Безумец моего сердца

— Эй, ты! Отойди от музыканта, — зашипел санитар-снеговик. — Прости, — прошептал Арсений, отстраняясь. Я ощутил холод и сожаление, почему-то хотелось задержаться в этих объятиях ещё чуть-чуть, чувствовать тяжесть рук на своей шее, чужое тепло тела, слышать чужое сбившееся дыхание и сильное сердцебиение, я не смог оторвать взгляда от Попова, который невинным ребенком тащил за собой тяжелый стул, чтобы поставить его как можно ближе к фортепьяно. И ко мне. Держа в руке кленовый листок, он улыбнулся мне самой чистой улыбкой из всех, которые я когда-либо видел, и приготовился меня слушать. За ужином я набрался смелости и решил спросить интересующий меня с недавних дней вопрос: — Станислав Владимирович, прошу прощения, а можно узнать, почему пациентам запрещены прогулки? — сказал я, вдруг вклиниваясь в беседу. — Откуда вы узнали, что прогулки запрещены? — не отрывая головы от разделки рыбы, сказал Стас. «Мы опять на вы?» — Пациент сказал, — сухо ответил я. — Дорогой Антон, слушайте пациентов поменьше, зачастую они говорят полную околесицу, — сказал Стас, ухмыляясь. — Да и вообще, ваша работа заключается не в общении, а в игре. — Вы не ответили на вопрос, — упорствовал я. На меня уставились испуганные карие глаза Иры. — Прогулки запрещены, так как они, хоть и кажутся безобидными, это далеко не так, — сказал Стас, приковывая меня взглядом. — Взять хотя бы Попова, в приступе он убил человека. Вы хотите, чтобы такой человек сбежал? «Попов убил? Убил человека! Нет! Он не мог! Когда я его спросил о причине его здесь пребывания, он сменил тему, но он не мог. Не мог...» — Убил? — переспросил я. — Да, — спокойно ответил Стас, возвращаясь к еде — Не совладав со своими эмоциями, он убил своего лучшего друга. «Своего лучшего друга». — …своего товарища. Антон, не доверяйте россказням больных, некоторые из них искусные манипуляторы. Некоторые готовы говорить всё что угодно, лишь бы вкрасться в доверие. Я сидел пришибленный к стулу, с каждой секундой всё больше и больше покрываясь краской. Меня то и дело окатывали холодной водой, холодной водой правды, истины. «Всё общение, все его чёртовы «искренние эмоции» — всего лишь актёрская игра?! Он играл мной, моими чувствами, пытаясь достичь своих целей. Антон, ты наивный дурак!» Следующее я слышал, будто находясь под водой. Меня убили и выбросили в реку. — У некоторых пациентов выявлена агорафобия, им прогулки противопоказаны. У некоторых — антропофобия, тоже серьёзная проблема. Прогулка — сложное дело. «Поверил... Жалко ему стало. Жалко у пчёлки. А это была просто манипуляция», — отчитывал я сам себя. — Я удовлетворил ваш интерес? — спросил Стас, прерывая мой внутренний диалог. — Да, благодарю, — тихо ответил я. «Тош, какой же ты доверчивый дурак. Тебе наплели грустную историю, а ты поверил. Но зато ты выяснил истинную сущность человека и теперь не будешь плясать под его дудку». Возвращаясь в зал, я не хотел видеть Арсения, а он уже сидел на моём месте и ждал. Увидев меня, Попов по обыкновению улыбнулся, однако, увидев мой недовольный вид, он испуганно спросил: — Что случилось? «Правда! Случилась правда!» — Ничего, — сухо ответил я, — встань, пожалуйста, мне нужно играть. Прекрасно отыгрывая непонимание, Арсений встаёт. «Действительно, актёр». — Я что-то сделал? —Сядь на диван и не мешай, — не давая больше ничего сказать, я приступил к игре. Внутри кипел гнев и обида, из-за чего моя музыка начинала приобретать всё более агрессивный характер. Я игнорировал взгляд Попова, который теперь просто не отводил глаз от меня. Но нет! Я боялся взглянуть на него, боялся, что мне опять станет его жалко, а этого допускать нельзя.

