванной на четвереньках, лишь бы оказаться подальше и смыть с себя весь позор, перемешанный с чужим семенем и болью. Он кажется себе ещё более глупым, чем раньше — конечно, отец не мог уйти просто так. Текст его тупой предсмертной записки, написанной пьяным скачущим почерком, всплывает у Юнхо перед глазами каждый чёртов час. «ты будешь гореть в аду ублюдок. я ненавижу тебя так сильно что последние годы жил только ради того чтобы посмотреть на то как ты развалишься на куски. ты никчёмный и глупый, всю жизнь ты будешь существовать на самом дне рядом с отбросами. ты и есть отброс. ты и твоя грязная дырка никогда не будут принадлежать тебе, тварь. буду с нетерпением ждать новой встречи здесь, в самом конце пищевой цепи» И сейчас Юнхо, кажется, понимает в полной мере, что действительно никогда не сможет выбраться отсюда — из этой гнили, унижения, боли и одиночества. Никогда и ни за что не расскажет, что с ним происходит, никогда не поделится со старым другом о своих переживаниях, оставляя того в неведении. Правда, это мнимое чувство неизвестности и безопасности тоже сохраняется лишь на время. За оставшиеся две недели за Юнхо приходят ещё три раза, мысли о том, чтобы куда-то уйти, не возникает. Во-первых, некуда, во-вторых, даже если остаться где-то на улице, пока позволяет погода, это всё равно не спасёт Юнхо от возможного нападения — плюсом ко всему проблемы с полицией ему не нужны тоже. Поэтому он терпит насилие, побои и грязное обращение, переставая в конце концов игнорировать деньги, которые ему всё ещё оставляют. Это абсолютные копейки, но Юнхо покупает на них еду, свежую воду и хороший гель для душа. До школы остаётся всего-ничего. Никому нельзя знать, что с ним происходит. Альфы будто бы дают ему небольшие передышки, чтобы оправиться, и приходят только в одиночку, Юнхо мирится с ними и не сопротивляется, даже находит в себе смелость попросить выпустить побольше феромонов — чтобы забыться и очнуться уже после. На удивление, его просьбы выполняют, что позволяет переживать такие вечера с наименьшими потерями, хотя на следующий день тело всегда болит неимоверно сильно. Постепенно это становится рутиной. Возобновляются занятия в школе, каждодневные встречи с Минги неустанно сопровождаются страхом, что тот всё узнает, один флакон геля для душа сменяется на другой, кое-как с грехом пополам Юнхо удаётся достать противозачаточные таблетки. Он знает, что не может понести щенков без течки, но ужас от возможной беременности толкает Юнхо нарушить закон — без рецепта от врача такие таблетки получить почти невозможно, он обходит все аптеки на другом конце города, где его никто не знает, и в конце концов молодой фармацевт-омега с мягким цветочным запахом верит Юнхо на слово. Верит, когда он говорит, что его попросил отец, а у самого Юнхо даже течки-то и никогда не было. Возможно, его зашуганный вид помогает ему в этом, но Юнхо уходит из той аптеки, сжимая в руках заветную коробку, и совершенно не думает о том, что будет делать, когда она кончится. Только о том, что по крайней мере в этом аспекте ему будет спокойно. Кое-как Юнхо справляется с платежами за коммунальные услуги — хотя бы в этом местное управление ему помогает. Какие-то льготы, какие-то скидки, в которых Юнхо совсем не разбирается, и он вообще удивлён, что с устройством жизни отца тот платил хотя бы за что-то, но нет. Здесь тоже всё спокойно. Жизнь медленно идёт своим чередом, в котором совокупления с альфами превращаются в обыденность — ровно такую же, как и не прекращающиеся напоминания Минги о приближающихся выпускных экзаменах и грядущем поступлении в университет. Напоминания о том, что совсем скоро Юнхо не надо будет так усердно прятаться. Что совсем скоро он останется один на один со своей жалкой жизнью, потому что Минги уедет, и хотя эта мысль вызывает в сердце Юнхо непонятную горечь, в то же время он понимает, что это принесёт ему свободу. Больше не будет того, за кого Юнхо боится. Минги его забудет, как все забывают своих одноклассников после выпуска, и вспомнит, возможно, только взглянув на свою школьную фотографию — ах, да, это Чон Юнхо, мы дружили с ним, кажется? Он был чудаком, но мы часто тусовались вместе. Так Юнхо думает, начиная отсчитывать дни до экзаменов, когда неожиданно случается то, чего он избегал всеми имеющимися у него силами. В ноябре у Юнхо начинается вторая течка — так же непонятно для него самого, как первая, и быстрее всего об этом опять по какой-то причине узнаёт именно Минги. Он отпрашивает его с занятий, провожает до дома, но не торопится никуда уходить. Юнхо находится в сознании и пока полностью отдаёт себе отчёт в своих действиях, что позволяет подмечать ему беспокойство альфы. — Уходи, Минки, — шепчет ему Юнхо, понимая, что здесь, посреди его квартиры, стены которой хранят десятки волчьих запахов и ещё бог невесть чего, Минги раскусит его скорее, чем Юнхо успеет присесть на диван. — Ты будешь тут в безопасности, Юно-я? — спрашивает Минги, обводя старую, ветхую комнату взглядом. Более ранних переживаний по поводу состояния жилья у Юнхо давным-давно не осталось. — Тут… пахнет альфами. Твой отец вернётся домой? Юнхо только согласно кивает. Лихорадка в теле начинает ломить кости, омега, чувствуя рядом своего волка, пока всё ещё относительно спокоен, хотя Юнхо ощущает тепло внизу живота и влагу между ягодицами. — Тебе пора уходить, — просит он ещё раз, и на этот раз его голос более слабый. — Я буду в порядке. Минги же вопреки всему не двигается с места — не похоже на него. Быть может, думает вдруг Юнхо, не может противиться внутреннему волку и хочет взять то, что находится у него буквально перед носом? Так было бы проще. Юнхо не ощущал бы себя виноватым за то, что хочет уйти из жизни, как только Минги уедет из их родного города. Он поднимает на друга взгляд — уже поплывший, но Юнхо видит на лице Минги странную решимость. Да, так было бы проще. — Я подожду на улице, пока твой отец не вернётся. Минги снова удивляет. Юнхо смотрит на него в замешательстве несколько секунд, пока жар в теле продолжает наступать и крошить кости, и осознаёт — опять, — что ему больше нет смысла молчать о смерти отца. Минги будто бы уже знает, что он здесь не появится. — Он не придёт, — устало говорит Юнхо. — Но тебе действительно надо уйти. Он не знает, сколько времени у него есть до того, как заинтересованные в нём альфы поймут, насколько сейчас благоприятное время, чтобы трахнуть его, — только то, что драгоценное время для безопасного возвращения Минги домой истекает. — Его уже очень давно нет здесь, я прав? — Минги хмурится. — Я совсем не чувствую его запаха. Чёртовы… волки. — Он умер. И если ты кому-нибудь скажешь об этом, я никогда больше не заговорю с тобой, — жёстко проговаривает Юнхо, зная, как его слова могут подействовать на Минги.

