Мы с тобой как будто

      Утром Сонхва порывается начать генеральную уборку едва открывает глаза, но после часа вялой ругани на кухне сдаётся перед давлением Хонджуна и садится для начала завтракать. Великодушно приготовленная Кимом яичница пригорела по краям, а желток усох в оранжевую массу.       — О чем задумался, пока оно умирало в муках? — Сонхва хихикает, но затыкается, когда Хонджун складывает руки на груди и его обычный хмурый взгляд переходит в степень очень хмурого.       — Уверен, что хочешь знать? — это даже не вопрос, поэтому Сонхва только молчаливо отламывает корочки по краям яйца. Он собирается съесть их последними, запив очень сладким чаем.       Хонджун продолжает хлебать свой утренний растворимый кофе 3в1, а его взгляд сам по себе замирает на тонких костях чужих плеч и кистей, на запавших скулах и сухих губах. Он и сам не выглядит пышущим здоровьем, но перетаскивание тяжестей хотя бы добавило какого никакого рельефа, но Сонхва в какой-то отдельной категории худобы.       — Хватит пялиться на меня, — говорит Сонхва, с трудом проглотив последнюю ложку риса.       Хонджун морщится, отпивая ещё пойла из своей кружки, которую только что распаковал. Мутно-коричневая пленка на стенках чашки строит ему уничижительные рожицы. До минимального взаимопонимания им ещё работать и работать.       — Я займусь ванной, — говорит Ким, вместо колкого ответа, — залью протравку и пойдем куда-нибудь погуляем? Хватит с нас химии на сегодня.       — Хорошо, — слишком покладисто отвечает Сонхва. Почти подозрительно.       На разговоры они оба более не настроены, так что пока Хонджун устраивает химическую аварию в ванной, нацепив несколько масок и распахнув все окна в квартире — одно на кухне и крошечное под потолком ванной, в которой даже существующая каким-то чудом вентиляция не работала. Сонхва разносит кухню по второму кругу, решив, что она все ещё недостаточно чистая. Снимает все шкафчики и скрупулезно вымывает жирную пыль и застарелую грязь по углам, насыпает отраву от тараканов в щели, на всякий случай.       Через полтора часа они встречаются на отмытой кухне. Хонджун помогает навешать ящики обратно, под руководством Сонхва, взявшегося обустроить здесь что-то поуютнее. Расставляет их скромные кухонные пожитки (Хонджун покладисто достает свои пожитки из коробки для обуви) и стелет на стол старенькую скатерть — узор с лимонами потертый, но она отчетливо пахнет порошком. Получается неплохо, слово за слово, и они решают прикупить еще и шторы на своё единственное открывающееся окно и собираются на выход.       Всё идёт неплохо, как думает Хонджун. Они заходят в магазин с уцененными товарами, посмеявшись, что оказывается оба тут завсегдатаи. Покупают шторы, небольшой ковер в прихожую, чтобы не умирать каждый раз, когда ноги касаются пола после теплой обуви, и новые лампочки в ванну и коридор. Сонхва выглядит не таким поломанным в своей этой шапке до глаз и куртке с высоким воротником — она здорово прячет его выступающие скулы и худую шею. Тон его всегда словно сжатого, виноватого голоса, даже когда он пытается дерзить, выравнивается, а глаза едва щурятся от довольной улыбки — скидки на хорошие вещи определенно действуют на него терапевтически. По дороге домой Хонджун предлагает зайти в кофейню, для закрепления эффекта.       — Владелец мой друг, так что скидка обеспечена, — говорит Хонджун на всякий случай, потому что лицо у Сонхва такое, что и молоко бы скисло, снова, — и у них есть чай, если ты не пьешь кофе.       — Пью, — кивает Сонхва, все ещё сомневаясь. Лишние растраты он привык жестко блокировать, и кофе входило в эту категорию. Но если уж там есть скидки, он мог бы…немного утешить себя чашкой нормального чая, а не той дешевой настойкой на веточках из помойной ямы.       Хонджун открывает ему двери кофейни, пропуская вперед, и Сонхва тут же вонзает в него говорящий взгляд: даже со скидкой здесь должно быть катастрофично дорого. Он может сказать среднюю цену их меню только взглянув на дверь, и она ему определённо не по карману. Хонджун закатывает глаза и делает приглашающий жест в сторону прилавка.       Время они выбирают удачное и в очереди почти никого нет, кроме очень дорого выглядящих клерков. К счастью Хонджуна, за стойкой ошивается как раз Уён, так что он без зазрения совести шагает прямиком к нему, игнорируя покупателя и мешкающего бариста за кассой. Сонхва намеренно тормозит, оказываясь позади и неловко сжимаясь в плечах от слишком красивой, чтобы быть дешевой, обстановки. Тут даже цветы оказались живыми.       — Какие люди! — фыркает Уён, расплываясь в широкой улыбке от вида Хонджуна, а после, посмотрев за спину, игриво подмигивает, — О вау, свали-ка в сторонку Ким, этого красавчика я обслужу первым.       — Сонхва, это Уён, мой друг, — представляет Хонджун, на автомате заводя руку за спину Сонхва, но трогая воздух. Тот понятливо делает шаг навстречу, криво улыбаясь в воротник куртки.       — Рад знакомству, — тут же лезет Уён, протягиваю руку через столешницу, которую Сонхва жмет со сложным лицом.       — Уён, это Сонхва, мы… — Хонджун вопросительно смотрит на Сонхва, и тот продолжает сам.       — Женаты со вчерашнего дня.       — Поздравляю! — Уён почти сияет, но припомнив один нюанс, обиженно выпячивает губы, — ты такой красивый, не то, что Хонджун! Этот засранец так долго тебя скрывал и вообще скрывался, честное слово подумал бы, что вас заставили по тому дерьмовому закону. Ну кто в своём уме его выберет ха-ха! Какое кофе ты пьешь? Я сделаю для тебя бесплатно, и десертик в честь свадьбы выбирай любой!       — О, спасибо, — Сонхва едва улыбается, неловко поправляя волосы, торчащие из-под шапки. Не в бровь, а в глаз, Чон Уён. Хонджуну смотрит на его нервную, горькую улыбку на одну секунду дольше, чем если бы это было мимолетным взглядом.       — Итак, когда можно в гости? — повышает голос Уён, настраивая вторую кофе-машину, — мы с Сан-и принесём подарки, что вам нужно? Постельное? Посуда? Микроволновка? Пылесос? Что душе угодно!       — Что ты будешь? — Хонджун игнорирует его болтовню, оборачиваясь к Сонхва, бегающему по меню растерянным взглядом. Он мечется от позиции к цене, а решимость что-то заказать буквально тает на глазах. Ещё до того, как просящий взгляд Сонхва падает на него самого, Хонджун уже знает, что делать.       — Чай?       Сонхва кивает. Уводит глаза на недовольно вздыхающего посетителя справа от себя.       — Хватит миловаться, давай плати! — недовольно влезает Уён, и Хонджун больше на Сонхва не смотрит.       — А мне подарок на свадьбу? — недовольно бурчит Ким, но карту достаётся из бумажника.       Из кофейни Сонхва выходит почти обескураженный с большим стаканом цитрусового чая и небольшим тортом в пакете, за который заплатил своим номером телефона и обещание позвать в гости, как разберутся с порядком. Хонджун выглядит почти довольным, попивая свой горячий Американо за пол цены — наказание, что прятал своего жениха. Уён почему-то к концу встречи уверился, что они встречались уже полгода — ровно столько Хонджун не показывался ему на глаза — а теперь счастливо женаты. Хонджун не поспешил его разубедить, и Сонхва не стал вмешиваться тоже.       — Что закажем в подарок? — спрашивает Хонджун пока они ждут автобус в сторону дома, — Уён богатенький мальчик, так что не переживай за его траты. Он эту кофейню по приколу держит и работает сам от скуки.       — Это твой друг, — перекидывает Сонхва, отпивая ещё чая и довольно жмурясь. Идеально сладкий и пряный, что нужно для осени и дерьмовой жизни.       — Мне жаль, — проникновенно говорит Хонджун, с трудом удерживая печальный вид, — но теперь и твой. Но раз ты настаиваешь, думаю пусть тащит все.       — Что?! — Сонхва фыркает, когда видит хитрую улыбку Хонджуна, — ладно-ладно. Я сам напишу ему.       — Отлично.       Хонджун замечает подъезжающий автобус и торопливо сует пакет с покупками в руку Сонхва, пальцы на которой все в цветных пластырях.       — Езжай первым, мне нужно съездить на работу, решить…на счет выходного завтра. Увидимся дома?       Сонхва если и выглядит озадаченным, то вопросов не задает.       — Ладно, — кивает он, перехватывает пакет удобнее и торопливо допивая чай. Будто Хонджун собирается забрать его с собой, честное слово.       Напоследок Хонджун машет ему в окно, а после, дождавшись, когда автобус скроется за поворотом, стирает улыбку и набирает номер.       — Нужна помощь, подстрахуешь?       — Куда ехать? — звучит без промедления.

*