***

— Ты уже освободилась? — спросил я. — Не совсем, — улыбаясь, сказала Ира, — последние процедуры проведены, но надо зайти к Станиславу Владимировичу. А потом все. Ты еще долго? — Нет, — сказал я, глядя в тетрадь с нотами. — Ты придумала, куда пойдем? — Погуляем, а потом решим, что дальше, — сказала Ира, коварно улыбнувшись. Договорившись о том, что встретимся в холле, Ирина чмокнула меня в щеку и удалилась, а я не спеша начал собираться. — У вас очередное свидание? — спросил Арсений, подойдя ко мне. — Это не твое дело, — холодно ответил я, запирая крышку пианино и пряча ключ за шиворот свитера. — Ты можешь объяснить, что произошло? Ничего не отвечая, я двинулся к двери. — Антон, что происходит? — спросил Арсений, идя за мной. — Ты четвертый день дуешься. «Происходит то, что я больше не играю по твоим правилам!» — Хорошего свидания, со своей шпротой! — выкрикнул Арсений. Никак не прореагировав и ничего не ответив, я вышел.

***

Я разучивал военный марш, заданный в консерватории, когда двери зала распахнулись и вошёл Шеминов, гордо подняв голову, словно главнокомандующий. Он двинулся в нашу сторону, изредка кивая в знак приветствия. С появлением Стаса в помещении Арсений опасливо вжался в диван, будто пытаясь в нём раствориться. Желая услышать хоть что-то, я плавно перешёл на более тихую и спокойную музыку. — Арсений, вот и ты! — улыбаясь, сказал Шеминов. — Идём, у тебя появились дополнительные вечерние процедуры. — Какие? — опасливо поинтересовался Арсений. — Дополнительные, Сень, дополнительные. Арсения всего передернуло то ли от его слов, то ли от того, что Шеминов взял его за руку. А может, и от того, и от другого. — Не надо... — на голубых глазах выступили слёзы. — Пожалуйста... — Сень, что значит не надо? — пару раз щёлкнув пальцами, Шеминов подозвал санитара. — Профилактические процедуры ещё никому никогда не мешали. Вставай. Подошедший бугай-санитар, грубо взяв за плечо Попова, попытался поднять его из кресла, но тот, мотая головой и держась руками изо всех сил за подлокотники, сопротивлялся. — Сеня! — строго сказал Шеминов, хватая Арсения за вторую руку и всё же поднимая его.

***

Вернулся Арсений в зал общего пребывания только на следующий день, и то ближе к ужину. Горько посмотрев на меня, он пошёл к креслу, подволакивая ногу. «Какой актёр. Какая игра». Плюхнувшись в кресло, Арсений снял левый тапок. Увидев его ногу, меня пронзила острая боль вины и жалости. Хромота была неподдельная, сустав голеностопа был иссиня-чёрный и опухший. «Что вчера случилось?» Чувствуя, что за ним наблюдают, Арсений взглянул на меня своими огромными глазами, смотря в которые хотелось начхать на все предостережения и броситься к Попову, чтобы обнять, но вместо этого, скрепя сердцем, я отвернулся. «Манипуляция». Однако я непроизвольно начал наблюдать за ничего не подозревающим Арсением. За два часа моей игры он так никуда и не ушёл и лишь однажды завозился, выуживая из подушек какую-то книжку, которую даже не открыл, а лишь прижал к сердцу. «Как он мог кого-то убить? Может, это было случайно?» Ближе к ужину в зал вошла Ира, оглянувшись по сторонам, она направилась ко мне и села рядом. Арсений, горестно взглянув на эту картину, отвернулся, скривя нос. — Привет, — радостно сказала Ира. — Привет, — улыбаясь, сказал я. — Ненавижу рыбу, — громко сказал Арсений, не вставая с кресла. Оборачиваясь, я вижу злые глаза Попова. — Что? — переспрашиваю я. — Ненавижу рыбу я, — повторяет Арсений. — Причём здесь рыба? — Притом, — зло произносит Попов. —Тебя ждёт пианино, а потом рыба. Шпрота. «Что за бред? Арсений, что ты несёшь?» — Как дела? — спросил я Иру, переводя тему. — Хорошо, — улыбаясь, сказала Ира. — Зайти вот решила за тобой перед ужином. Давно тебя не видела, с утра. — Ирина улыбнулась еще шире, — Как ты поживаешь? — Нормально, — вру я, косясь в сторону Попова.

