Часть 20. О привязанности и доверии
2 июля 2024 г., 12:49
Восхитительный вид открывался из обыкновенного окна обыкновенной квартиры в самой обычной каменной постройке, которую, как это обыкновенно бывает, наполняли жизнью люди, обитавшие внутри. Они преображали квартиры, привносили в безликие одинаковые комнаты свою индивидуальность и стиль, уют или изюминку. Дом становился по-настоящему уникальным, когда в окнах появлялись гирлянды-снежинки, когда теплым светом загорались лампы над учебниками, когда в своеобразных «глазах дома» мелькал чей-то мольберт или музыкальный инструмент, когда на подоконник запрыгивала кошка.
К счастью, никто не додумался загородить обзор на летний сквер и двор еще одной многоэтажкой «окна в окна», а потому люди, свежим летним утром выглядывая на улицу, могли лицезреть развящихся на площадке детей, подростков, уже оккупировавших несколько лавочек и прилежащие участки мягкой травы, готовые хоть до поздней ночи гулять, общаться и наслаждаться прохладным мороженым. Могли они также лицезреть зеленую территорию, ухоженную и не лишенную заботы садовника и множество одинаковых рядов прямоугольных строений вдалеке.
Накрапывающий дождь настойчиво стучал по макушке, будто пытаясь вразумить непутевого ученика. На улице совершенно не было прохожих, кроме двух тонких фигурок далеко внизу и лишь редкие птицы пролетали на почтительном расстояние где-то у других многоэтажек. Дом, ничем с виду не отличавшийся от соседних, был облицован оранжевым кирпичом, но все краски меркли в пасмурной серости погоды. Солнце упорно скрывалось за тучами, влажные рыжие пряди прилипли ко лбу.
Пальцы с наверняка побелевшими под перчаткой костяшками вцепились в скользкий, как назло, подоконник в самый последний момент, и теперь лишь это спасало молодого парня от падения с поистине «птичьей высоты» в пустоту серого асфальта, где его уже раскинула свои обьятья смерть. Разумеется человека, чьи изумительные, достойные всяческих похвал, глаза, в которых словно отражалось несуществующее ясное небо, были распахнуты до предела, мало волновал вид внизу и пролетающие где-то там представители пернатых. Было бы неплохо одолжить их крылья сейчас, они пришлись бы очень кстати, но увы. Разумеется он вряд ли замечал, какой приятный цвет у кирпича перед его глазами, что небо сегодня словно просит, чтобы его нарисовали, и как прекрасен теплый летный дождичек. Вряд ли он вообще видел что-то кроме адски ненадежного уличного подоконника, за край которого держалась его ладонь. И, к его отчаянию и ужасу, слегка скользила из-за капель на белом пластике, мало-помалу приближая хозяина к падению.
Снизу раздавались взволнованные возгласы, но то ли шум от дождя был так силен, то ли от паники у Чуи зазвенело в ушах, но какое-то время он никак не мог разобрать слов. Парень нащупал носками черных ботинков выступы кирпича, возблагодарив создателя дизайна за то, что они там были, вскинул левую руку и ухватился ею за белый край, слегка подтянулся и уперся в небольшие выступы ногами. Опора под четвертью обуви вселяла немного уверенности, так как теперь он не сколько висел, сколько стоял на стене, но сердце билось, как бешеное, и одного неверного движения было достаточно, чтобы он полетел вниз.
Одно дело, когда он осознавал, что может умереть, отправляясь на миссию или тем более используя Порчу. Порча — это вообще чертово испытание не на жизнь, а на смерть, Арахабаки только и ждет из раза в раз, когда же он сломается. Одно дело, когда снимая перчатки, он настраивается на то, что может больше не очнуться и оглядывается на столь дорогой для него мир, будто в последний раз. Другое — когда ничего не предвещало беды, когда казалось, что всем бедам в этом мире для него наконец пришел конец, и он почти возликовал, что скоро вернется домой… А в итоге висел на высоте седьмого этажа и мог сорваться в любую минуту. Без способности, без кого-либо, кто мог бы помочь, потому что Осаму, к сожалению, не тот эспер, что умеет ходить по стенам или вытворять что-то подобное. Тут он абсолютно бессилен, как и Саша. Как и Чуя.