Нельзя разговаривать так со своим альфой.

Юнхо трясёт головой, пытаясь избавиться от омежьего скулежа в своей голове — тварь, вероятно, понимает, что и сегодня желанный ему альфа ему не достанется. Тело вспыхивает, как спичка, выделяя смазку и феромоны. Минги хмурится ещё сильнее и прикрывает нос ладонью. — Тогда почему здесь так много запахов взрослых волков? — настойчивее спрашивает он. Его глаза тёмные и бездонные, Юнхо смотрит на него в ответ исподлобья, будто бы уменьшаясь в размерах, хотя у него всё ещё остаются силы удерживать себя в вертикальном положении. — Юнхо? Это обращение словно что-то взрывает в голове Юнхо. Омега внутри весь сжимается. Юнхо хочет по-другому. Хочет ласково и мягко, чтобы погладили по волосам и спине, чтобы пожалели и не смели осуждать, чтобы приняли его таким, какой он есть — поломанным, использованным и глупым. Юнхо оседает на корточки, вжимаясь лбом в колени, и всхлипывает коротко. Никому не будет лучше от его истерики, но он не может держать себя в руках — омега неожиданно теряется от напора альфы, Юнхо тушуется под пронзительным взглядом Минги, выпуская всю боль и слабость наружу. Минги точно всё понимает. Пока не говорит — по какой-то непонятной для Юнхо причине, — наверное, думает, насколько его одноклассник и друг омерзительный. Юнхо, подстёгиваемый шумом лихорадки в голове и приятным запахом Минги, хочет броситься ему в ноги. Лишь бы не уходил и не уезжал в свой университет, иначе как Юнхо будет тут один? Что с ним станется, когда единственный светлый человек в его жизни исчезнет? Исчезнет тоже, конечно. Юнхо пока не уверен, а так ли он на самом деле жаждет такого исхода. — Я… — слова застревают в горле. Почему он не может противиться Минги? Почему не может сказать, чтобы тот оставил его в покое и прекратил мучить таким добрым и понимающим собой, когда Юнхо не заслуживает ни одного из этих чувств? Уходи, Минки. Ты уйдёшь, и я снова останусь один. Ты уйдёшь, а я обещаю сделать так, чтобы тебе больше не пришлось волноваться. — Это моя работа, Минки. Он не поднимает головы, но будто бы наяву чувствует, как Минги задерживает дыхание. Ощущает через волка нарастающий гнев — во рту вяжет от горького дыма. Или это разочарование? — И в чём заключается твоя работа? Юнхо закрывает дрожащими ладонями уши. Он никогда в жизни больше не хочет слышать столько ужасающих эмоций в знакомом и тёплом голосе. — Не смей осуждать меня, — взрывается вдруг он, предпринимая попытку защититься. — Братьев забрали в опеку. Мне нужны деньги. Я должен на что-то жить, я должен существовать в этой помойке, — он, покачиваясь, поднимается на ноги. — Не смей осуждать. Ты родился с серебряной ложкой во рту, тебе никогда не понять, что я чувствую прямо сейчас. — Это ненормально, ты ведь понимаешь это, Юно-я? — спрашивает Минги, а Юнхо, оступаясь, делает шаг назад. На него будто выливают ведро ледяной воды. — Да, — он сжимает руки в кулаки. — Я ненормальный. Спасибо, что сказал мне об этом, — Юнхо сглатывает сухость во рту, стараясь избавиться от гари на языке. Он не ожидал, что Минги поймёт его, но и таких грубых слов в свой адрес — тоже. — Я ненормальный, если просто-напросто стараюсь выжить. Как думаешь, утопиться было бы проще? Его несёт. Омега откровенно обижен, вероятно, перенимая чувства Юнхо, потому что даже лихорадка, кажется, ослабевает. Ошеломлённое лицо Минги маячит перед глазами, когда Юнхо фокусируется на нём. — Я имел в виду… — Я знаю, что ты имел в виду, Минги, — обрывает его Юнхо. — А теперь уходи, потому что ещё немного, и ты не сможешь уйти отсюда целым. Здесь чужая территория, альфы знают твой запах, у тебя могут возникнуть проблемы. — Что? — взгляд Минги тяжелеет. — Ни за что. Я не оставлю тебя здесь одного, по-твоему, я похож на идиота? — он шагает по направлению к Юнхо. — Ненормально то, что ты вообще оказался в такой ситуации, а не то, что ты делаешь, — уже намного мягче говорит Минги, и от интонации его голоса у Юнхо начинают дрожать колени. — Я не твой омега, чтобы защищать меня, — огрызается он ещё раз, надеясь, что звучит убедительно. Минги нужно уходить — срочно. В голове полная неразбериха, Юнхо обещает себе разобраться со своими диаметрально противоположными мыслями позже. — Неважно, кто ты, если ты находишься в опасности, — Минги обхватывает Юнхо за плечи, ворвавшись в его личное пространство, как настырный морской бриз. Свежий запах хвои щекочет нос, Юнхо тянет его глубоко, чем вроде бы заставляет омегу потихоньку успокаиваться. — Ты мой друг, и я не могу бросить тебя одного здесь, когда ты будешь таким уязвимым. Юнхо хочет ему воспротивиться. Он не слабак. И в то же время понимает, что Минги прав, — у него нет шансов переждать эту течку без посягательств на своё тело, даже если мысленно Юнхо к этому готовился. И в обычное время альфы не оставляют на нём живого места — что будет в период, когда никто не будет их останавливать, а тело Юнхо будет готово принимать всё, что ему дают, он боится представить. И тем не менее он всё ещё зол на Минги. Иррационально. — Оставь меня, — вдыхает хвойный запах напоследок и отталкивает Минги от себя. Друг определённо не понимает, во что ввязывается, но послушно отступает. Юнхо чувствует тепло его рук на своих плечах и спине, как и хотел, и ёжится, когда оно начинает таять, хотя жар в животе разгорается вновь. Наверное, под натиском феромонов альфы, омега снова посягает на их с Юнхо тело. Перед глазами летают белые мушки. — Я не дам тебя в обиду, Ю-ю. Он слышит это за секунду до того, как хлопает входная дверь. Силы, брошенные на концентрацию и разговор, стремительно покидают Юнхо — он успевает только упасть на диван, когда по позвоночнику проходит болезненное, колкое возбуждение, а пах простреливает спазмами. Животная сущность берёт верх. Юнхо, пребывая в полубессознательном состоянии, думает о том, как вообще можно испытывать желание и страсть, когда мозг находится в таком раздрае? Это чудовищно и неестественно. Но у животных нет чувств и переживаний, кроме инстинктов. Так, кажется, говорилось в учебнике по биологии, и, наверное, это многое объясняет. Юнхо впадает в состояние жажды, омега внутри рвёт и мечет, взывая без альфы, требуя чужого присутствия рядом и заставляя организм выделять всё больше феромонов и смазки. И воспалённый течкой разум понимает только в периоды просветления рассудка, что омега хоть и требует, но не получает ни капли.