***

Спустя пару дней, Арсений окончательно перестал ловить мой взгляд. С одной стороны, я испытал облегчение, а с другой — чувство вины, так как даже не объяснился перед ним за резкую смену настроения. Наблюдая за таким грустным Арсением, я испытывал жгучее чувство сожаления о не получавшейся дружбе. — Арсений, дай книгу, — потребовал Стас. Шеминов сегодня целый вечер общался с пациентами. — Какую? — сильнее сжимаясь в кресле и обнимая колени, спросил Попов. — С которой ты не расстаёшься уже который день. — Нет, никакой книги, — упрямо сказал Попов. — Хорошо, встань тогда. — У нас уже был осмотр сегодня. — Я знаю, что был. Я его и проводил, но сейчас я прошу тебя встать. Арсений отрицательно закачал головой. Громко вздохнув, стоявший рядом санитар не выдержал и резким движением вытянул его из кресла. Книга упала, раскрывшись как раз на той странице, где был заложен кленовый лист, который я подарил Арсению. — Что это? — спросил Стас. — Сеня? — Ничего, — нацепив маску безразличия, сказал Арсений. — Откуда это? — строго спросил Стас, поднимая кленовый листик. — Неважно. — Откуда? — Нашёл. — Где? — Неваж... — Станислав Владимирович, это я ему дал, — не выдержав, сказал я. — Ты? — недоверчиво спросил Стас. — Антон, мы же говорили по этому поводу. Это же запрещено! — Я знаю, но... — А я думаю, почему Сенька такой грустный последнее время, — перебивает меня Стас, не давая мне договорить. — Ничего не ел. Антон, не зря существуют правила. Впредь, чтобы такого больше не было! Иначе придётся сделать тебе выговор и оштрафовать за препятствование терапии. Презрительно взглянув на меня, Стас смял лист в руке, и крошка посыпалась красно-жёлтым пеплом на пол. По щеке Арсения покатилась слеза. — На процедуры его, — приказал Шеминов санитару. — А ты продолжай играть, рабочий день не окончен.