Физических сил у него хватает — годы выживания в трущобах, а потом еще и многочисленные тренировки в Порту дают о себе знать. Не зря он звался лучшим бойцом Мафии, потому что он успел ухватиться ладонью, которой собрался стучать. В худшем случае она бы просто ударилась о подоконник, но рыжий вовремя сориентировался даже в таких непредвиденных обстоятельстах. Но… что делать дальше, как выбираться с этой чертовой стены? Если бы только подоконник был пошире, он мог бы взобраться на него и оказаться в относительной безопасности (ну да, на седьмом этаже, снаружи и без дара. Безопасность высшего уровня просто), но белая полоска пластика, годная лишь на то, чтобы сыпать туда крошки голубям, непрозрачно намекала, что может не только не выдержать его веса так долго, но и элементарно слишком узка, чтобы он хоть как-то там поместился. Сорвется, почти наверняка сорвется, если попробует залезть на нее при закрытом окне.
Наконец сквозь гул капель прорвалось восклицание Дазая и, неужели, там, что, правда звучало беспокойство и… Страх? Сам Накахара никогда не боялся умереть, он был готов к этому, работа вынуждала. Но ничего не мешало ему рьяно этого не желать, сопротивляться, выбираться из тисков смерти снова и снова. Он постоянно ходил по лезвию острейшего и тончайшего ножа, только, в отличие от напарника, не по своему желанию. И сейчас он тоже собирался бороться за жизнь до последнего, держаться за спасительный край, пока не отвалятся согнутые руки, пока мозг лихорадочно соображал, что же можно предпринять, чтобы спастись.
— Чиби-Чуя, только попробуй отпустить! Мне не нужен мертвый пес! — вопил этот недоумок и, когда рыжий разобрал слова, его захлестнуло такое сильное раздражение, что захотелось разом превратить подоконник под крепкой ладонью в щепки. Конечно же он осмотрительно этого делать не стал. Но все-таки! Такой опасный момент, а вместо полезного совета, который он ожидал получить, гребанная скумбрия как обычно. И какого черта он вообще позволил себе хотя бы допустить мысль, что Дазай правда способен за него волноваться?.. И почему так обидно и горько было от того, что тот ожидаемо продолжает вести себя как полный придурок?
— Если ты сдохнешь, моя смерть будет на твоей совести! — продолжал выкрикивать детектив, чья шевелюра вымокла насквозь и потемнела, чьи бинты неприятно липли к коже из-за влаги, и кто продолжал слегка покачиваться на носках туфель при каждом своем возгласе, аккурат после того, как набирал в легкие достаточно воздуха. Выкрикивал, будто не понимая, что его после его угроз хочется свалиться назло.
А потом Чуя вдумался в слова. Да, обстоятельства не располагали к спокойному анализу в комфортной обстановке, но мысли крутились в голове столь беспорядочно, что вычленить оттуда хоть что-то действительно важное и нужное было той еще задачкой. Мелькали разрозненные пути решения и страхи, навязчиво билась в конвульсиях фраза «Я не хочу умирать, как предатель!», но если честно, суть бы не изменилась, если убрать из высказывания вторую часть, — просто умирать он тоже не хотел. И уж точно не так. Не пока его, возможно, приняли за перебежчика, скрывающегося от Мафии вот уже несколько дней без предупреждения. Он готов был умереть по приказу Босса, хоть и не горел таким желанием, но не так он себе представлял эту смерть… Да и приказа никакого не было, черт возьми! Нет, он не ожидал, что его погибель будет героической и красивой. Он всегда ожидал, что сдохнет от Порчи, в приступе неконтролируемой жажды разрушать, заливаясь безумным смехом и не понимая даже, что он, собственно, творит, потому что, в отличие от миссий, это был как раз тот гадкий случай, когда от него не зависело ровным счетом ничего. И он всегда знал, что это будет некрасиво.