      Сонхва возвращается домой. Странно было понимать, что теперь у него есть дом, даже такой жуткий, и муж, не такой уж и плохой человек. Действительно жутко странный Ким Хонджун, который, если Сонхва всё ещё что-то понимает в поведении людей, ему симпатизирует — как человеку, а не дырке для развлечений, и похоже может стать неплохим товарищем. Если бы он знал, что Ким окажется ничего таким парнем, не истрепал бы себе все нервы в той комнате ожидания, куда его приволокли оформлять брак.       Есть после сладкого чая совсем не хочется, поэтому Сонхва решает распаковать подарки (торт выглядит божественно с апельсиновым декором и кремом на белом шоколаде), и принимается за мытье коридора, к счастью, в нём всего полтора метра. Стелет новый ковер и меняет лампочку, поражаясь тому, как пара вещей добавляют уюта в это, бывшее ещё вчера затхлым и неприветливым, место.       В ванную он идёт во все оружии с перчатками и в трех масках, потому что действительно была химическая война имени Ким Хонджуна. Через три часа — ванна отмыта, зеркало (Сонхва ловит свою улыбку в его отражении) повешено, вещи разобраны, а Ким Хонджуна так и нет. Сонхва не уверен, что должен звонить. Или что Хонджун должен был позвонить и сказать, что задержится.       Решив не звонить, Сонхва идёт в душ, тщательно умывается и чистит зубы. Он смотрит в зеркало на свою пока ещё чистую кожу шеи и трогает клыки пальцами. Как сильно он должен укусить? В Гугле было написано, что влюбленные пары, как правило, ставят метку в интимные моменты, когда чувства накалены и работают инстинкты. Совсем не их случай.       В его таблетнице осталась последняя таблетка подавителей. Справится ли он с тем наплывом гормональных изменений после укуса альфы сам, без помощи препаратов? Стоит ли выпить её сейчас или отложить на самый мучительный день течки? Сейчас он чувствовал себя истощенным, почти до дна — стать ещё более плаксивым и истеричным было бы похоже на кошмар. Но вот течка была намного страшнее, и если в результате он оттолкнет своим поведением Хонджуна — это будет правильно, полезно для будущего. Дистанция с альфами — его правило, а Ким и без того уже все возможные границы перешел, подумать хотя бы об их совместном сне. Решив всё-таки приберечь препарат на потом, Сонхва аккуратно убирает таблетницу в сумку.       Он как раз заканчивает с переодеванием в теплый домашний костюм, так как после проветривания холод в квартире стоит почти как на улице, когда хлопает входная дверь. Чтобы не метаться из угла в угол в ожидании скорого укуса, Сонхва садится за кухонный стол, спрятав руки под подол кофты.       Вместе с Хонджуном в комнату попадает и запах крови. Сонхва не уверен, что смог удержать лицо, когда увидел его раскрашенный нос и конечно же, разбитые костяшки пальцев.       Хонджун чуть улыбается ему, что уже напрягает, и тут же морщится от боли.       — Не спрашивай, — просит он, поднимая руки, — сначала я помоюсь.       Сонхва кивает, провожая его фигуру глазами, и отмирает только когда слышит звук льющейся воды и короткое: о, зеркало!       Отлично, просто прекрасное начало вечера. Сонхва чувствует, как накатывает колючая тревога. Если он ошибся, если… Додумать он не успевает, Хонджун выходит в кухню полностью отмытый от крови и грязи. Сонхва встречает его аптечкой и вопросительным взглядом.       — Сломал? — спрашивает, хотя синяков под этими бесстыжими глазами не замечает.       — Нет, просто ушиб, — машет рукой Хонджун, падая на стул напротив и как следует ударяясь коленкой об угол, — сука.       Сонхва отвечает ему долгим взглядом на травмированные руки. Они оба знают правду, но Хонджун не собирается подтверждать, а Сонхва спрашивать, но также мучительно хочет знать: это то, на что он подумал, то самое «я разберусь», или Ким просто нарвался по пути домой?       — Ты ужинал? — Хонджун смотрит на часы, показывающие девять вечера. Пытается выглядеть непринужденно, но Сонхва видит, как сильно напряжены мышцы на шее и челюсти.       — Да, — врёт Сонхва. А его тело давно не подает никаких признаков голода, кроме обморока в неподходящее время.       — Что ж, тогда думаю ты можешь начинать.       Он говорит это так легко, а у Сонхва мурашки бегут по спине. Полный сомнения взгляд падает на шею альфы в вырезе домашней футболки, и ему жутко страшно даже пальцем её трогать.       — Знаешь, как делать?       Сонхва едва кивает. Ни хрена он не знает.       — Может пойдем в спальню? Там удобнее, — если бы не был так напуган перспективами, Сонхва бы решил, что Ким над ним смеется прямо сейчас.       — Идём, — сухо говорит Сонхва, поднимаясь и не выпуская аптечку из рук.       