***

В следующие пару дней Арсения не было в зале общего пребывания. Зная, каким он обычно возвращался после «процедур», я боялся увидеть его. После всего, что он мне рассказывал, после всего, что я видел своими глазами, я боялся за жизнь Арсения. «Да, он мне врал, возможно, но это я виноват в том, что его наказали. Это я принёс этот чёртов лист». На четвертый день я безумно обрадовался, когда, войдя в зал, обнаружил на диване Попова, рядом с ним сидел Дима и о чём-то очень тихо говорил. Чем ближе я подходил, тем сильнее нарастала тревожность. — Арсений, ты же понимаешь, что если так и продолжишь ничего не есть, то вынудишь меня прибегнуть к принудительному кормлению. Через трубки, — печально, но твёрдо сказал Дима. Бледный, сгорбившийся Арсений безучастно смотрел на свои худые длинные пальцы, свободно вращая фамильную печатку и полностью игнорируя весь окружающий мир. Сердце сжало в железные тиски. — Антон, ты уже пришёл, — сказал Дима, протягивая руку для приветствия, вставая и непроизвольно преграждая путь к Арсению. — Да, — сказал я, пожимая руку, — что случилось? — Честно? Не знаю, — ответил Позов, отходя в сторону. — За всё время моей работы я всегда замечал за Арсением неимоверную тягу к жизни, он всегда боролся с системой, с ситуацией, а тут полная апатия и нежелание жить. «Нежелание жить» — Он пытался совершить...? — Нет, — понимая, о чём я спрашиваю, ответил Позов, — пока нет. Он отказывается от еды. Сначала думали, что это бойкот, но, похоже, не то. Он ничего не просит, молчит, а голодовка перевалилась уже за неделю. Если не одумается, придётся прибегнуть к зонду. — Зонту? — Зонду, — повторил Позов, поправляя меня. — И? Человек не ел неделю, надо его накормить, — забеспокоился я. — Или это болючая процедура? — Антон, ты плохо себе представляешь такой способ питания и все его минусы. Не скажу, что оно прям болючее, скорее неприятное, но дело не в этом, а в том, что если что-то происходит, нарушая чью-то волю, это зачастую не венчается успехом. Питание через трубки противоестественно. Очень легко поймать какую-то инфекцию, а на фоне длительного голодания и, — Дима замялся, — и другого, иммунитет у Арсения пониженный, и инфекция привяжется очень легко. А по моему опыту, лечить такое сложно. Многие умирают. — Умирают, — испуганно повторил я. — А ты уверен, что он не играет, не манипулирует? — Далеко как-то заходит игра. Зонд — это вещь неприятная, — намеренно громче сказал Дима, оборачиваясь в сторону Попова, и потом уже продолжил тише, — К тому же за всё время я не замечал за ним каких-то манипуляций, изворотливость да, но не манипуляцию. Похлопав меня по плечу, Позов пошёл по своим делам, а я к Арсению, вид у него был, действительно, ужасный. Худое, серое, осунувшееся лицо, огромные мешки под глазами и самое страшное для меня — пустой взгляд голубых глаз. — Арсений, — тихо позвал я. Реакции за этим не последовало, тогда я взял его за руку, она была мертвенно холодной. — Ты замёрз, — я начал оглядываться в поисках какого-нибудь пледа. — Антон, — послышался голос Стаса с балкона. — Что-то случилось? Почему не играешь? «Шеминов, ты следишь за мной?!» — Я уже иду, — сказал, накрывая Попова, в прямом смысле слова плешивым пледом. За все два часа, которые я играл, Арсений даже не обернулся. Я думал, что он оживёт, когда услышит музыку, но нет, фигура на диване так и осталась неподвижно сидеть ко мне спиной. «Зачем я приволок этот долбанный кленовый лист? Он принял свою судьбу за три года, а я принёс переполох. Дав листик, я напомнил ему о прежней жизни, а когда лист отобрали, Арсению напомнили его ситуацию. Шеминов прав, нельзя давать ложных надежд, нельзя напоминать о прежней жизни. Пусть они живут мечтами о том, что выйдут отсюда, а не воспоминаниями о прошлом, иначе прошлое засасывало, и человек уже не видел будущего». Едва часы показывают пять часов вечера, время ужина, я сразу же вскакиваю к Арсению. «Своим действиями я убиваю человека, хоть и убийцу. Чем я лучше его?» — Прости меня, — говорю я, беря его за руку. — За что? — тихо спросил Арсений. Я облегчённо вздохнул. «Я существую для него». — То, что тебя наказали из-за притащенного мною листка. — Тут не за что извиняться, — твердо сказал Арсений. — Ну, тебе же плохо сейчас. Значит, есть за что. — Сам во всём виноват. — Всё равно, Арсений, прости меня. И начни, пожалуйста, кушать. — Зачем? Такой прямой вопрос на мгновение ввёл меня в ступор. — Чтобы жить, — также прямолинейно ответил я. — Зачем? — Арс, прекращай! Ты же хочешь выздороветь и отсюда уйти. — Отсюда не уходят. Отсюда уносят. Так в чём смысл продлевать жизнь? — на меня уставились огромные голубые глаза, ожидая ответ. Скрипнули двери. Я обернулся, боясь увидеть Стаса, но вошла Ира. — Тебя ждут, — тихо сказал Арсений. Я хотел сказать, что это не так, но девушка, действительно, зашла за мной. — Поужинай, пожалуйста, — сказал я, уходя.