Но все же… «Моя смерть»?.. Какая еще, к черту, его смерть?! Дазай пытаелся сказать ему, что собирается суициднуться? Нашел время! А разве он не занимается этим и так, почти круглосуточно по ощущениям бывшего напарника? Намекает, что некому будет его спасти? Ну нет, это бред, как-то же он выживаел в Агенстве. Значит кто-то другой пришел на смену Чуе и трудится не покладая рук, вытаскивая непутевого детектива из рек. Но так какого дьявола тогда дурацкая мумия что-то там вякнула про совесть Накахары? Он-то тут приче…
Мысль пронзила сознание не хуже пистолетной пули, летящей со скоростью света.
Дазай имеет наглость прямым текстом заявлять, что умрет вслед за Чуей.
Дазай открыто говорит, что из-за его смерти покончит с собой.
Но разве он не желает сделать этого постоянно?! Какого черта такой упор на то, что его подтолкнет к этому смерть бывшего, на минуточку, напарника? Да он всегда говорил, что все в нем ненавидит, ну как его смерть может спровоцировать чужой суицид?! Дазай либо издевался сейчас, либо врал в прошлом. Потому что ну никак не укладывалось у рыжего в светлой головушке, что тот может даже подумать о том, чтобы помереть не от скуки, не из-за смерти того своего дружка-шестерки Оды и не потому, что смысл жизни он так и не нашел, а по такой, казалось бы, пустяковой для него причине (да он первый должен был стоять в рядах радующихся!) — его бывшего напарника больше не будет на свете.
Если бы не риск свалиться, Чуя замотал бы головой в растерянности, отгоняя сумбурные мысли. Он на себя такую ответственность брать не готов, увольте! Он Дазая спасал и будет спасать и дальше, сколько бы не грозился прибить, и становиться причиной его смерти, хоть это и было удивительно и не похоже на правду, он ни за что не собирался. Поразительно, но слова бинтованного суицидального маньяка работали, потому что Чуя вцепился в подоконник с новыми силами.
***
Под дождем каштановая прическа Дазая, вечно растрепанная, вихрастая, улеглась, и он стал выглядеть как котенок, облитый водой из-под проезжающей машины. Девушка судорожно пыталась дозвониться до подруги, но та упорно не отвечала, заставляя Сашу нервно прикусывать губу и с неподдельным испугом переводить взгляд с безмолвного телефона, на рыжее пятнышко у окна подруги. Сердце сжималось каждый раз, когда ей казалось, что парень вот вот сорвется. А казалось ей это почти бесперерывно. В отдалении, на потемшевшем асфальте валялся плащ, свалившийся с его плеч и проделавший триумфальный путь до земли, когда гравитация вдруг подвела своего укротителя. Саша сомневалась, что Накахара обратил на эту ерундовую мелочь в данный момент свое внимание. Вот только высокий детектив в бежевом пальто, по которому сверху расплывались пятна от капель дождя, несмотря на явную попытку сохранить внешнюю непринужденность и беззаботность, казалось, волновался еще сильнее нее, хотя куда тут сильнее? В бездонных темных глазах плескалась безнадежность и отчаяние, безумное нежелание допустить смерть еще одного человека, которого он столь неосторожно к себе подпустил. Он так не желал привязываться ни к кому вообще, но возможно ли это, если они четыре года работали вместе, делили радости и проблемы, если их связывало столько всего, что и описать трудно? Осаму так надеялся, что станет проще, когда границам терпения и доверия напарника придет конец и тот отстранится сам, он был уверен, что перешел черту, когда сбежал из Мафии без единого слова и потом скрывался несколько лет. Но какого-то черта Чуя снова подпустил его к себе, в очередной раз доказывая, что границ у его доверия Дазаю будто бы и вовсе нет. Не касайся это напрямую детектива, он бы окрестил напарника «непроходимым идиотом, который не учится