Горе ото сна

В зеркале отображается лохматое чучело, взъерошенное и потрепанное. Ох, поглядите-ка, кажется это Кенма. Растрепанный и счастливый. В растянутой футболке, от которой веет ароматом лавандового стирального порошка и дешевеньким гелем для душа Old Spice. Козуме не пользуется ни первым, ни вторым. Так чья же это футболка..? На запястьях пестрые резиновые браслетики с глупыми надписями. Надписи эти выглядят несколько…незаконченно? Видимо они парные. “Please, be patient, I have autism” — гласит одно ярко-фиолетовое недоразумение на чужой… Нет. На такой родной-родной-родной руке. “Ma bitch got autism” — гласит второе на собственной. Ну, никто и не сомневался. По всей видимости он в коридоре, огромном коридоре, который пришлось заставить мебелью, чтобы не было сильного эха. Низкий диван, обитый золотистой тканью с узорами, перед ним — журнальный столик, на котором лежит ваза с фруктами и куча ярких фенечек. По бокам — два кресла. Вся комната залита солнечным светом. Желто-оранжевое безумие. Солнце, словно прощаясь, дарит комнате свои последние лучики. Козуме чувствует чье-то дыхание на своей шее. Ему щекотно, но в то же время до безумия приятно. Он поворачивает голову навстречу тому, чей подбородок устроился на его плече, а руки — на талии. Этот самый «Кто-то», не выпуская его из объятий, поднимает голову, заставляя взгляд Кенмы врезаться в родинку на шее, а затем — в профиль лица. Черные, как уголь, волосы. Такие же взъерошенные, как и у него самого, только еще хуже. Полный бардак. Хаос. Ими будто полы мыли... Бога ради, дайте бедняге расческу. Ровный нос, длиннющие ресницы. Слегка припухлые красные губы будто искусаны, но не владельцем. Кем-то другим. Кособокая, довольная и до одури слащавая лыба. При виде нее любая сладкоежка упадет в обморок по причине неконтролируемого увеличения глюкозы в крови. Блядский прищур, низкий голос с легкой хрипотцой. Их лица так близко, что можно услышать то, как соприкасаются верхние и нижние ресницы при моргании. Кенма разглядывает его, пристально вглядывается в каждую мелкую морщинку. Изучает, словно под микроскопом. Какой же ты, сука, краси… — О, давай еще эту, — «Кто-то» прерывает поток мыслей и берет его руку в свою, одевая на нее кислотно желтую фенечку с вышитой на ней надписью “I love emo boys”. — С каких это пор ты стал эмо? — Котенок, во-первых, я всегда им был, — безымянный парень демонстративно поправляет свою челку,— а во-вторых, тебе еще многое предстоит обо мне узнать, — он подмигивает, и жест этот должен выглядеть по сути пошло, но выходит как-то иначе. Так, словно Кенма видит его каждый день, и ему уже не хочется кривиться при виде этой недо-сексуальной-катастрофы. Поэтому он просто щелкает ему по носу, звонко смеясь.

