Майские жуки. Разбитая дорога

      Волнение, радость, трепет, ожидание, предвкушение чего-то нового и неизведанного — разные чувства переполняют меня, кипят где-то под ребрами, волнами жара прокатываясь по всему телу. Я бегу к твоему дому, чтобы скорее поделиться с тобой ими. Я несу тебе большую новость.       Мелкие камушки шуршат под ногами, которые то и дело подворачиваются на ухабистой разбитой дороге, соединяющей наши дома. Я спотыкаюсь и падаю, но тут же поднимаюсь вновь. Улыбка не сходит с лица, и я бегу дальше, не обращая внимания на саднящие ладони и колени — вечером наверняка на них расцветут новые лиловые синяки. Ещё пять шагов, три, один, я сворачиваю в переулок и, к своему удивлению, налетаю на что-то твёрдое. Отлетаю назад, спиной падая на мелкие камни и дорожную пыль.       В ушах звенит, а в глазах стоит кромешная тьма. Я приподнимаюсь, стараясь прийти в себя, и вглядываюсь вперед — зрение медленно возвращается. Готовые сорваться грозные детские обзывательства и угрозы тут же застревают в горле — почти в такой же позе, что и я, ты сидишь на разбитой дороге, потирая пыльной ладонью ушибленный лоб. — Ну и спешка… Куда летишь, космонавт?! Срочные новости с луны? — ворчишь недовольно, но я уже слышу в твоем голосе язвительно-насмешливые нотки. Ты в хорошем настроении. Как и всегда.       — Ты не представляешь какие! — Я уже забыл о болезненном падении и думаю только о том, чтобы поскорее рассказать тебе о…       Ты протягиваешь руку, расплываясь в широкой улыбке:       — Тогда идём на базу, секретными сведениями на улице делиться опасно, — шепчешь тихо, заговорщицки оглядываясь по сторонам. — Скорее!       Я улавливаю твое настроение, тут же втягиваясь в незамысловатую игру. Ты резким движением дергаешь меня за протянутую руку и поднимаешь на ноги. И мы снова летим по разбитой дороге навстречу зеленому океану, переливающемуся кристальной росой в лучах утреннего солнца.       Туманная дымка ещё висела в воздухе, отчего наш бескрайний зелёный океан, казалось, спит, застыв в безмятежности штиля. И лишь мы, две маленькие серебристые рыбешки, омываемые росой, нарушали его покой.       Мы забрались на ствол поваленного дерева. Оно лежит здесь уже очень давно, однако ни насекомые, ни природа, ни время не смогли ничего с ним сделать. Казалось, ещё вчера оно твердо держалось крепкими корнями за землю, устремляясь куда-то ввысь, даря всем желающим прохладную тень его раскидистых ветвей. Лишь проросший на коре мох и выцарапанные надписи выдавали истинный возраст его «смерти».       Я уселся поудобнее, загнув одну ногу под себя, — от волнения я был готов в любую секунду подорваться на месте и кричать так громко, чтобы услышали все. Пальцы неосознанно отрывали мох от коры нашего «корабля».       — Ну так что ты хотел рассказать? — в твоих глазах блестел неподдельный интерес и та же взволнованность, которой я тебя заразил. Я потянул ещё несколько минут, наслаждаясь этой минутой. Но в следующее же мгновение с губ сорвалось то, что я держал в себе всю ночь, мечтая поскорее с тобой встретиться и всё рассказать:       — Мы переезжаем в другую страну! Мама говорит, что она огромная и там невероятно красиво! Еще красивее, чем здесь! — Я широким жестом обвел взволнованный порывом ветра изумрудный океан. — До нее на машине ехать целых четыре дня, а потом ещё три, чтобы добраться до города, где мы будем жить! Ты представляешь?! — Я говорил громко, позволив волнению и восторгу плескаться в моей речи, я пересказывал всё то, что рассказывала мне мама, вплетая туда свои представления о предстоящем приключении, о будущем, о прекрасной новой жизни.       Тонкие розовые облака проплывали над нами, вытягиваясь в длинные вихри, словно записывая на утреннем небе мои воздушные, легкие мечты.       Я перевел взгляд на тебя, желая продолжить свой рассказ, но мой рот так и остался полуоткрытым. Я застыл, глядя в твои синие глаза. Я готов был поклясться, что они никогда ещё не были такими темными, как в это мгновение. По спине пробежал холод — порывистый ветер нахлынул на нас сзади, и твои глаза скрылись под иссиня-черными волосами. Ты отвернулся, глядя куда-то вниз, на свои промокшие сандали. Ты не произнес ни слова, но нам и не нужны были слова, чтобы понимать друг друга. Казалось, пронизывающий до костей ветер, столь непривычный для середины лета, исходил именно от тебя. Я поёжился. Твое лицо все ещё было скрыто от меня, и я впервые не понимал, что именно мне нужно делать. В чём я виноват? Что я сказал не так?       Ты поднёс руку к лицу, смахнул чёлку назад. Вновь посмотрел на меня так же открыто и мягко, как и всегда. Я выдохнул, но в твоей улыбке было что-то, что заставило моё сердце сжаться. В голове промелькнула ужаснувшая меня мысль, которую я не решился бы произнести даже про себя. Но когда ты озвучил её вслух, к горлу подкатил горький ком:       — Значит… Мы больше не увидимся? — ты улыбнулся ещё шире, но на твоих ресницах что-то блеснуло.       — Нет, не говори так!.. Конечно, увидимся… — Голос дрогнул, ведь в это самое мгновение я сам неосознанно усомнился в истинности своих слов. Мы ведь никогда не врали друг другу. — У нас еще много времени. Мы уезжаем только через две недели. И я буду приезжать к тебе каждое лето, честно!       — Обещаешь?       — Конечно обещаю!       Я схватил твою руку, крепко сжав.       — А хочешь поехать с нами? — в наших глазах заблестели огоньки детской наивности.       — Поехать с вами в другую страну?       — Ну да. Будем с тобой жить в одной комнате, учиться в одном классе и…       — Я старше тебя на полтора года, мы не будем учиться в одном классе, — ты тихо засмеялся.       — Ну в одной школе, какая разница? Главное, что вместе!       На твоем лице вновь появилась эта горькая улыбка, и ты посмотрел в сторону своего дома.       — Не получится… Я точно не смогу поехать с вами. Никто меня не отпустит. Не говори глупостей, это пустые мечты, — и вновь в тебе проснулся тот маленький взрослый, которого я так боялся и уважал, но при этом совсем не понимал.       — Вовсе не глупости… — пробубнил я, пытаясь оправдаться, но уже и сам понял, насколько глупо было бы в это действительно верить. — Тогда я просто буду приезжать к тебе каждый год! — вновь взбодрился я.       — Обещаешь?       — Конечно обещаю!       Тишина поглотила эти слова, унося в высокое, уже безоблачное небо.