───●◎●───

Время течёт быстро. Юнхо принимает новые правила жизни, привыкает к постоянному присутствию альф, и хотя его существование нельзя назвать комфортным и адекватным, у него всё же получается немного, но смягчить его. Так, например, спустя долгие часы уговоров и предложений, Минги удаётся заставить Юнхо уехать из того места, где последний провёл всё своё детство и юношеские годы. Чтобы обезопаситься от альф, которые несмотря на новый замок продолжали караулить его около дома, Юнхо перебирается в маленькую комнату какого-то из дальних родственников Минги. Он не перестаёт зарабатывать тем образом, к которому привык, но в конце концов его решение даже кажется ему неплохим. О происходящем в жизни Юнхо они с Минги практически не разговаривают, друг только молча поджимает губы и старается кормить Юнхо свежей едой, что готовит ему дома мама, пусть в запахе Минги Юнхо и читает постоянное беспокойство. За бесконечной подготовкой к поступлению, о котором Юнхо совсем не думает, Минги проводит колоссальное количество времени — у него рейтинги, баллы, престижный Сеульский университет, дополнительные уроки и частные преподаватели, и тем не менее он всё равно умудряется помогать ещё и Юнхо, учёба которого в старшей школе оставляет желать лучшего. Так проходит месяц за месяцем, меняются сезоны и год, но не меняется Юнхо — ему всё также сложно принимать заботу Минги, сложно понять его мотивы и сложно понять собственные чувства. Ему одновременно хочется всё прекратить, но в то же время боязно оставлять Минги, который, кажется, прикипел к нему ещё сильнее. Юнхо отсчитывает дни до его отъезда и старается радоваться успехам друга, в то же время понимая, что с отсутствием Минги его жизнь вообще потеряет всякий смысл, и можно будет легко оборвать её где-нибудь на отшибе старого моста. И от этих мыслей становится страшно тоже. Юнхо прошёл через это всё, чтобы просто-напросто умереть? Стать таким же трусливым, как его отец? Или он станет свободным, как птица, потому что никто не будет его искать? Юнхо, ложась под очередного альфу в попытке заработать немного денег, думает только о том, что осталось совсем немного. Но до чего — непонятно.

───●◎●───

Тот душный августовский вечер Юнхо помнит смутно. В голове полутьма от недавней встречи с альфами и выпитого пива, в кармане — несколько крупных хрустящих купюр. Тело в порядке, только задница ноет, потому что кто-то из этих недоумков Юнхо повязал, а потом совсем об этом не позаботился. Юнхо стоит посреди моста и смотрит вдаль, где солнце утопает в оранжевых водах реки, ожидая Минги. У того сегодня день рождения, и отчего-то он настаивает на встрече, хотя они виделись этим утром. Юнхо подарил ему какую-то глупость, на которую смог заработать, но Минги вроде бы понравилось. — Юно-я. Минги окликает, подходя незаметно, и тоже смотрит на горизонт. Закатное солнце красиво освещает его лицо — повзрослевшее и привлекательное. — Что за срочность, Минги-я? — Юнхо старается не звучать устало, но у него очевидно не получается, потому что — конечно — Минги реагирует привычно быстро. Переводит на Юнхо взгляд, полный волнения и тревог. — Ты в порядке? — спрашивает он, и Юнхо качает головой отрицательно. Ему нет смысла врать сейчас, потому что Минги уже знает ответ на свой вопрос. — Юно, — он берёт Юнхо за руку и вдыхает шумно, — я скажу тебе кое-что, а ты пообещай подумать, ладно? Свежий запах Минги чуть искажается, пропитываясь дымом. Совсем немного, но Юнхо замечает и хмурится — Минги нервничает. — Что такое? — подталкивает его Юнхо, когда Минги не продолжает спустя время. — Ты знаешь, я уезжаю учиться. В Сеул, — выпаливает вместе с порывом ветра, и для Юнхо это, конечно, не новость, а потому он всё ещё не понимает причину беспокойства друга. Они это обсуждали подробно. Пару раз, но было, и Юнхо уже расписал себе в красках свои будни после отъезда Минги. — Поехали со мной? Юнхо чувствует, как его брови поднимаются на лоб от удивления. Он даже не может это контролировать, потому что глупость, которую сморозил Минги, действительно ошеломляет. — Что? — он разворачивается к Минги корпусом. — Как ты себе это представляешь? Что я буду там делать, по-твоему? — его руки взмывают в воздух, потому что Юнхо не знает, куда себя деть. Минги подходит ближе. Берёт Юнхо за запястье, мягко сжимая, и смотрит прямо в глаза. Юнхо всеми силами пытается в его светлой от солнечных лучей радужке не потеряться — она топкая, как тёплая карамель, и почти что прозрачная. Дыхание сбивается — сердце бьётся в груди болезненно и тревожно. — Мне всё равно будут снимать квартиру, у меня есть сбережения, — чуть погодя, Минги сцепляет их ладони в замок — его пальцы обхватывают крепко, и для Юнхо это словно якорь. Он старается выбросить из головы всё лишнее и мыслить здраво. Ему нужно сделать так, чтобы Минги уехал. Без Юнхо. — Я не могу жить на твои деньги, Минги, это неправильно. — Хочешь остаться здесь один? Нет. Всплывает быстрее, чем хотелось бы, но Юнхо уже всё решил. — Здесь моё место, — просто отвечает он и поворачивается лицом к закату. — Нет, — упрямо говорит Минги и сжимает руку Юнхо крепче. — Поехали со мной. Найдёшь нормальную работу, будем жить вместе, пока я буду учиться и… — Что? Нет, я не буду для тебя обузой ещё больше, чем тут, Минки, — Юнхо качает головой отчаянно. Омега тоже взволнован, но как-то по-другому. Человеческая сущность не понимает совсем, что с волком, но всё его тело — мощное, животное и статное — словно напряжено до предела. Буквально как оголённый нерв. Юнхо хмурится. — Тебе пора двигаться дальше, и я тебе для этого совершенно не нужен. Не делай нашу разлуку ещё более болезненной, — вырывается уже намного тише. И голос как будто совсем не его — все друзья рано или поздно расходятся. Это нормально. Юнхо к Минги вообще, кажется, не так уж и близок — тот просто единственный, кто не отвернулся по какой-то причине и продолжает поддерживать. И все, теряясь, находят свою дальнейшую жизнь, так почему же… Юнхо так больно смотреть Минги в глаза? — Ты не обуза. Ты… — Минги запинается. — Уедем вместе, — тянет немного на себя, чем врывается в лёгкие Юнхо слабым хвойным ароматом. — Я всё для тебя сделаю, если ты поедешь со мной. От такого заявления грудная клетка, только-только наполнившаяся свежестью, будто бы покрывается инеем изнутри. Юнхо практически наяву слышит хруст изморози, крошащейся на каждом, даже самом крошечном, вздохе. — Зачем я тебе? Спрашивает почти беззвучно. Юнхо искренне не понимает намерений Минги и мечтает лишь о том, чтобы это мгновение поскорее кончилось. От переизбытка чувств, названий которым Юнхо совершенно не знает, его начинает подташнивать. Омега нервно тянет носом воздух.