Эта комната всегда была такой маленькой? Сонхва усаживается на аккуратно заправленную постель и сжимает колени ледяными пальцами. Хонджун садится напротив него на матрас. И в наступившей нервозной тишине Сонхва будто только сейчас осознает, что имеет дело именно с альфой, даже если тот повернулся спиной. Хонджун почти ничем не пах, не вел себя агрессивно, скорее как затраханный жизнью человек. Сонхва бы скорее поверил, что тот пацифист, если бы не только что увиденные последствия драки.       Хонджун одним движением снимает футболку, оставаясь полуобнаженным. Сонхва смотрит огромными глазами на его худую, но жилистую спину с темнеющим синяком у ребер, и сглатывает ком.       — Пиздец, — говорит, находя глазами примерное место на шее альфы, куда нужно укусить, — я про твой ушиб. Ты…забей.       Хонджун смеется и ведет плечами, по которым бегут мурашки. Странно, потому что из них двоих мерз обычно Сонхва, а Хонджун в одной футболке ходил.       — Прохладно, может начнешь побыстрее? — всё такой же перманентно претензионный тон.       — Ты что мазохист? — нервничает Сонхва, неосознанно ерзая и отодвигаясь подальше.       — Я не люблю боль, — фыркает Хонджун и оборачивается на Сонхва, с удивлением отмечая, что тот сидит намного дальше, чем должен.       — На тебе лица нет, — вздыхает Хонджун и наклоняет голову вопросительно, — хочешь посмотреть видеоуроки или типа того?       Сонхва снова открывает для себя, что лицо альфы весьма богато на мимику. Почему его мозг решает именно сейчас начать анализировать парня перед ним, как альфу? Почему Ким Хонджун не может остаться просто сожителем? Сонхва знает, спасибо, но паникует. Липкое ощущение возможной ошибки, почти душит его. Назад пути не будет. Развод после метки невозможен — потому их и обязали её поставить. Дальше они, хочешь или нет, привяжутся друг к другу на уровне своей физиологии — безотказный способ заставить начать спать с навязанным мужем, а в купе с запретом на подавители — беспроигрышный на продолжение рода. Ему повезло, что Хонджун оказался асексуален, иначе Сонхва осталось бы только сигануть с моста Жизни. Он не уверен на сто процентов, что Хонджун не солгал. Но ещё он помнит. Слишком многое и многих, чтобы сделать выбор в его пользу. Его жизнь всегда была такова: между двумя кучами дерьма приходилось выбирать наименее зловонную.       — Нет таких уроков, мы должны поддаться инстинктам, — Сонхва почти зол и выплевывает последнее слово, как оскорбление.       — Звучит, как отстой, — Хонджун вздыхает примирительно, садясь к Сонхва лицом, но не замечая, как пунцовеют его щеки, — мои инстинкты спят.       Сонхва отворачивается подальше от вида сосков альфы и кусает губы. Аптечка такая интересная. А ковырять пластыри на пальцах вообще верх занятости.       — А! — Хонджун едва хмурится, стараясь сдержать смешки или подколки, потому что от нервов Сонхва у него самого мурашки бегут, — те инстинкты. И что будем делать?       Сонхва жмёт плечами. Сейчас или через пять дней — результат будет один.       — Может ты первый? — Сонхва сам не верит, что говорит это. Но из них двоих сохранять спокойствие может только один Хонджун и воодушевленным он тоже не выглядит, а его потяжелевший взгляд и вовсе невыносим. Но выбора у них нет, и это слегка примиряет Сонхва с действительностью. Поэтому он отставляет аптечку и подсаживается ближе к своему, черт возьми, мужу. Руки потеют, а в горле пересыхает, но Сонхва не может просто сорваться и сбежать. Он замирает на миг, давая себе поблажку, а после скидывает толстовку на подушку. Хонджун без ужимок рассматривает его выступающие ребра и впалый живот. Сонхва глубоко дышит — но в чужом запахе пусто, ни отголоска похоти или даже капли сексуальной заинтересованности.        Быстро развернувшись спиной, он садится в позу лотоса и сжимает свои плечи руками. Сонхва теперь тоже полуобнажен, и это невыносимо смущает его.       — Уверен?       Сонхва может только кивнуть, не доверяя своему голосу.       Легкая дрожь проходится по телу, и, словно пытаясь успокоить, Хонджун легко кладет свои горячие руки на его плечи. Сильные пальцы едва сжимают кожу и напряженные мышцы. Сонхва неуютно ерзает.       — Расслабься, — советует тихо из-за спины.       — Просто сделай это, — Сонхва склоняет голову, но руки альфы легко подхватывают его под подбородок и приподнимают едва касаясь.       — Вот так, — Хонджун наклоняет его голову вправо и сам склоняется к шее. Теплый выдох касается чувствительной кожи, и Сонхва дергается вперед, сбегая от слишком интимного соприкосновения.       — Ты можешь перестать меня трогать?! — хочет завопить Сонхва, но молчит. Что если Ким и правда остановится? Сонхва вовсе не уверен, что пойдет на это во второй раз.       Хонджун понятливо отодвигается назад и продолжает уверенно массировать его плечи, говоря какую-то чушь о том, что, если Сонхва вдруг зарядит ему головой от нервов, его нос точно сломается. Сонхва почти расслабляется от его болтовни, не чувствуя в действиях Хонджуна никакой сексуальной угрозы, но тут губы Хонджуна мягко касаются его шеи, и Сонхва тут же разворачивается.       — Какого черта ты делаешь? — шипит он, прикрываясь рукой.       — Не знаю, — сарказм так и плещет, — но гугл говорит, что, если просто вцепится зубами, будет пиздец как больно, и метка не приживается, — жмёт плечами Хонджун, закатывая глаза. Он выглядит собранным и сосредоточенным, и немного конечно же раздраженным. Он всегда раздражен.       Сонхва глубоко вдыхает несколько раз и только потом разворачивается обратно. Ладно, он тоже не мазохист. Быстрее начнут быстрее покончат с этим.       — Я не собираюсь причинять лишней боли, если не хочешь, давай остановимся здесь, — говорит Хонджун почти скучающе, убрав руки.       — Прости, — Сонхва закрывает глаза и пытается не зажимать плечи, — я просто…напуган. Продолжай.       Но Хонджун отползает в сторону за телефоном и, усевшись так, чтобы видеть бледное лицо Сонхва, начинает читать вслух обсуждения на Тиндере. И все эти истории вгоняют Сонхва в краску. Все пары ставят метки во время секса: так менее болезненно, скорее даже приятно, много кто пишет, что кончил тут же, едва его шею прокусили.       — О! История, как у нас: нас поженили по закону, так-так, опустим недовольство властью, вот. Мы решили, что проще будет переспать сразу и забыть…       Сонхва просит замолчать.       — Сонхва, — Хонджун откладывает телефон и смотрит прямо в глаза, — у тебя был секс?       Сонхва бледнеет, что не укрывается от внимания Кима, и кивает.       — Понятно, — Хонджун тщательно контролирует свой тон, хотя вряд ли может истолковать вид Сонхва верно: соврал или секс был ужасен, — забудь про секс, я просто помогу тебе немного расслабиться. Это сложно, но пожалуйста поверь мне.       Он ждёт, пока Сонхва хотя бы кивнет в знак согласия, и только тогда снова садится за его спиной. Поза видимо не самая удачная для нервов Сонхва, но и делать это лежа было бы просто отвратительно неуместно.       Хонджун возвращает ладони на худые и зажатые плечи Сонхва, начиная слегка массировать, так как его научил один друг, когда от слишком большой нагрузки мышцы грозились отвалиться. Сонхва глубоко дышит и опускает плечи, стараясь думать на отвлеченные темы, а не о том, что Хонджун укусит его, привяжет его к себе сильнее чем уже привязала та бумажка о заключении брака. Получается не очень, и Хонджун читает это в его запахе. Он не спешит, медленно растирая кожу до красноты и массируя худую спину омеги, его руки и плечи, и, в конце концов, Сонхва немного расслабляется.       — Тебе стоит больше есть, — хочет сказать Хонджун, но молчит, боясь нарушить установившееся шаткое спокойствие омеги. Хонджун подстраивается под его дыхание, медленно вдыхает и глубоко выдыхает. Ведёт пальцами по горячей коже — вверх, массирует жесткую шею. Гладит тонкие позвонки.       Он думает о своих родителях: о том, как бережно они относились друг к другу. О том, как гордились своими метками. Как его отец любил запах папы. Как прижимался носом к его шее с уже зажившей меткой, и тихо шептал какие-то нежности. Хонджун придвигается ближе, устраиваясь удобнее со странным чувством правильности происходящего. Чувство теплом оседает в его животе, хотя совсем не похожее на влечение или что-то подобное. Продолжая осторожно массировать теплеющие под его руками плечи, Хонджун склоняется вперед и медленно вдыхает. Сонхва пахнет легко, едва ли Хонджун может уловить на что похож этот запах — наверняка это последствия принимаемых регулярно подавителей. И внезапно находит себя прижавшимся губами к тому месту на его шее, где под кожей плотнела парная желез. Хонджун замирает, но Сонхва только продолжает доверчиво сидеть в его почти объятии и глубоко, медленно дышать. И тогда Ким ослабляет хватку на чужих плечах, чтобы в любой момент любому из них можно было отстраниться, и медленно приоткрывает губы в очередном поцелуе. Язык коротко и медленно скользит по коже — Сонхва откидывает голову на его плечо, обнаженная грудь вздымается в глубоком вздохе. Хонджун целует теплую кожу выше, возле порозовевшего уха. Прикрыв глаза вдыхает сладкий запах шампуня от густых волос, такой знакомый.       