Безумец моего сердца

Прошло две недели с того момента, как я познакомился с Арсением, и уже как неделю я понимал, что он стал моим другом. Мы говорили с ним совсем немного: пять минут до игры и пять после, но этого вполне хватило, чтобы узнать друг друга получше. Он рассказал мне о себе: что родился в Омске, что у него была сестра, что, будучи ребёнком, он грезил об актёрстве, но по стечению обстоятельств был вынужден стать экономистом, что перед тем, как попасть в психушку, собирался переехать в Санкт-Петербург. Я в свою очередь рассказывал о себе. — Сен… — Нет, — прервал Попов. — Что нет? — непонимающе спросил я, вытаскивая ключ от крышки пианино из-за шиворота. — Не называй меня так. — Как? Сеней? Но ты же… — Да, но не называй меня так. Я ненавижу это сокращение, — сказал Арсений, морщась. — Называя меня так, я почему-то начинаю подозревать какой-то подвох. Всегда, когда Стас говорит «Сеня» — жди подвоха. В голове всплыли воспоминания о недавнем казусе Арсения, когда он оборонялся цветком, а Стас, назвав его сокращённое имя, спровоцировал приступ. — Хорошо, — согласился я. — Можно вопрос? — Конечно, — уверенно сказал Арсений. Сидя на стуле прямо перед фортепьяно, он был моим персональным слушателем и поклонником, внимательно следившим за каждым моим движением пальцев по клавишам. Арсений каждый раз спрашивал, кого я играю на сей раз, я с усердием разучивал для него новые композиции. Я утратил чувство страха рядом с ним окончательно. — Почему Граф? Арсений засмеялся. — Что? — непонимающе, спросил я. — Стас? — хитро поинтересовался Арсений. — Да. — Ясно, — вздохнул Арсений. — Видишь ли… Попов протянул левую руку тыльной стороной ко мне. На безымянном пальце красовалось серебряное кольцо. — Эта печатка моего прадеда. Он был самым настоящим графом с усадьбой, с крепостными, — говорил Арсений, разглядывая печатку. — А сейчас есть только это. Обычно здесь отнимают кольца, боясь, что пациенты проглотят их или ещё что, но некоторым бывают разрешают оставить, зачастую это обручальные кольца. Но у меня это фамильное, вот Шеминов и глумится. Я граф пустого места. Граф своего воображения, — Арсений грустно усмехнулся. — У меня пытались отобрать кольцо, но я оказал сопротивление, и мне его оставили. Радостно подытожил Попов. — Как оказал сопротивление? — настороженно спросил я. — По морде дал санитару. — И тебе разрешили оставить кольцо? — Мне сначала вдарили, конечно, вот. — Арсений улыбнулся и указал пальцем на скол в верхнем резце. — Немного зуб отшиб. Кстати, совет, если окажешься в подобных местах, никогда не кусайся, тут за это могут выдрать все зубы. «Если окажусь...» — Сеня. Я вздрогнул от голоса Стаса поблизости. Обычно, когда я забалтывался, Шеминов окликал меня с балкона. Он был против нашей дружбы с Арсением и однажды в столовой практически прямо это сказал: — Я, конечно, рад, что общение с пациентами тебя не отягощает, но ты музыкант, а не врач. И тебе платят за игру на пианино, а не за общение. Не забывай, Антон. И сейчас, услышав его в зале общего пребывания, я насторожился. Шеминов положил руку на плечо Арсения, тот заметно напрягся. — Доброе утро, Антон, — поздоровался Стас, нацепив дежурную улыбку. — Пойдём, Сеня, у тебя процедуры. При слове «Сеня» Арсения передернуло. — Какие? — спросил Арсений. — Антон, начинай игру, уже три, — приказным тоном сказал Шеминов. Дождавшись, пока я не заиграю, Стас не продолжил диалог с больным, и как только я заиграл, разговор был продолжен, однако музыка заглушала слова, и единственное, что оставалось, это смотреть и читать по губам. Арсений быстро метнул на меня взгляд в ответ на последние слова Стаса и обречённо встал. Стас был хищником, загнавшим жертву в угол, и, несмотря на то что Попов был выше, сейчас он казался маленьким и жалким. Увидил я его только на следующий день и то после ужина. Он сидел на банкетке перед пианино полностью погруженный в свои мысли. Подойдя ближе, я заметил, что он раскручивает игральную фишку на полированной поверхности. Костяшки пальцев были разбиты. — Арс. Руки вздрогнули, и фишка покатилась по полу, на что Арсений не обратил никакого внимания. — Извини, — не поднимая головы и не глядя на меня, прошептал он, уже намереваясь уйти. Я схватил его за запястье. Через подушечки своих пальцев я чувствовал бешено клокочущий пульс Арсения, который никак не сочетался с его спокойным и холодным голосом. — Что происходит? Арсений, что случилось? — Ничего. Арсений попытался выдернуть руку, но я сжал сильнее, не позволяя этого сделать. — Арс, — максимально строго сказал я, — посмотри на меня. — Тебе пора играть, Стас... «Почему он ходит вокруг да около? Что случилось?» — Неважно. Что случилось?! — Антон. Вспомни солнышко, вот и лучик — сверху слышится голос Стаса. Арсений мгновенно выдергивает руку. — Всё хорошо? Сеня тебе мешает? — Нет, нет, — говорю я, с ненавистью глядя на Стаса, — всё хорошо. Я просто интересовался его самочувствием. Уже сажусь за игру. Подняв укатившуюся монету, Арсений сел на диван, а не на стул рядом со мной, как прежде. «Что случилось? Что я сделал? Почему Арсений даже глядеть на меня не хочет?» Проходит час, я пристально слежу за Арсением, разрываясь в сомнениях, пока он все так же неподвижно сидит в своем новом «любимом» месте, и, если бы не редкие перешептывания с Клавдией, я бы подумал, что он спит. «Бесит! Ровно в восемь, когда закончится рабочий день, Арсений от меня точно не отвертится, а Стас не упрекнет в отлынивании от работы». Около восьми, Шеминов, убедившись, что я собираюсь, дает указания некоторым служащим и, прощаясь, уходит. И как только дверь за Шеминовым закрывается, я беру стул и ставлю его прямо перед Поповым. Не сразу поняв, что произошло, Арсений теряет осторожность и поднимает голову, встречаясь со мной красными воспаленными глазами. — Что случилось? И не смей говорить, что ничего, — опережаю я его ответ. — Что с твоими глазами? — Ничего. Просто побочный эффект от лечения. — Что за лечение, посредством насилия? Я не слепой, у тебя синяки на запястьях и шее. Где ты был сутки? Арсений максимально вжимается в рубашку, скрывая синяки. — На процедурах. — Что за процедуры такие, которые… — Такие, — не выдерживает Арсений, — не забывай, я псих, и лечение у меня соответствующее! С ремнями, видеопленкой и рвотой! — Как это связано? — Не важно, — зло говорит Арсений, — тебе неважно. Каждое слово отзывается болью, но последнее особенно: «тебе неважно». — А ты объясни! — не унимаюсь я, — И вообще, что сегодня с тобой? Почему ты отсел, почему даже не глядишь на меня? — Что я могу объяснить свободному человеку? Человеку, который каждый день гуляет по улице, ощущает ветер и солнце на своей коже? Что объяснить прикованному к стулу психу, со спицами в глазах и тазом с собственной рвотой в ногах? Я больной, и тебе лучше со мной не общаться.