***

— Дим, — крикнул я, завидев издали низенького врача. Позов вздрогнув, остановился и обернулся. — Антон, ты чего орёшь на всю больницу? — Дим, ты же врач! Скажи, сделай что-нибудь, — начал я сразу с дела. — Сделать с чем? — непонимающе спросил Позов. — С Арсением. Изо дня в день он угасал всё сильнее и сильнее. Лицо становилось всё белее, а синяки под глазами всё чернее, с недавнего момента появился ещё непонятно откуда взявшийся кашель, но Арсений упорно отказывался есть, отдавая свою порцию рядом сидящему. Врачи бездействовали. — Я врач, а не кудесник. Его могут заставить есть, но это ничего не решит и не изменит. Дело в голове, если он принял решение, что не хочет жить, я не смогу ему помочь, как бы ни хотел. — Ты сдаёшься? — иду я ва-банк. — Я бессилен здесь. Мысли в панике роились, придумывая, что сказать, что сделать, чтобы хоть как-то изменить ситуацию. «Нельзя просто опустить руки, только не с Арсением. Он самый живой человек из всех, кого я встречал. Он хочет жить, ему просто надо напомнить про это». — Тогда... тогда... Дима смотрел на меня, словно родитель на лепечущего ребёнка: вроде и говорит, а вроде и смысла в предложениях нет, но как родитель ты обязан сделать серьёзное лицо и слушать. — Устрой мне с ним встречу!— вдруг выдаю я. — Что? — непонимающе спросил Позов. — Ты и так его видишь каждый день с трёх до восьми. — Нет, мне нужно один на один. Я хочу с ним поговорить, но в общем зале нет возможности. Стас коршуном сидит у себя в гнезде и наблюдает, я не могу с ним говорить больше пяти минут. — Я не могу такое устроить, — возмутился Дима. — Дим, ну, пожалуйста, — твёрдо сказал я. — Нет. — Дима! — Хорошо, предположим, я соглашусь, но что ты будешь делать? — Я не знаю. Придумаю что-нибудь. — Супер, Антон, — саркастически сказал Позов. — А если что-то случится? — Ты думаешь, он может на меня напасть? «Убил лучшего друга», — звучит голос Стаса. — На тебя? Нет. С чего вдруг ему нападать? — Ну, я не его лучший друг, но всё же. Дима непонимающе уставился на меня, требуя пояснить. — Ну, он же здесь из-за того, что убил своего лучшего друга, — пояснил я. — Убил? — недоверчиво повторил Позов, — Попов? Арсений? — Да, — неуверенно сказал я. — А почему тебя это так удивляет? — Откуда у тебя такая информация? — Шеминов сказал. — Арсений обвинён, но доказательств того, что он убил, никаких нет. Убийство не доказано. Притом то, как он переживал утрату, я бы не сказал, что он убийца. Я пришёл на эту работу через полгода после того, как назначили принудительное лечение здесь, и через полгода он всё ещё был в трауре. И вообще, насколько я помню, дело там какое-то мутное. «Арсений может быть невиновен», — с облегчением понял я. — Тогда точно ничего не случится! — радостно заявил я. — У него ведь нет никаких аллергий? — Нет. Антон, что ты придумал? — строго спросил Дима. — План, — радостно заявил я.