Твой альфа.

Глаза Минги тёмные и влажные. Смотрят прямо в душу жалостливо, словно пытаются донести что-то не до самого Юнхо, а до волка — волнение в эту секунду достигает пика. Большие губы Минги сминаются, когда он произносит мягко, но практически по слогам. — Потому что я… люблю тебя? Время вокруг них застывает. Юнхо тоже застывает вместе с ним в изумлении. В ушах шум реки, стрекот цикад и отдалённый гул автомобильного мотора, но в голове — полнейшая пустота. Юнхо не понимает. А за что его вообще можно любить? За то, какой он бесхребетный и удобный, как омега? Или за то, что его можно подчинить по щелчку пальцев? Или за то, что он невероятно глупый? У Минги нет ни одной причины говорить об этом. Вероятно, он даже не понимает, что именно чувствует — просто влечение к мальчишке, с которым вырос и добраться до которого легче лёгкого. По позвоночнику прокатывается жар, и в животе вдруг возникают спазмы — такие сильные, что Юнхо даже покачивается в попытке удержать равновесие.

Ты несправедлив к нему.

Низкий голос снова появляется в белёсых, ядовитых, словно едкий туман, мыслях. И правда. Юнхо не должен думать так о Минги. Минги не заслуживает такой грязи в свою сторону. Но — неожиданно вспыхивает колющая, яркая мысль — теперь нет ни одного шанса на то, что Минги сможет забыть Юнхо. Даже если это случится, это случится не скоро, и как теперь быть с той ненавистью, что продолжает гореть в Юнхо день ото дня? Ему нельзя оставаться подле Минги. Категорически. — Давай не будем усложнять, Минки. Он старается улыбнуться как можно мягче, хотя сердце разрывается на части, когда выжидающее выражение лица Минги сменяется на вдумчивое и хмурое. Юнхо слышит волчий вой в своей голове — пронзительный, загнанный. Ему хочется как никогда погладить альфу за ушами, присесть перед ним на корточки и прислониться лбом ко лбу, молчаливо извиняясь, что только что, кажется, оторвал у его человека кусок живой плоти. Но лучше так, чем весь человек целиком. Лучше так, чем Юнхо останется один после того, как в нём разочаруются. Не допускать этого — вот лучшее решение. Сейчас он тоже останется один, но в жизнь Минги он больше не принесёт ни капли страдания. Минги не заслужил. Он будто совсем не из этого мира и прокладывает себе дорогу голыми руками и босыми ступнями — поэтому Юнхо не хочет быть острым стеклом под его ногами. Только взрежет сейчас всего один раз по самую шею, чтобы отпустить. Он гладит Минги по костяшкам пальцев, чувствуя, как влажнеют его глаза. Нужно терпеть. Нужно держать себя в руках ради Минги и его будущего, в котором нет места такой грязи, как Юнхо. Нет места нефтяным пятнам на зеркальной глади его личного моря. В носу свербит от дыма и копоти, но Минги улыбается кривой, болезненной улыбкой в ответ. — Хорошо, да, — он прочищает горло. — Прости, — расцепляет пальцы, оставляя руку Юнхо безвольно висеть, и делает шаг назад. Без его горячей ладони Юнхо не просто ощущает закрадывающийся под одежду холод, но ощущает себя абсолютно нагим. И впервые за долгое время он понимает, что всё-таки к этому чувству так и не привык, хоть и убеждал сам себя в обратном. — Тогда… пиши мне, ладно? — срывающимся голосом просит Минги, и Юнхо замечает в его глазах блеск. — И если ты вдруг передумаешь… ты знаешь, как меня найти. Я приеду в любое время, — он расправляет плечи и всё-таки порывисто обнимает Юнхо за шею. — Не забывай меня, Ю-ю. Его тёплый поцелуй остаётся на лбу огненным пульсирующим пятном. Юнхо глядит вслед удаляющемуся Минги и больше не находит в себе сил, чтобы сдерживаться. Чувствует, как по лицу стекают горячие слёзы и как сердце барабанит о рёбра больно-пребольно. Кровь разносит эту боль по всему организму, превращая тело в открытую зияющую рану, но это вполне заслуженно, верно? Юнхо нельзя. Юнхо недостоин. Юнхо не имеет права на такого человека, как Минги, его место здесь, на самом дне, тогда как Минги должен получить самое лучшее, поэтому Юнхо закупорит свою бочку с нефтью так крепко, как только сможет. Надеясь, что ржавчина никогда её не разъест.