на своих ошибках и с таким тупизмом не может работать в мафии», но это шатена касалось, поэтому он думал об этом с необъяснимой теплотой. Было болезненно приятно осознавать, что он уже даже не знает, что такого ужасного нужно сотворить, чтобы рыжий наконец понял, что Дазай не заслуживает преданности и оказанного доверия. Идеи закончились, осталась лишь ноющая мысль о том, что такого неполноценного человека после всего, что он сделал способны ценить и спасать, способны верить ему на слово, слепо и неразумно. Это не поддавалось логике, но это был Чуя. Тот, кого стоило держать на расстояние пушечного выстрела, потому что Осаму успел к нему привыкнуть. А теперь уже поздно, ведь если Чуя полетит вниз и убьется (а он сейчас непременно убьется с такой высоты), он будет всю оставшуюся (и очень короткую) жизнь обвинять себя в том, что не спас целых двух своих друзей. Недолго это правда будет длиться. После смерти Оды, во многом благодаря его последней просьбе, он попытался «хоть как-то продолжить жить», но если в его существование помернет это рыжее солнце, болтающееся сейчас на огромной высоте с очень низкими шансами выжить, оно потеряет распоследний смысл. Да, конечно останется еще Агенство и его сотрудники, которые даже не утруждали себя тем, чтобы попытаться найти его, когда он попал в плен в Мафию и Анго, которого он до сих пор не простил за то, что не смог обеспечить Одасаку защиту, но это будет ничто по сравнению с тем, что он потерял. Поэтому, обращаясь к Чуе, он не шутил. Сейчас, стоя в абсолютной беспомощности, когда Чуя был слишком далек и недоступен, он как никогда ощущал все свое ничтожество и бесполезность. И в самый нужный момент ни один гениальный план не приходил в абсолютно пустую, даже звенящую от тишины голову. Хотелось впервые побыть кем-то, кто не решает все проблемы, кто не находит выход из любой ситуации и по чьему плану не происходит абсолютно все. Потому что вот этого в его плане точно не было (но он никогда об этом не скажет), хотя он и предполагал, что на последнем этапе могут возникнуть трудности. Он даже указал Чуе (в насмешливо-шутливой манере, не напрямую, естественно), что ему не стоит рисковать и взлетать в такой нестабильной обстановке. Но это же Чуя. И вот к чему это привело. На высоте седьмого этажа рвано и неглубоко дышал Чуя, тщетно пытаясь привести ритм сердца в порядок, но нервничая из-за того, что может случайно дернуться и не будет никакой разницы, продержался ли он пару секунд или сто лет, смерть лишь наступит чуточку позже, чем могла бы. А он хотел жить. Далеко внизу Дазай пытался сделать хоть один глубокий вдох, но это было не то, что сложно, это было чертовски больно, потому что в груди словно застрял гигантский ком страха, сожалений и тревоги, из-за которого воздух отказывался поступать в легкие, которые пронзало острой болью при каждой попытке. Была ли она фантомной или настоящей, Осаму не знал. В следующий же миг после того, как он немного посокрушался, как ему хочется побыть просто человеком, от которого ничего и никто не ждет, умные мозги (он готов был поклясться, что слышал, как загудел воображаемый компьютерный процессор от большой нагрузки) заработали с утроенной мощностью, а идея по спасению напарника оперативно обретала все более четкие очертания. Как всегда — вовремя. — Сними перчатки! — закричал он, складывая руки рупором и усердно стараясь сохранить в голосе беззаботные нотки, но кое-как выдавленная улыбка выходила настолько кривая, что скорее пугала. Дождь постепенно пошел на убыль. На высоте, где ветерок трепетал его насыщенные морковные пряди, Чуя, как раз чуть отошедший от шока, но мелко трясущийся от волнения и напряжения, вдрогнул от долетевших до