***

Сидеть в пустом медицинском кабинете было жутко. Белый, кое-где потрескавшийся кафель, отсутствие окна, множество различной металлической утвари, куча различных баночек и скляночек, серые застиранные простыни создавали жуткое чувство дискомфорта. Хотелось бежать отсюда как можно быстрее, пока надо мной, подобно крысе, не начали эксперименты. Скрипнула дверца, в кабинет вошли Дима и Арсений. Я спрыгнул с кушетки, отчего та издала жалобный стон. — Полчаса, — сказал Дима, выходя. Арсений смотрел на меня непонимающим взглядом. В его тусклых и грустных глазах, когда-то полных жизни, читалась усталость. Впалые щёки и потрескавшиеся губы делали его похожим на живой скелет, а выпирающая ключица, видневшаяся из-под сползающей рубашки, лишь усиливала это впечатление. «До чего же ты себя довёл?» — Зачем я здесь? — спросил Арсений. Ничего не говоря, я взял его за холодную руку и подвёл к кушетке. Он шёл за мной, не сопротивляясь. Я вёл его, как призрака — настолько он был лёгок, а шаги его беззвучны. — Сядь и закрой глаза, пожалуйста, — сказал я. — Зачем? — Арсений, пожалуйста, — твёрдо сказал я. Арсений сел, но глаза не закрыл. — Ладно, портишь сюрприз, но твоё дело. — Я протянул ему маленькую коробочку, которую достал из кармана. — Это тебе. — Не надо мне ничего. Сказав это, Арсений дёрнулся, намереваясь сбежать, но я поймал его за руку и ужаснулся реальной худобе Попова, когда мои пальцы практически образовали браслет на его плече. — Нет, — сказал я, удерживая Попова, — открой, пожалуйста. — Нет, — с опаской сказал Попов. Он смотрел на эту коробку, словно кот на грозящий ему тапок. Я понял, что дело с сюрпризом гиблое, и сам открыл сюрприз. — Это тебе. Сладким вас здесь не балуют, так что возьми, пожалуйста. В коробочке лежал небольшой кусочек пастилы. — Я не хочу. — Арсений, пожалуйста. — Зачем? «Что же ты такой упёртый?!» — Чтобы жить! — чуть ли не крича, сказал я. — Зачем? Хотелось выть от моей никчёмности: на каждое слово приходится слово Арсения. И эти слова совершенно неправильные, от его слов самому становится плохо. — Что значит, зачем жить? Чтобы быть в этом мире! — А зачем я этому миру, Антон? Зачем, если всё бессмысленно? — устало спросил Арсений. — Что мешает выдумать какой-нибудь смысл? — Зачем? Чтобы продлевать своё жалкое существование? — Не жалкое, Арс, совсем не жалкое, я уверен, ты достойный человек и… — Ты меня не знаешь, — со слезами на глазах проговорил Арсений, перебивая меня. — Я знаю достаточно! — заявил я. «Я хочу тебе верить и твоим словам». — Ты выйдешь отсюда, и всё будет хорошо, тебе просто надо подождать. — Отсюда не выходят, — сказал Попов. — Ты выйдешь! — Нет, — твёрдо сказал Арсений, — я хочу, чтобы всё закончилось. Я устал так жить, устал изо дня в день проживать одно и то же, настраивать себя на позитив, когда его просто нет. Пусть я уйду, как кленовый лист, засохну и превращусь в свободную пыль. Не хочу быть заложенным в старой книжке, хочу покинуть её, быть свободным. В моём случае свобода — это смерть. — Не говори так! — по моим щекам потекли слёзы. — Я не могу смотреть, как ты себя убиваешь. Ты мой друг, ты мне дорог. Прости меня за то, что не общался с тобой последнее время, прости меня за то, что ничего не объяснил. Прости. Арсений опустил голову, не желая на меня смотреть, тогда я, опустившись на корточки и положив руки на колени Арсения, посмотрел на него снизу вверх. — Ради меня, хоть кусочек, — молил я. — Пожалуйста. Я уставился на него глазами, полными мольбы и слёз, он же смотрел на меня точно таким же взглядом, с одним отличием. В моих глазах читалось «съешь, пожалуйста», а в его — «не заставляй меня, пожалуйста». Я был готов на всё, лишь бы этот человек начал есть и жить.