───●◎●───

Юнхо плетётся пешком до дома из бара, в котором его подцепил молодой альфа — совсем незнакомый для их небольшого городка, может, заблудившийся, а может, бывший проездом. Юнхо не интересовался, да и в целом это совсем не играет роли. Нагрудный карман рубашки топорщится от нескольких купюр, что Юнхо смог заработать сегодня. Лучше, чем ничего. В голове ещё мутно от алкоголя, которым этот самый альфа Юнхо угостил, нижняя часть живота отдаётся тупой болезненностью на каждом шаге — то ли Юнхо недостаточно расслабился, то ли незнакомец был слишком груб, то ли было маловато смазки. В любом случае какая-то из этих причин привела к тому, что Юнхо, кажется, какое-то время придётся потерпеть со своим заработком. У него вроде бы оставалась мазь от трещин и разрывов, но он всё равно заходит в круглосуточную аптеку, решая перестраховаться. Не привыкать. Голова пуста. Тело уставшее и хочет спать, Юнхо зевает широко, пока ожидает, как парень за стойкой пробивает ему обезболивающее и нужную мазь. Она безумно дорогая, но одна из лучших — её посоветовал Минги, и у Юнхо нет поводов не доверять другу. При мыслях о нём под сердцем колет. Это тоска от одиночества, к которому Юнхо так стремился, или обида волка? За полгода Юнхо так и не смог понять. В глубине зала, спиной к которому он стоит, тихо звякает колокольчик входной двери. Юнхо зевает ещё раз и наконец забирает свои покупки, наклоняясь вперёд в качестве благодарности. — Прошу прощения, — сбито говорит он, разворачиваясь и натыкаясь на следующего посетителя. Обходит стоящую столбом фигуру и быстро оказывается на свежем воздухе. Январский мороз холодит кожу, Юнхо подставляет лицо под ледяной ветер, глубоко вдыхая и тут же закашливаясь от жжения в носу. Он проходит буквально несколько метров, когда его грубо толкают сбоку, впихивая в тёмный проулок. На смену приятному морозному запаху приходит тяжёлое, табачно-землистое амбре, в котором несложно разузнать сильного альфу. Кажется, того самого, которого Юнхо только что чуть не сбил с ног в аптеке. — Эй, куколка, — незнакомец зажимает Юнхо рот ладонью, буквально вдавливая всем своим весом в неровную кирпичную кладку. — Что такой сладкий кусочек делает здесь один в столь позднее время? Из голоса незнакомца легко уловить угрозу. От страха внутренности сжимаются в тугой ком, Юнхо сглатывает гулко, смотря прямо в глаза нависающему над ним мужчине, но по правде едва ли видит очертания лица — здесь, между тёмными улицами, хоть глаз выколи. — Я не один, — хрипло выдавливает из себя Юнхо, надеясь, что феромоны альфы, с которым он переспал буквально полчаса назад, ещё не выветрились. — Ах, да? — незнакомец усмехается, выдыхая в нос Юнхо гнилостный смрад, смешанный из запахов перегара, больных зубов и какой-то кислой еды. — Тогда мне стоит поторопиться. Юнхо дёргается в его руках, в попытке вырваться — страх сильнее сковывает всё его тело. Почему-то сейчас всё ощущается более остро, не так, как когда он был младше, и знакомые его отца караулили его около дома. Тогда всё казалось мягче и терпимей, возможно, потому что все приходящие альфы знали его практически с самого детства, шли на уступки и выпускали столько феромонов, что мозг отключался. Но сейчас незнакомец очевидно не собирается церемониться с ним. Он передавливает шею рукой, начиная душить, и Юнхо цепляется отчаянно за его предплечье, чувствуя, как кислород в лёгких заканчивается. Омега внутри беспокойно ходит по кругу — рядом всё ещё альфа, но он совсем не взаимодействует с волком. Юнхо понимает вдруг, что мужчиной перед ним движет лишь человеческая жестокость. В носу лишь терпкий аромат табака, но у него нет никакого оттенка. Словно… пустой и искусственный. — Прекратите, — Юнхо сгибает ногу в колене и поднимает её, стараясь перекрыть доступ к паху, но незнакомец давит на горло сильнее одной рукой, а второй нетерпеливо дёргает за пояс брюк. — Пожалуйста, стойте. По венам растекается животный ужас. Юнхо ощущает его отчётливо, ощущает, как омега начинает нервничать всё больше и больше, и скулит так, как никогда раньше. С такими альфами Юнхо ещё не сталкивался. — Просто заткнись и делай то, что я тебе скажу, — мужчина разворачивает Юнхо рывком лицом к стене, будто бы тряпичную куклу. Юнхо всхлипывает, когда щека встречается с холодным неровным камнем, а свободные брюки, до этого держащиеся лишь на пуговице, опадают вниз, к щиколоткам. — Нет, пожалуйста, отпустите! — он вскрикивает громче и снова предпринимает попытку освободиться, отталкиваясь от стены, но незнакомец за его спиной силён. Он выше Юнхо, он сильнее и мощнее, он заламывает руки и давит всем собой, полностью обезоруживая и не давая возможности уйти. — Заткнись, шалава, — мужчина кусает Юнхо за плечо. Боль, растекающаяся в месте укуса, на мгновение ошеломляет — зачем-то Юнхо думает о том, что если это метка, то падение с ближайшего моста будет лучшим решением в случае, если сегодня он не умрёт от чужих рук. Метка насильника… человека, с которым Юнхо не будет иметь ничего общего и который оставит в его душе ещё одну зияющую рану, — худшее окончание его жизни. Юнхо не хочет никому принадлежать хотя бы ментально. Не готов связывать себя узами ни с кем, надеясь, что это поможет ощутить себя свободным в нужный момент.

Юно-я.

Как сигнальный маячок. Юнхо сквозь сжатые до хруста в челюсти зубы всхлипывает, потому что чужие руки блуждают по его телу нагло и нарушая все дозволенные границы, и концентрируется на низком голосе, звучащем в глубине разума. В кармане рубашки вибрирует телефон раз за разом — неустанно, прерываясь всего на секунду, снова, и снова, и снова, и Юнхо, у которого сейчас от страха, унижения и боли не остаётся в сердце ничего, кроме надежды на скорейший конец, от агонии буквально трясёт. Он знает, кто звонит ему сейчас, словно чувствуя через расстояние насквозь, что омега сейчас не в порядке.

Твой альфа.