***

На следующий день я решаю пропустить последнюю пару в консерватории, чтобы успеть поговорить с Арсением до работы. Всю ночь он и его слова никак не выходили у из головы. «Да, он обидел меня, но если вдуматься в его слова, это я над ним насмехался. К тому же он был уставшим, а я к нему полез. В какой-то степени я его спровоцировал». Арсений, как и вчера, сидел за фортепьяно, но сегодня он сразу меня заметил и поспешил уйти к дивану. Я сразу направился к нему. — Ты можешь мне объяснить? — не здороваясь, выпаливаю я. — Ты не обязан, но можешь объяснить, как минимум, потому что ты мой друг. На меня уставляются неверящие голубые глаза. — Я был не прав, что полез туда, куда не следует, расспрашивая тебя о всяком. И возможно, я напрашиваюсь тебе в друзья. Знай, мне не важно, что ты пациент психиатрической лечебницы, — сделав вздох, добавляю. — Ты можешь поделиться со мной своими проблемами, потому что ты мой друг. Уставившись в влажные глаза Арсения, я пытался отдышаться. — Ты хочешь быть моим другом? — недоверчиво произносит Попов. — Да, — не задумываясь произношу я. Арсений расплывается в улыбке и намеревается встать, но в последний момент передумывает. — Спасибо. И тут уже я расплываюсь в улыбке, тепло разливается по груди от этого искреннего и чистого «Спасибо».