Когда он снова открывает глаза, то видит, что Сонхва зажмурился. Так трогательно. Хонджун чувствует, как замирает в груди сердце от такого уязвимого вида омеги, и мягко проводит носом по его шее, сдвигаясь назад. Успокаивает ещё немного, пальцами вычерчивая ласковые круги на плечах, и едва скользит зубами по коже там, где запах становился все ярче. Хонджун закрывает глаза, мысленно решаясь. Его руки скользят вперед по тяжело вздымающийся груди, обводят грудные мышцы, задевая серединой ладоней напряженные соски. Пальцы обхватывают шею омеги, поглаживают подбородок и едва задевают приоткрытые губы. Он ещё в первую встречу отметил, какими пухлыми они были.       Руки Сонхва накрывают его, но вместо того, чтобы оттолкнуть, сплетают пальцы: что-то происходит в этот момент. Хонджун отрывает рот шире, мокро целуя место будущего укуса. Их соединенные руки скользят по груди Сонхва: одни вверх, фиксируя голову в наклоне, другие вниз обхватывая дрожащий живот. Хонджун втискивает его в себя, лишая возможности сбежать, но Сонхва только окончательно расслабляется в его руках. Дышит тяжело, приоткрыв покрасневшие губы, Хонджун ловит себя на желании узнать, каково это — поцеловать их, но не следует этому наплыву любопытства. Его клыки легко сжимают кожу на затылке Сонхва и тот тихо, но отчетливо стонет. Хонджун словно шестым чувством понимает, что сейчас Сонхва распахнет глаза, и вся его расслабленность рассеется, а потому сжав его крепче в объятиях, прикусывает шею, не резко, но сильно. Сонхва тут же вздрагивает от боли, вжимаясь в него спиной и коротко выдыхая от боли. Его пальцы стискивают руки Хонджуна до ощутимой боли.       Кровь на языке Хонджуна соленая, и это словно отрезвляет. Он разжимает зубы, мягко проводя по укусу губами напоследок. Сонхва в его руках все ещё дрожит и всхлипывает.       — Как ты? — спрашивает Хонджун тихо, но не получает ответа.       Глаза Сонхва все ещё закрыты, а голова лежит на плече Хонджуна, будто он лишился чувств, но дышит глубоко и тяжело. Хонджун больше ничего не спрашивает, потому что его рука, какого-то черта, лежит внизу живота омеги, накрывает его мокрый пах. Хонджун молчит, боясь реакции Сонхва на такое своевольство, а потому не двигается, даже если хочет получше рассмотреть получившуюся метку.       Сонхва медленно открывает глаза, и его пальцы в руке Хонджуна вздрагивают. Хонджун считает до двух.       — О боже, — вздыхает Сонхва, начиная неловко выпутываться из объятий альфы, и тот сразу же отпускает. И выглядит он при этом таким растерянным, что Хонджун встаёт за ним следом, поднимая руки вверх в примирительном жесте — кажется это самый популярный его жест при общении с Сонхва.       — Это нормально, слышишь? — спокойно говорит он, пока Сонхва пятится в ванную, весь растрепанный и покрасневший кажется до самого пупка. Его взгляд резко падает на пах Хонджуна, и то, что тот ни капли не возбужден, словно дает ему возможность наконец-то вздохнуть нормально.       — Такая реакция абсолютно нормальна, если я перешел границу, то прошу прощения.       Сонхва вяло кивает на эту тираду и хлопает дверью ванны. Хонджун медленно опускает руки. Всё прошло не так, как он думал, но трудно сказать было ли это хорошо или нет. Сонхва ему доверился, и это немного грело его самолюбие. Не так уж он и безнадежен. Разбитые костяшки поддерживают его пощипыванием в ранках.       Сонхва же в ужасе смотрит на свое раскрасневшееся лицо в зеркале и только потом на саднящую шею. Ему приходится извернуться, чтобы увидеть ровный след от укуса с выступившей кровью. Он ругается на своё отражение, потому что оставил аптечку на кровати, как и свое нижнее белье в чемодане.       — Твою мать! — вздыхает сокрушенно. Пожалуйста, пожалуйста, пусть Хонджун окажется адекватным и не воспримет его реакцию превратно. Легкий стук в дверь заставляет его подпрыгнуть на месте.       — Я оставлю вещи и аптечку под дверью и пойду на кухню, ладно? — звучит глухой голос Хонджуна, и Сонхва не находит в себе сил, чтобы ответить, — позови, если будет нужна помощь.       