***

— Да блять, — Козуме бурчит себе под нос, утыкаясь лицом в подушку. Просыпаться под “Dirty Diana”, играющей с нижнего этажа, кажется ему пыткой. Буквально за прошедшие пять секунд щёки начинает печь, а наволочка становится слегка влажной от редких слёз. Нет, он плачет не из-за песни, играющей на весь дом. Вообще-то он не имеет ничего против Майкла Джексона. Но не в половине восьмого, сука, утра. В горле ком, осветленные кончики волос липнут к губам, лезут в рот. Кенма превращается в одно сплошное пятно, размазанное по подушке. Тупо сопливое месиво. И ему больно. Больно от безвыходности и жалости к самому себе. Это отвратительное чувство. В груди все режет, царапает, скребется когтями о легкие, превращая органы в кровавую кашу. Такую ни одна уборщица протирать не согласится, ни один пользователь даркнета не купит. И ведь не жаль даже, ибо добро не пропадает. Тот, кто стал главным героем его снов, не знает о его существовании. Не знает, что в голове какого-то мелкого задрота крутится его образ на протяжении целого, мать его, года. Мелкий задрот и сам не уверен, существует ли на свете катастрофически уебищная прическа, вызванная взрывом на макаронной фабрике, существует ли шея с родинкой на пять сантиметров ниже мочки уха, существует ли… То, что Кенма подрывается с кровати как бешеный, не было предусмотрено им. Это выходит резко и машинально. В голове абсолютно пусто, мозг не посылает никаких команд его конечностям, он сейчас в спящем режиме. Все мысли отмыслены, все тревоги оттревожены. Он не управляет своим телом. Его тело не принадлежит ему. Оно чужое и неизученное. Просто мешок из кожи и костей, хоть сейчас выбрасывай, все равно никому не всрался. Он ненавидит свои руки и живот, он ненавидит свою шею. Ему противно тело, которое никогда не знало прикосновений того юноши, с коим рядом находиться так тепло. В прочем, это не важно. Он вернётся к сладкой ненависти чуть позже, сейчас не до этого, сейчас —бессмысленно. Смысл есть лишь в простом карандаше, припаянном к его пальцам и тетрадке по органической химии с котятами на обложке. Козуме вспоминает статью, на которую недавно наткнулся на просторах интернета: «Фотороботы приступников и их реальные фотографии. Как их создают и кто этим занимается?» — вещал заголовок. Этим занимаются сотрудники экспертно-криминалистического отдела. Для составления фоторобота необходимо допросить жертву, чтобы та описала максимально подробно внешность преступника. Мужчина в форме с орденом на груди и в полицейской кепке поселяется в голове Кенмы. «Рассказывай. Расскажи о том, кто поселился в твоей голове и получил вид на жительство. Рассказывай.» Он не очень хочет говорить об этом, он вообще не хочет говорить об этом, никогда не хочет говорить об этом, никому не хочет говорить об этом, но полицейский, этот мужчина в форме, с брюшком, жидкой щетиной и отвратительным дешевым кофе в бумажном стаканчике с заправки – хочет подробностей. Он смотрит на него равнодушным и жадным взглядом. Он хочет подробностей. Он должен поймать преступника. — Вспомни во всех деталях, во что он был одет? — Голубая рубашка с белыми пальмами, рукава подвернуты в три четверти. Бежевые шорты с большими карманами. Дурацкие фенечки на руках. Слезы капают на листочек в клеточку, предвещая потоп и мешая сконцентрироваться на рисунке. — Какого цвета у него глаза? — Черные. Карандаш жадно впивается в несчастную бумагу, еще чуть-чуть и продырявит. Простой карандаш — серого цвета, насыщенный черный им не получить. — А волосы? Какой цвет? Длина? Прическа? — Черные. Ебланские такие, на гнездо похожи. Челка еще спадает направо. — Какой формы нос? — Узкий. Ровный. Кенма не художник, но он старается. Он старается вспомнить до мелочи того, от кого тошнит. Того, кого пытался забыть год и долбанных два месяца. — Уши? — Аккуратные, небольшие. И мочки всегда холодные. — Подбородок? — Выраженный. И линия челюсти тоже. Резкая, грубая линия вырисовывается на бумаге. Острая , как лезвие, смотри, не порежься. — Губы? — Припухлые, искусанные. — Язык? — Мокрый, блять. Вспомни того, кого ты хотел бы забыть навеки. Помоги нам воссоздать его образ, дай собрать его фоторобот, чтобы ты снова увидел лицо, которое никогда не хотел бы знать. — Голос дядьки полицейского заедает эхом в голове. Вспомни. Расскажи. Дай собрать образ. Нарисуй. Нам нужен фоторобот. Рисуй. Не прекращай. Кенма не художник, но он старается. Он частенько набрасывал скетчи в те моменты, когда родители отбирали игровую консоль, но потом забросил. Потом пришлось усердно учится, и на глупенькие рисунки у него не было времени. Кенма не художник, но он старается. Старается уже как час. Вырисовывает каждую морщинку и каждый волосок, пытаясь не смазать слезами четкие линии на бумаге. Но первым долгом — родинка на шее. Всегда сначала она. Кенма не художник. Он не ждёт превосходного результата. Он вообще больше ничего не ждёт. Ни появления в его жизни лица, смотрящего на него с листа тетрадки, ни чуда, ни-че-го. Кенма не художник. Он простой смертный, медленно сходящий с ума. Кенма не художник настолько, что он уже составил план сегодняшнего дня: скупить всю желтую краску в Токио и питаться исключительно ей. Может тогда он станет немного счастливее? Кенма не художник настолько, что еще чуть-чуть и отхуярит себе ухо, чтоб не слышать низкий, хрипловатый голос. А потом отхуярит второе, чтоб долбанный мужик в голубой форме наконец заткнулся. Кенма чувствует себя художником. Он смотрит на свое творение с призрением. Он ненавидит то, что сделал. Ему не нравится то, как точно ему удалось восстановить образ из сна. Ненавидит настолько, что внутри кипит, бурлит и плещется. Ебанная раскаленная лава желто-оранжевого цвета. Как пожар. Или закат, рвущийся в прихожую старого дома. Вместе с закатом рвётся листок на четыре части и выбрасывается в мусорное ведро под столом. Творец захлебывается в собственных слезах. Он тонет, утопает в грёбаном болоте — оно топкое и вязкое, из такого не выплыть, не выбраться, в таком только сдохнуть себе на милость. Глаза красные, как у тех, кто колет себе какую-то дрянь внутривенно. Чертов воздух, почему тебя так мало? Кенма нихуя не художник. Потому он и берет скотч, вытаскивает из урны четыре ошметка и склеивает их обратно. Смотрит секунды две на свое шедевральное дизайнерское решение, пытаясь сфокусировать взгляд, и закидывает в коробку из под обуви в шкафу. Прячет подальше, чтоб никогда на нее больше не натыкаться. Плевать. Глупо страдать по тому, кого ты даже не знаешь. По тому, кто даже не знает тебя. По тому, кого на самом деле и не существует. Это всего лишь плод твоего воображения. Выдумка шаловливого мозга, ему просто было скучно, а ты, дурачок, повелся. Попал в ловушку, — в капкан. Теперь только лапу отгрызай и беги, что есть силы. Три лапы — не приговор, и без одной обойдешься. Так бывает, и с этим нужно смириться. Так бывает. На это пора забить. И он действительно забивает. Забивает большой жирный хуй и собирается в школу. Сегодня экзамен, а он уже опаздывает.