него слов. Он знал, что ничего плохого не произойдет, не должно произойти, если он снимет перчатки. Знал, что Арахабаки не вырвется наружу и не захватит его разум, знал, что ужасные алые пятна не покроют его кожу, и он не начнет разрушать все вокруг. Перчатки не значили ничего и одновременно с этим значили очень много. Мафиози не мог просто снять их, по той же причине, по которой когда-то не доставал ладони из карманов куртки вообще (не считая исключительных случаев, вроде игры в автоматы — там это стоило того), а сражался только ногами. Со временем он заменил карманы на перчатки — куда удобней и многофункциональней, но избавиться от страха потерять себя, потерять свою человечность окончательно, так и не смог. Поэтому он сжал пальцы сильнее и отрицательно замотал головой. — Нет! Придумай что-то другое, Дазай! — прокричал он в отчаяние, надеясь, что его услышат. Он мог бы провисеть — простоять — еще какое-то время, хотя руки начинали болеть, но несмотря на то, что дождь совсем закончился, перчатки впитали влагу с подоконника, были мокрыми насквозь и скользили все сильнее. — Сними перчатки, Чуя! У тебя сухие руки, это поможет! — настойчиво повторил шатен, убеждая. Накахара гулко сглотнул, вдруг обнаружив, что его руки гораздо ближе к краю, чем раньше. Он соскальзывал, он нещадно соскальзывал. Еще чуть-чуть и… — Ну же! — Осаму вперил в него взгляд карих глаз. Надежды все меньше, но он все еще верил в своего напарника. Он знал его слишком хорошо, чтобы ошибиться. И Накахара решился. Покрепче сжав одну ладонь, он зубами стянул черную кожаную перчатку с другой, провел ею для верности по поверхности подоконника, вытирая почти насухо и выбросил вниз. Отметив, что держаться стало и вправду гораздо проще, а пальцы теперь почти не соскальзывают, он повторил ту же операцию со второй рукой. Когда он снова ухватился за белую полоску пластика уже обнаженными ладонями с бледной кожей, то выдохнул с облегчением. Он не сверзился вниз и теперь в ближайшее время не сверзится, а бог хаоса, что уже довольно завозился внутри, заметив, что он снял перчатки, не вырвался наружу, чем был, конечно, очень недоволен. Оставалось только продержаться. Где-то внизу, хотя Чуя этого не видел, искренне ликовал Дазай, потому что, кажется, у еще одного его друга появились наконец-то шансы спастись.***
Стася довольно покачивалась на крутящемся кресле в такт бодрой мелодии в наушниках, провод от которых мешался под кистью, когда она увлеченно записывала свои идеи. Недавно ей пришла в голову любопытная идея лишить бедных соукоку способностей в этом мире — создавать все новые трудности любимым героям ей всегда особенно нравилось. Не из-за самого факта страданий, а потому, что в стрессовых ситуациях герой как нельзя лучше проявляет свои лучшие и худшие черты. Вспомнить то же испытание Ацуши, в ходе которого тот закрыл собой бомбу (он-то думал, что это правда бомба, и она взорвется) — это ведь очень важная сцена в раскрытии персонажа. Взгляд ее мотался по комнате, не зная, за что зацепиться в вихре впечатлений от собственных задумок, то скача по доброй половине комнаты, то буравя арты на небольшой пробковой доске перед глазами, то наконец устремляясь в частично исписанный скачущим от скорости почерком лист в клеточку. Ее свободная укороченная футболка с фиолетовыми краями на рукавах и горле была достаточно легкой, чтобы в ней не было жарко в погожий летний денек, а шорты на ногах обнажали большую их часть и совершенно не стесняли движений. Девушка подумывала позже отправиться писать в сквер под окнами и переодеваться не планировала. На запястье правой руки красовались два ярких браслета, и она потряхивала ими на особо эмоциональных моментах в