Сидя на бортике ванны, Юнхо трясущимися руками снимает с себя сначала рубашку, а затем футболку и трогает себя за плечо. Вроде бы целое. Метки нет, но этот фактор, если честно, уже совершенно ему безразличен сейчас. Его живот болит, и по-хорошему Юнхо следует обратиться в полицию — даже если не ради себя, то ради других, тех, кто такое совсем не заслужил, но потом ловит себя на мысли, что ему вряд ли кто-то поверит. Свидетелей нет, одинокий омега шатался по пустынным ночным улицам — и на что он вообще надеялся, выходя из дома в такое время? Очередное ужасное осознание реальности отпечатывается на встревоженном сердце и пульсирует болью внизу живота. Юнхо пьёт две таблетки экстренных контрацептивов — не знает на самом деле, нужно ли это, потому что уже и не помнит, чем и как всё закончилось, да и до течки ему ещё далеко. Вероятно, от потерял сознание от боли или от удушья, но, быть может, это и спасло его? Он не уверен, рад ли, что остался жив, но метки нет, а значит причин идти на соседний мост у Юнхо нет тоже. Пока. Так он себе обещал? Жить с этой болью, знанием, что тебя может взять любой желающий. Так учил его отец, и таким Юнхо вырос. Но произошедшее наверняка оставит в Юнхо свой след. Такой же, которого он страшился и которого, к счастью — или к сожалению — не получил. Он включает воду и залазит в ванную, выкручивая горячую на максимум. Ранки щиплются и жгутся, Юнхо жмурится от неприятной болезненности, но это поможет расслабиться. Всегда помогает. Он даже добавляет в воду немного геля для душа, чтобы выбить из носа стоящий там запах земли и табака — успокоить бы хоть чуть-чуть омегу, который до сих пор не знает, куда себя деть, и беспокойно ходит кругами, чем, кажется, волнует другого волка. Юнхо не знает, что происходит и как это работает, но Минги будто бы знал, что с омегой случилось что-то страшное, — столько пропущенных от него Юнхо ещё ни разу не видел. Он перезвонил ему, как только оказался дома и съехал спиной по входной двери, благодаря и проклиная всех возможных создателей этого мира, что остался сегодня живым. Буквально десять минут назад услышал в трубке взволнованный голос и выдохнул с облегчением, что ему выпал ещё один шанс насладиться заботой, которую Минги способен нести даже через банальный телефонный звонок. — Ты в порядке, Юно-я?

Нет.

Конечно, мы не в порядке.

Я знаю.

— Да, всё хорошо. Что случилось? — тихо спросил он, надеясь, что Минги купится и подумает, что разбудил. — Просто… подумал о тебе. Не понимаю, — Минги будто бы подавил смешок. — Мне показалось, что если не позвоню тебе, то случится что-то непоправимое. Ты не брал трубку, я волновался. — Мгм, да, — Юнхо, ощутив, как по щеке стекла слеза, коротко выдохнул. — Я спал. Прости, что заставил нервничать. — Нет, всё… в порядке, если ты в порядке. Последними крупицами самоконтроля Юнхо заставил себя дышать ровно и не всхлипывать прямо в трубку. Это ни к чему. Он был рад, что прямо сейчас Минги очень далеко, и хотя он, казалось, действительно не собирался оставлять Юнхо просто так, постоянно напоминая о себе звонками и сообщениями, он хотя бы не мог примчаться в любое время суток, как если бы жил рядом. Впрочем, думал Юнхо, что-то подсказывало ему, что, узнай Минги о произошедшем, он был бы уже на полпути сюда. Это по какой-то глупой причине согревало душу и немного затягивало просвечивающие, словно решето, раны, вызывая тоску. Юнхо скучал. Сильно. — Я в порядке. И в такие моменты, как тогда, он жалел, что не согласился на приглашение Минги поехать в Сеул вместе. Это абсолютно бестолково и не имело никакого смысла, но порой иррациональное ощущение неправильности происходящего давило на Юнхо слишком явственно. Он такой невероятно убогий. Канцелярский нож, служащий для того, чтобы вскрывать пакеты с порошком, оказывается в руках быстрее, чем здравые мысли в голове. Да и как в его дурной голове вообще может возникнуть что-то, что хотя бы отдалённо в последствии назовётся здравым? Юнхо крутит его между пальцев бездумно, роняет в воду пару раз, но поднимает со дна ванны и снова сжимает в ладони. Смотрит заворожённо, как с лезвия стекает вода — капает себе до тех пор, пока не растворяется в общем объёме. Вода горячая, жжётся всё сильнее, отчего в теле поднимается лихорадка, а грудную клетку стягивает от душного пара, но Юнхо словно очарован. Он бы тоже хотел так же раствориться, как эти крохотные капельки. Кожу бёдер покалывает от жара. Юнхо проводит по передней стороне ногтями, почёсывая её после неприятных мурашек, пока в голове вихрем проносятся события вечера. Его изнасиловали. Взяли против силы, но совсем не так, как он мог когда-то представить. Юнхо всегда думал, что альфы будут задавливать его своей животной мощью, чтобы почувствовать превосходство, будут выпускать свои сущности наружу и тоже брать против, но не силы, а воли. Выливать столько феромонов альфы, что омега будет сходить с ума и ластиться к каждому члену, словно мартовская кошка. Но реальность снова оказалась не такой щадящей, как Юнхо представлял. Он расчёсывает бедро до такой степени, пока на розовых припухших полосах от ногтей не начинают появляться багряные кровоподтёки. Кожа уже онемевшая от температуры и трения, поэтому Юнхо с силой вдавливает в неё ногти на несколько секунд. Оставшиеся полумесяцы становятся ярко-красными за считанные мгновения. Лезвие выходит из пластикового корпуса ножа со скрежетом. Юнхо прижимает его плашмя к взбухшим следам, чувствуя на краткий миг прохладу металла, а затем поворачивает острием вниз. Скошенный угол втыкается прямо углубление от ногтей. Юнхо давит. Сначала ничего не происходит. Этот секундный порыв, странный, непонятный интерес — а что будет дальше — лопается также скоро и резво, как его потревоженная кожа. Тоненькая струйка крови стекает по мокрому покрову прерывистой змейкой, но Юнхо всё ещё не чувствует ничего. Вся боль сконцентрирована в его промежности, распирающая и тянущая, противная, напоминающая о том, что хочется теперь из памяти вычистить с хлоркой. Юнхо очень смутно понимает, что его всего трясёт — он всхлипывает сначала один раз, потом второй, а затем откидывает нож от себя в другой конец ванной комнаты. Что он только что сделал? Теперь, когда он опускает ногу в горячую воду, неглубокий порез начинает саднить — Юнхо видит его ровные края, которые размываются водой и становятся розоватыми. Израненная плоть пульсирует жаром, и Юнхо накрывает рану ладонью, нажимая. Кровь всё равно проступает сквозь пальцы и окрашивает воду в мутно-коричневый. Ужас накатывает волнами, как и подступающая истерика. Ещё никогда Юнхо не был так близок к тому, чтобы действительно сорваться вниз — оступиться на мосту это одно. А сделать что-то целенаправленно, вложить в собственные руки что-то, что убьёт тебя — раз и навсегда, без иронии — это совсем другое. Не о такой смерти мечтает Юнхо. Вода должна быть обжигающей, но ледяной, и лёгкие тоже должны быть скованы, но не паром и грязным, дешёвым запахом персикового геля для душа. Вода должна принести свободу. А эта вода несёт только ещё большее разочарование в самом себе. Но спустя несколько минут бездействия и тишины Юнхо понимает, что от ворвавшейся в сознание паники боль отступила, и этой, пожалуй, самое главное. Он поднимает поплывший от слёз взгляд, пытаясь найти нож на полу ванной, и выдыхает. Потом он проверит ещё раз.