***

      Мелкие камни зашуршали под колёсами, когда машина тронулась с места. Я смотрел в заднее стекло автомобиля, который медленно крался по разбитой дороге, поднимая в воздух клубы пыли. Ты стоял возле зелёного забора, и твоя тонкая фигура почти терялась в этом пыльном тумане. Сердце болезненно сжалось, когда ты поднял руку. Именно сейчас впервые я по-настоящему осознал, что происходит. Я видел тебя в последний раз перед долгой разлукой. Бесконечно долгой. Хотелось выпрыгнуть из машины, побежать к тебе, схватить за руку и рвануть вместе с тобой в тот мир, о котором мы мечтали — с большим домом, океаном, закатами и рассветами; в мир, где нет взрослых, нет проблем, нет неизвестности; в мир, где есть только мы и наше бесконечное лето.       Перед глазами всё поплыло, и горячая слеза сорвалась с ресниц, разбившись о мою руку. Я сполз по сиденью вниз, уставившись на свои колени, усыпанные ссадинами и синяками.       Я беззвучно заплакал.

***

      Мимо проносились тёмные леса, и я мечтал заблудиться там вместе с тобой. Мы бы развели костёр, построили огромный шалаш, дежурили бы по-одному, чтобы вовремя заметить крадущегося в темноте дикого зверя.       Я видел широкие пшеничные поля и мечтал показать их тебе: «Посмотри! Океан может быть золотым! И он намного больше нашего. Может быть, наш океан на самом деле море?».       Бескрайние степи, залитые оранжевым вечерним солнцем, на миг показались мне тем самым воплощением свободы, о котором ты так часто говорил. Наверняка ты бы поймал здесь большую ящерицу, чтобы показать мне. А потом мы бы высматривали в небе степных орлов, жуя колоски.       Шум дороги и лёгкая качка убаюкивают, я проваливаюсь в сон. Перед глазами всё также плывут тонкие розовые облака, плещется зеленый океан. Я слышу, как ветер колышет сирень за окном. По её ветвям скачут воробьи, что-то щебечут. Солнечные лучи проникают в окно, просачиваются сквозь тонкую щель между плотными занавесками и падают на мою кровать. Какой-то посторонний шум вклинился в веселый птичий щебет и шелест сирени. Думаю, что мне показалось, но всё же не решаюсь пошевелиться, ожидая, повторится ли это снова. И оно повторяется. Уже более отчетливо. Твой голос. Моё имя.       Я чувствую, как по щекам бегут слёзы, и медленно открываю глаза. Всё тот же шум дороги, бегущей прямо подо мной. Она уносит меня всё дальше и дальше, и я представляю, как ты всё ещё стоишь у забора, выкрашенного в зелёный цвет. Ты опустил руку. Пыль улеглась на разбитую дорогу. И лишь звёзды молчаливо смотрят на нас двоих.