***

— Ты сегодня как-то поздно, — сказал Арсений, освобождая банкетку. — Да, нас задержали сегодня, и к тому же... Я замолкаю от действий Арсения, который завороженно смотрел мне на голову. Протянув руку, он касается моих волос, отчего по спине пробегает свора мурашек, а пульс резко учащается. — Что ты делаешь? — растерянно спрашиваю я. — Снег, — прошептал Арсений, и в ту же секунду, опомнившись, отдёрнул руку. — Извини. — Ничего, — потерянно говорю я, мне вдруг стало обидно, что отняли руку от волос. — Сейчас зима? — виновато спрашивает Арсений. — Нет, ноябрь. — Ноябрь... — отрешённо повторил Попов, разворачиваясь и садясь на диван. — Да, ты что, не знал, какой сейчас месяц? — спросил я, не понимая ни его вопроса, ни его реакции на мой ответ. Арсений замотал головой из стороны в сторону. — Что ты? Я не знаю, сколько сейчас времени. — он указал на часы на стене, которые застряли на одной отметке. — Не говоря уже про месяц, сезон и год. — У вас нет календаря? Арсений опять замотал головой. — Нет часов, календаря, прогулок, шнурков, — он указал на тапочки на ногах, — нет ремней, ножей, вилок и много другого, — грустно сказал Арсений. «Прогулок... Вот что он имел в виду, когда пару дней назад говорил про свободу, ветер и солнце. Я думал, что он преукрашивает». — Прогулок? — переспросил я. — Вас не выпускают на улицу? Арсений снова помотал головой. — Нет. — Даже на пять минут? Просто хотя бы ощутить свежий воздух, а не этот… «Запах плесени, старости и безнадёжности». — Нет. Ты сейчас, в прямом смысле этого слова, свежий воздух. Ты всегда пахнешь жизнью. Свежим воздухом, одеколоном, иногда какой-то едой, но всегда сигаретным дымом. Антон, я не видел мир за пределами стен больницы очень давно, поэтому я так отреагировал на снег в твоих волосах. Здесь ты будто в консервной банке. Ни солнца, ни луны, ни ветра. Здесь одни и те же стены, обстановка, люди — ничего не меняется, и каждый день точная копия предыдущего. Подъем. Проверка комнат. Завтрак. Работа либо в прачечной, либо на кухне. Общий зал досуга, где окна заколочены и окружающего мира не видно, где нечем заняться, пара книг, шахматы, карты, где половины фигур и карт нет. Есть сигареты, кстати, — сказал Арсений театрально улыбнувшись, — но нет зажигалок. Прикольно, да? Хоть нюхай, хоть жри, но не кури. «Столько ограничений, будто тюрьма». — И давно ты так живешь? — чуть ли не со слезами на глазах спросил я. — Не знаю, точно больше года. Мир остановился, когда меня здесь закрыли. В тысяча девятьсот сорок шестом году. «Три года — в этом ужасе». — Поиграй, пожалуйста, — сказал он, прекращая разговор. Я боролся с желанием сказать, какой сейчас год, но понял, что Арсений не хочет этого знать, видимо, опасаясь цифр.

***

Все последующее время — вечер, всю ночь, и утро, и день — я думал об Арсении. О том, каково так жить два года, когда вроде живёшь, дышишь, пьёшь, спишь, но всё с такими ограничениями, что больше это можно назвать существованием. «Как он ещё сохранил рассудок? Не потерял этого живого блеска в глазах?» Войдя в зал, я сразу же начал искать глазами Арсения. Он стоял у окна. — Привет, — сказал я, подойдя ближе. Он обернулся и устало улыбнулся. — Привет. Извини за вчерашние откровения. Не надо было… Под голубыми глазами образовались мешки — видимо, он тоже не спал. — Нет, не извиняйся. Я тебе кое-что принёс. — Я полез в портфель и, вытащив нотную книгу, извлёк оттуда кленовый лист. — Это тебе. «Как маленький пустяк так может обрадовать и преобразить человека?» Казалось, сейчас передо мной стоит самый счастливый человек на планете. В старой изношенной одежде, в обуви без шнурков, с кучей ограничений он был счастлив, словно выиграл в лотерею. Глаза Арсения наполнились слезами, он потянулся к листку дрожащими руками, боясь к нему прикоснуться, будто он мог растаять, словно сахар в чаю. — Бери, — нежно сказал я, — я понимаю, что это всего лишь лист дерева. Но мне очень хотелось его принести после твоего вчерашнего рассказа. Мне показалось, ты будешь рад этой маленькой... — Частичке свободы. Внезапный вихрь по имени Арсений чуть не сбивает меня с ног. — Спасибо, — сказал Арсений, крепко обнимая меня за шею. Не задумываясь ни на секунду, я обнял его в ответ и удивился, под одеждой чувствовались выпирающие ребра. Я испугался сделать ему больно, ведь сейчас он мой хрупкий кленовый листочек.