───●◎●───

Юнхо, сидя на уличной террасе местного кафе, подёргивает ногой. Он пока сам толком не понимает, что чувствует — немного волнуется, немного боится и немного предвкушает. Внутри тоже полнейшая неразбериха — омега то сядет, то ляжет, то начнёт ходить кругами, действуя Юнхо на нервы. Он закусывает нижнюю губу, потом, вдруг осознавая это, отпускает и трогает её подушечками пальцев, словно проверяя — не прокусил ли? Оттягивает футболку от живота — потому что она липнет от июньской жары невероятно, и вдавливает кончик ногтя в заусенец, сдирая кожу по чуть-чуть. От коротеньких вспышек боли тянущее ощущение отдаёт и в переднюю часть бедра — кажется, он позавчера перестарался с новым лезвием в ноже, потому что порез никак не хочет затягиваться и кровит до сих пор, пачкая брюки Юнхо. Пластырь, который он купил, отклеивается и совсем не помогает. Юнхо трёт основанием ладони поверх брючины и вскидывает голову, когда до носа доносится слабый, еле-еле различимый аромат тёплой, солёной хвои. Предвкушение перевешивает остальные чувства, хотя человека, которого Юнхо ждёт, ещё нет в поле зрения. Волк бьёт себя хвостом по бокам, выдавая радость. Юнхо, кажется, и сам готов подпрыгивать на месте, ожидая, пока появится Минги. Они не виделись почти год. За всем ужасом, происходящим в жизни Юнхо, за десятками сменяющихся запахов альф он всё ещё помнит тот самый единственный, от которого под сердцем колет. Коротко, тонкой иголочкой, но ощутимо колет прямо через рёбра. Сколько бы Юнхо ни обещал себе отпустить Минги, пытался сопротивляться и заставить его забыть себя, пропадая из сети и игнорируя мессенджер, он так и не смог приблизиться к этой черте даже на толику. Минги упорно связывался с ним, выжидая день за днём, и вот они здесь. Юнхо ждёт его в кафе, в котором они обедали несколько раз, ещё будучи учениками школы. Тут Минги угощал Юнхо холодным чаем со льдом, супом с клёцками и самгёпсалем. Юнхо вспоминает об этих событиях, будто бы они происходили десять или двенадцать лет назад, когда по факту прошло чуть больше полутора-двух. Отчего-то на душе становится тоскливо-солнечно, когда Юнхо вспоминает улыбку Минги и его лицо, усеянное брызгами от свиного бульона. Неловкость от его признания быстро сошла на нет, потому что Минги делал вид, что не изменилось ровным счётом ничего, — впрочем, он попросил об этом и самого Юнхо. «Ты важен мне, Юно-я, и я хочу, чтобы ты помнил, что я всё ещё на твоей стороне, да?» — спросил он как-то в телефонном звонке, после которого Юнхо окончательно решил, что игнорировать Минги — не вариант. И вот… Он вскакивает на месте, словно резиновый мячик. Минги, завернувший за угол, видимо, замечает его, потому что останавливается и стягивает солнечные очки на кончик носа. Между ними не больше пятнадцати метров — кажется, можно только протянуть руку, и пальцы дотронутся до привычной клетчатой рубашки, которую Юнхо тоже может отчётливо вспомнить. Он мнётся на месте несмело, не зная, как себя повести. Пожать Минги руку? Похлопать по плечу, как делают приятели, или Юнхо может претендовать на лёгкие, ни к чему не обязывающие объятия, какими могут поприветствовать тебя друзья? Почему-то он вдруг не уверен, что ещё вправе называть Минги другом. Какой он друг, если ни разу не позвонил сам и не поинтересовался первым, как у Минги дела? Но выбор — снова — делают за него. Волк скачет на месте, вызывая в душе Юнхо благоговейный трепет, а Минги сокращает между ним и Юнхо расстояние практически бегом, чтобы сгрести в охапку и прижать к себе тесно-тесно. Юнхо порывисто обнимает его поперёк живота, позволяя сдавливать себя ещё крепче. — Ю-ю, — тяжёлая ладонь Минги ложится на затылок и скользит по волосам вверх и вниз, сам он покачивается из стороны в сторону, продолжая держаться за Юнхо так, словно и сам не верит, что находится здесь. — Привет, — тихо говорит он, отстраняясь и обхватывая лицо Юнхо двумя ладонями сразу. Горячими и широкими. Юнхо смотрит ему в глаза, понимая вдруг, что сейчас Минги одного с ним роста. — Ты в порядке. Не спрашивает. Будто бы уверяется в словах Юнхо, который совершенно не может его винить. Быть может, Минги действительно каким-то невообразимым образом чувствовал перемены в настроении и жизни омеги. Юнхо прикрывает глаза и кивает. Минги большой. Большой и тёплый, как пресловутый плюшевый медведь, которого у Юнхо никогда не было, но все всегда сравнивают такие моменты именно с ним. Нос щекочет совершенно спокойный, родной и кристально чистый аромат Минги — солнечно-хвойный, слегка солоноватый. Омега от встречи с альфой, кажется, скоро начнёт писаться от восторга, и Юнхо только надеется, что его запах этого не выдаёт. Он не готов объясняться перед Минги, почему его внутренняя сука настолько рада его видеть. Он и сам не знает. — Я так сильно скучал по тебе, — Минги опять обнимает его за плечи. — И я так счастлив видеть тебя невредимым. С краткой вспышкой совести укалывает и свежий порез. Юнхо поджимает губы в улыбке. — Я тоже, — отвечает в конце концов, открывая глаза. Красивое лицо Минги, его знакомый прищур, его родинки на щеках и даже ровный нос — всё это тревожит сердце Юнхо снова. Он сглатывает гулко, когда от свербящей в носу свежести во рту скапливается слюна. Он не понимает, что с ним.