песне, по прежнему солнечно улыбаясь. У нее было превосходное настоение, потому что, несмотря на приближающуюся сессию, она могла заниматься любимым делом и на время выходных забыть о подготовке. Последние два дня были просто невероятными, девушка была готова еще целые сутки посвятить только писательству, но надеялась, что сможет поскорее закончить и снова увидеться с гостями Саши, а потом писать, писать, писать. И она точно не ожидала, что один из этих «гостей» болтается сейчас у нее за окном на грани смерти. Шальной непоседливый взор упал на экран мобильника, который как раз загорелся слабо и высветил входящий звонок на фоне неизменных обоев с «Двойным черным». Пару раз Стася хлопнула ресницами, уголки губ поползли еще выше, когда она прочитала, что вызов от дорогой подруги, который она не заметила сразу, потому что поставила режим «не беспокоить», когда принялась писать новый шедевр. Она поспешно подхватила телефон, поставила рок на паузу и приняла звонок. Прежде, чем она весело прощебетала «Алло!», в динамике раздалось предельно взволнованное: — Стася! У тебя на подоконнике за окном висит Чуя, и он может оттуда свалиться в любой момент! — голос Саши заметно дрожал, чувствовалось, что она вся на нервах. И с тихим «Чего?!» себе под нос, девушка подскочила с кресла, что по инерции продолжило крутиться еще быстрее, и бросилась к окну. Зрелище, представшее перед ней повергло ее в шок. Едва держась за край побледневшими от крепкого хвата пальцами, молодой мафиози, такой же бледный, как его руки, явно на чем-то стоял на месте, продуваемом, кажется, всеми ветрами мира, судя по тому, как развевалась его рыжая шевелюра рядом с подоконником, находящимся чуть ниже уровня сапфировых глаз. Окно открывалось внутрь и без сетки — это хорошо, студентка принялась бешено соображать. Но сама она явно парня не затащит… Мобильный кажется выхватил Дазай, потому что раздался его приятный голос, в котором отчетливо звучали угрожающие нотки, плохо и отнюдь не старательно прикрытые елейным тоном. — Если ты — эспер, по чьей вине он может сейчас сверзиться с седьмого этажа, и ты прямо сейчас не исправишь ситуацию… Поверь мне, ты не захочешь узнать, что я с тобой сделаю, — и судя по уверенности и холодку, проскользнувшему во фразе, Осаму не шутил. А девушка была прекрасно осведомлена, на что он способен, потому слегка дернулась, чуть не роняя телефон. Кто бы мог подумать, что такой интересный герой однажды будет угрожать ей смертью, если не чем похуже… И даже в такой момент авторская и фанатская натура Стаси не могла не восхититься и умилиться тому, как Дазай переживает за своего напарника (в мыслях родилась сногшибательная идея для слэша, которую она благоразумно решила оставить на потом…), пусть и привык разбираться с проблемами слегка… По-своему. Послышалась возня, в Саше явно проснулась смелость, потому что она, кажется, ткнула шатена локтем, приговаривая о том, чтобы не нес всякую чушь (раздался недовольный драматичный вскрик) и снова взяла ведение диалога на себя. — Э-э-э-э, Стась, ты, главное не волнуйся, — успокаивающе произнесла она, пока у ее собеседницы все мысли были о том, как бы поскорее забаррикадироваться, чтобы не пустить Дазая в квартиру. — Мы наверняка что-то придумаем, да, Осаму? — она сделала особый акцент на последних словах, будто пыталась успокоить заодно и соседа. Тот лишь фыркнул. — И… Если ты правда что-то такое сделала, не была бы ты так любезна вернуть Чуе способность?.. — с надеждой протянула девушка, потому что, если этим таинственным эспером все же был кто-то другой, что им делать оставалось ну совсем неочевидным. Разве что звать полицию или пожарных и надеяться, что кто-то все-таки снимет рыжее чудо.