***

      Один день сменяет другой, пейзажи пролетают за окном, сменяясь высокими домами, яркими витринами и широкими проспектами. Сотни машин, тысячи людей, миллионы ярких огней. Большой город пугает и восхищает, дарит новые мечты, подбрасывает в мысли сомнения.       Вскоре машина останавливается. Глохнет мотор, и я выбираюсь с заднего сиденья. Завороженно смотрю на высокие дома, которые, как мне казалось, достают до самого неба, на яркие ухоженные клумбы, заасфальтированные тротуары и ровные дороги с парковками между домов. Мама вручает мне какую-то сумку и чемодан, суетится у багажника, перекладывая вещи, в то время как я, задрав голову, наблюдаю за большой белой птицей, кружащей высоко надо мной. Она издаёт протяжный крик, и моё сердце болезненно сжимается. Снова. Как тогда.       Шумит лифт, поднимая нас всё выше над землёй. Волнение, радость, трепет, ожидание, предвкушение чего-то нового и неизведанного — я вспоминаю, как несколько невообразимо долгих недель назад эти чувства переполняли меня, плескались в сознании, и я нёсся к тебе, желая разделить их с тобой. Сейчас же я просто смотрю на сменяющие друг друга цифры этажей, ожидая, когда лифт остановится.       Квартира пустая, но чистая, всё ещё пахнет штукатуркой и клеем. Мама что-то говорит, расставляет сумки, суетится, как всегда. Я иду по длинному коридору, в конце которого большая комната манит меня ярким светом.       — Это твоя комната. Нравится? — сообщает мама, занося небольшую коробку.       Я лишь неопределенно киваю, подходя к окну. Я делаю это медленно, словно боясь того, что могу увидеть за ним. Приятное тепло разливается в груди, а голова кружится, когда я вижу тот огромный мир, что простирается подо мной. Не о нём ли мы с тобой мечтали? Широкая река переливается розовым золотом в лучах алого заката, один из берегов утопает в тенях густого леса, который тянется до самого горизонта, разрезаемый единственной извилистой дорогой. Маленькие парусники качаются на лёгких волнах, а над ними вьются небольшие стаи белоснежных птиц — их протяжные и звонкие крики режут сердце, и мне хочется поскорее взять тебя за руку, притянуть к окну, указывая в небо, и спросить: «Ведь так звучит свобода?». Если бы ты сказал «нет», я бы тебе не поверил.       И я вновь беззвучно заплакал.       С этого мгновения жизнь понеслась вперёд. Каждый день небо окрашивалось в новые цвета. Я тосковал. Но эта тоска быстро затерялась среди новых друзей и знакомых, среди широких дворов и улиц большого, шумного города. Сотни машин, тысячи людей, миллионы огней. И среди них я. Блуждал, терялся, тонул. Но не сопротивлялся. Позволял потоку уносить меня всё дальше, укрывать в этой пучине шума и ярких вывесок.       Возле моей кровати больше не было ковра с плоским монстром, а за окном не щебетали воробьи в сирени.       Нет. Я не приехал к тебе летом. Я вспомнил о нашем зелёном океане лишь на мгновение, и в этот момент в меня полетели сверкающие на солнце капли воды — мои новые друзья плескались на отмели реки. Я никогда раньше не мог и предположить, что смогу дружить с кем-то, кроме тебя. Лишь на мгновение сердце больно ударило в рёбра. Но я выкинул все мысли из головы и присоединился к друзьям. А над головой протяжно закричала одинокая чайка. Ей никто не ответил.       И на следующее лето я не приехал. И через год тоже. И через два. Жизнь беспощадно неслась вперед, а я глотал новые впечатления глубоко и жадно. И всё реже думал о тебе… Мне периодически звонил отец, который так и не переехал с нами, говорил: «Твой друг снова приходил. Спрашивал, когда ты приедешь». Он говорил это стабильно несколько раз в месяц на протяжении всех этих лет, всегда между делом. А я лишь отмечал про себя, что с тобой всё в порядке.       «Давно не видел твоего друга», — однажды сказал мне отец. — «А сегодня встретились случайно, он спросил, приедешь ли ты, и засмеялся».       Я себя презирал. Я знал, с какой интонацией ты это спросил и какой это был смех. А за окном снова протяжно закричала чайка. В тот день я возненавидел этих птиц. Возненавидел себя.       Но наступил новый день, а за ним другой. И презрение, и ненависть растворились в рутине и в бурлящих вокруг событиях. Так же, как и мысли о тебе.       И снова летел год за годом. Отец больше о тебе не говорил. А я не спрашивал. Ты оставался призраком в моем подсознании, проявлялся в деталях или звуках, разливался теплотой воспоминаний под сердцем. Но не больше.       Я не слышал твоего голоса. Я не видел твоего лица.

***

      В мою комнату зашла мама. Очень тихая. Не такая, как обычно. Что-то было в её движениях и выражении лица. Она медленно обвела мою комнату взглядом, словно искала в ней меня. Я сидел на кровати, печатая сообщение в чат с друзьями. Оно так и осталось недописанным, когда я услышал мамин голос. Тихий. Не такой, как обычно.       «Послушай… Твой друг…».