Альфа.

Альфа.

Альфа.

Дорвавшееся до добычи животное повизгивает.

Твой альфа.

Возьми его.

Сделай своим.

Юнхо хочет веселящейся внутри него суке затолкнуть эти слова поглубже в глотку и заставить заткнуться — лучше навсегда. Минги не его, и никогда его не будет. В этом нет никакого смысла и нет необходимости — стоит подождать ещё чуть-чуть, и Минги найдёт себе пару, забыв про Юнхо. Так положено. Такому чудесному альфе, как Минги, не нужна в пару половая тряпка с запахом собачьей мочи.

Мой альфа.

Будто насмехаются в отместку в ответ. Юнхо делает себе мысленную заметку зайти в аптеку на обратном пути и купить блокаторы, потому что что-то подсказывает ему, что в ближайшее время волк не замолчит по-хорошему. — Как ты, эм, добрался? — прокашливается он, когда Минги позволяет ему свободно дышать, отпустив. — Давно приехал? — М, — Минги качает отрицательно головой. — Буквально только сумку закинул домой. — Даже не побыл с семьёй? — Юнхо удивляется. — Встреча со мной не настолько важна, Минги-я, — мягко журит он, но не сдерживается от ещё одной улыбки. — Я побуду с ними вечером. И завтра. И послезавтра, — они наконец-то садятся за столик. — Но я правда скучал по тебе, Юно. — Ты уже сказал. — И могу сказать ещё раз, — Минги тихо смеётся, и у Юнхо от его смеха по загривку к волосам взбираются мурашки — настолько он отзывается в теле теплом. Он пялится на Минги молча какое-то время, разглядывая внимательно и словно изучая заново, хотя друг совершенно не изменился. Кроме, пожалуй… — Ты качаешься? — выпаливает Юнхо, когда его взгляд опускается на утянутую в простую чёрную футболку грудь. — Ты… стал таким большим, Минки. Минги — осознанно или нет — выпрямляет спину и расправляет плечи. Его запах немного тяжелеет, а щёки покрываются румянцем — почти незаметным на его смуглой коже, но Юнхо знает, что он есть. — Я хожу в спортзал, — смущённо потирая шею, говорит Минги и отворачивается. — И состою в университетской команде по теннису, хотя служу там больше мальчиком на побегушках. Но они дают бесплатный протеин и составляют план индивидуальных тренировок, так что я не жалуюсь. — Ох, да? Ты не говорил. Минги прочищает горло. Теперь горят красным и его уши — так, словно ему невероятно неловко. — Ты не спрашивал, а я как-то… — он запинается. — Да это и неважно? Это всё ещё я — такой же глупый, как и раньше, и медлительный. — Не неси чепуху, — Юнхо рассыпается в смехе. — Ты не глупый, кто сказал тебе эту дурость? — Минги пожимает плечами и улыбается уголками губ. — Совсем нет. — Ты голоден, Юно? — неожиданно спрашивает он. — Тряхнём стариной? Я угощаю. — Не стоит, я перекусил дома. — Обижаешь, — Минги дует щёки. — Мы не виделись столько времени, а мне нельзя даже угостить тебя обедом? Юнхо закатывает глаза. Будто бы вновь оказывается посреди школьного коридора, где Минги с точно такими же щенячьими глазами уговаривал его прогулять последние уроки и сбежать покушать чего-нибудь вкусненького. Уже тогда Юнхо практически никогда не находил в себе сил, чтобы отказать настойчивости — и, быть может, чуть-чуть соблазна — друга, а уж сейчас… — Ладно. Можно. Но ты купишь мне сундэ, не ел их уже тысячу лет, — идёт Юнхо на поводу у Минги — тот выглядит довольным, как слон, словно как минимум выиграл лотерею на миллион вон, а не уговорил друга пообедать. — Ладно, — тоже кивает Минги и берёт Юнхо за руку, переваливаясь через весь столик. — А попросить тебя ещё раз подумать поехать со мной можно? Юнхо от резкой смены темы и на самом деле тревожащего его вопроса даже теряется. «Нет, — думает он. — Я тебе такой не нужен, да и что, опять же, я буду там делать?» — Я не знаю, Минки, — вопреки собственным мыслям отвечает Юнхо, ведомый непонятно откуда взявшимися воспоминаниями о прошлом отказе и сожалениях. — Ты… подумай, ладно? — не получая категоричного отказа, Минги, кажется, немного приободряется. Его глаза светятся теплом, когда он смотрит на Юнхо в упор. — Город большой, больше возможностей. Больше… людей, с которыми ты никогда больше не пересечёшься, — значительно тише добавляет он. — Я буду тебе помогать. Если захочешь, будешь возвращать потихоньку, — говорит прежде, наверное, замечая, как Юнхо собирается противиться его предложению. — Ты тут совсем один, и мне беспокойно за тебя. — Ну, что со мной может случиться? Спрашивает, надеясь обмануть Минги, который поджимает в недовольстве губы и хмурится. Он… слишком хорошо его знает. Или считывает. Или это альфа внутри него, что в любом случае дерьмово для Юнхо. — Просто подумай. Пожалуйста. Это ведь не страшно, верно? Пока я тут, у тебя есть время, — Минги пересаживается на диванчик к Юнхо, прижимаясь бедром к бедру, и укладывается лбом ему на плечо. — Пожалуйста, Ю-ю. У меня есть свободная комната, я познакомлю тебя с сонбэ, с которыми начал общаться, они классные. — Я не знаю, Минки, это… совсем не для меня, — от тепла Минги бок, кажется, начинает плавиться. И Юнхо весь целиком, потому что запах Минги врывается в его лёгкие так свободно, словно ему там самое место. — Зачем я там? — А чем ты хуже других? Неправильный вопрос зависает в воздухе. Чем я лучше других, Минки?

Всем.

Минги отнимает голову от его плеча. На лбу розовое пятно с отпечатком ткани от футболки, и брови сложены домиком так очаровательно, что Юнхо опять теряется во всём этом. Минги всегда был таким… кротким? Таким по-трогательному милым? От его хвойно-солёного запаха в животе что-то переворачивается и бухается в самый низ. Умиротворение растекается по венам так долго, сколько Юнхо смотрит в глаза Минги и считает золотинки в радужке.

Твой альфа.

В горле стоит ком. — Ладно. И улыбка Минги, кажется, стоит всех сомнений.