Сонхва ждёт, когда он уйдет, и только потом забирает вещи. Холодная вода приводит в чувства, а пощипывание анестетика вынуждает принять реальность — они сделали это. Он сделал. Позволил.       Что ж, это и правда оказалось не больно, так как нервных окончаний на этом месте не так много, но неприятно. Ещё и мозг словно выбрал концентрироваться на касаниях альфы и его поцелуях, а не на укусе. Поцелуях. Сонхва вспыхивает от стыда с новой силой. Твою мать. Он кончил в руках Хонджуна. Пожалуй, стоило замуровать себя в этой комнате навсегда.       Но ещё очень ясно он понимает, что альфа вовсе не был возбужден. Всё это время он был сосредоточен и предельно нежен, не сделал излишне больно, не попробовал воспользоваться ситуацией, а терпеливо ждал, пока Сонхва придёт в себя. И их сцепленные рук в паху Сонхва — только его личная заслуга, он сам опустил их ладони вниз, когда зубы Хонджуна вошли в кожу. Был ли это страх или погоня за ускользающим призраком облегчения? Те самые чертовы инстинкты?       Даже если Хонджун промолчал, Сонхва обязан извиниться.       И он это и делает, едва заканчивает с душем и стиркой. Мокрые трусы, единственные на растянутой под потолком веревке, всем видом умоляют Сонхва выбросить их в мусорку и не мучаться. Виновато опустив глаза, он выходит на кухню, где альфа молча пьет растворимый кофе, сидя на подоконнике.       — Пожалуйста, прости меня, — выдыхает Сонхва и замирает, потому что Хонджун говорит тоже самое.       — Прости, Сонхва, я не должен был, — Хонджун подбирает слова, но Сонхва мотает головой.       — Это я виноват, — перебивает, неловко обнимая себя за плечи, но все заготовленные слова вылетают из его встревоженного разума, — это я.       — Это влияние самой ситуации, все же мы теперь связаны…я метку поставил, и мои действия, прости, — несвязно продолжает альфа, и Сонхва поднимает глаза на его хмурое лицо, ищет ложь или притворство, но этого нет, — если я позволил себе лишнее, я…прошу прощения. Очень больно?       — Совсем нет, это…это было уместно. Не лишним, — Сонхва чувствует, как краснеет, и потирает легко криво наклеенный пластырь на шее, — метка идеальная.       Он замолкает, неуверенный что сможет поставить такую же. Ему вообще не стоит её ставить.       Хонджун дергает губами в подобии улыбки и предлагает кофе, отпраздновать очередной рубеж их прогибания под систему. Сонхва выбирает чай, и чувствующий себя немного виноватым Хонджун, велит ему сесть и не беспокоиться. Сонхва послушно остается за столиком, начиная нервно разглаживать пальцами скатерть. Принюхивается к стылому воздуху (а Ким опять в одной футболке), но пахнет только им самим и остатками цитрусового моющего. Хонджун готовит чай подозрительно долго для простого закидывания пакетика.       — Твоя очередь, — говорит он, когда Сонхва делает один пробный глоток (странно, этот чай определённо не был таким вкусным ещё сегодня утром), — сегодня или тебе нужно время?       — Не сегодня, — мотает головой Сонхва, пытаясь слиться со стеной.       Хонджун в его глазах отчего-то становится привлекательным чуть больше, чем просто симпатичный парень, которого ты вынужден терпеть рядом с собой — он был на удивление хорошим человеком. Но смущение берет верх: рука альфы помогла ему кончить. Должен ли Сонхва сделать что-то подобное, когда решит укусить его сам? Нужно ли это будет, если похоже Хонджун и правда не мог…       — Я не думаю, что смогу, — говорит Сонхва, поднимая от кружки взгляд, — тебе метку ставить не обязательно.       — Это не справедливо, — качает головой Хонджун и знакомо складывает руки на груди — определённо собрался бороться за своё до конца. Сонхва только невесело хмыкает. Что вообще во всей их ситуации было справедливого?       — Разве тебе, — Сонхва иронично приподнимает бровь, — хочется быть привязанным ко мне? Альфе не обязательно, — и только когда договаривает, понимает, что это было ошибкой. Хонджун не был похож на типичного альфу. За эти три дня он ещё ни разу не оправдал опасений Сонхва, становясь всё более непонятным, но всё более…безопасным. Возникшая тишина слишком быстро становится неловкой, и Сонхва торопится её заполнить.       — Так, что насчет твоего выходного завтра?       — А? — Хонджун смотрит непонимающе, а после резко спохватывается, — о! Выходной…ммм… Завтра я…уйду в ночную.       — Хонджун…только честно, — Сонхва замолкает. Не слишком ли это эгоцентрично и глупо обвинять его в отстаивании своей чести? Это может быть не так. Но когда Сонхва вернется на работу, уже послезавтра, как его встретит старший менеджер? Сможет ли он вообще туда вернуться…?       — Слушай, я не хочу тебе врать, — Хонджун верно истолковывает его продолжительное молчание и отставляет свою кружку в сторону. Забывшись, трет ушибленную переносицу пальцами и шипит. Хрупкие попытки выстроить отношения, поверхностное знакомство с Сонхва отчего-то говорят ему, что врать не стоит.       — Я немного потолковал с тем ублюдком.       — Нет, — Сонхва заламывает брови, его голос на следующей фразе звучит почти обреченно, — он же…натравит на тебя полицию. Оно того не…       — Стоило.       Ким выглядит почти злым, но его губы тянутся в усмешке, полной злорадного торжества, когда он вспоминает разборки. И скулёж ублюдка, что раз омега не вырывался, значит был согласен, который он с удовольствием затолкал ему обратно в глотку.       — К тому же, я и так вызвал полицию, — он пожимает плечами, и от лица Сонхва отливает кровь, — не волнуйся его закрыли на пару дней за нападение, но я успел хорошенько его предупредить. Он больше к тебе не сунется, ни к кому.       — Х-хонджун, — голос Сонхва вздрагивает, он явно не знает, что сказать, и Хонджун криво ему улыбается. Это похоже на беспокойство.       — Мой друг не последний человек в том отделе, я обещаю, что это не доставит нам проблем. То есть ни тебе, ни мне. Ему доходчиво объяснят, что за хуйню он решил сделать.       — Не доставит проблем?! — Сонхва наконец обретает дар речи, но в его тоне нет и капли благодарности. Хонджун хмурится и встаёт ровнее. Сонхва выглядит по-настоящему взволнованным в самом худшем понимании этого слова.       — Ты не понимаешь… — Сонхва качает головой, удивленный столь горькой для себя догадкой. А смятение во взгляде Хонджуна только подтверждает импульсивность его поступка.       — Мне нужна эта работа, — голос резко садится, Сонхва почти шепчет, — очень нужна. И если меня сейчас уволят, уже никуда не возьмут, ты не понимаешь?       Ответить Хонджун не успевает. Сонхва вдруг вскакивает на ноги, столкнув кружку на пол, и звон осколков перекрывает его отчаянный вопль:       — Я долбаная омега! Это чертово кольцо, этот чертов брак, как вывеска на моей тупой башке — скоро отправится в долбаный декрет! И никто не поверит, что это не так! — кричит он, смотря прямо в глаза альфы. Разочарованно. Зло.       — Сонхва.       — И даже если, — Сонхва продолжает кричать, игнорируя, что альфа явно собирается оправдываться, — эта тварь получила своё, меня выгонят. Придумают сто причин уволить МЕНЯ, а не его! Потому что всем плевать на твое правосудие, за парой банок пива с директором он скажет, что я сам вешался, и ему поверят! Что ты наделал?! Я не просил! Я не просил этого! Оно того не стоит! Моя гордость не стоит моего выживания, чертов ты! — Сонхва захлебывается воздухом, проглатывая готовые сорваться оскорбления, и на следующих словах его голос становится почти ровным, — ты сказал, что не будешь лезть не в свои дела. Лжец.       Сонхва вылетает из кухни прямиком в прихожую, сдергивает с вешалки куртку едва не сорвав петлю, и едва ли видит перед собой хоть что-то, ослепленный эмоциями.       — Не уходи, — слышится спокойное за спиной. Сонхва с силой сжимает челюсти, что бы не сорваться, и нащупывает замок дрожащими пальцами.       — Сонхва, я признаю, что не подумал в таком ключе, но я не считаю, что ты должен терпеть насилие на работе, лишь бы не вылететь. Я помогу. Раз ты считаешь, что я виноват, значит помогу найти другую работу.       Сонхва тут же разворачивается, почти кипя от бессильной ярости.       — Я считаю? — хмыкает он горько, и спокойствие Хонджуна почти убивает его, — но не ты, верно?       — Да, — Хонджун смотрит твердо, — что, если в следующий раз он зашёл бы дальше? Этого бы твоя работа стоила? Одного раза? Двух? Готов был бы подставляться каждый раз, как ему приспичит?       — Пошёл ты, — задыхается Сонхва, покачивая головой. Он не хочет об этом думать, не снова.       — Я не позволю этому продолжаться. И помогу с работой.       Хонджун молча, выжидающе смотрит, как Сонхва всё-таки надевает куртку и выходит. Он держится до тех пор, пока дверь не хлопает за чужой спиной, а после резко теряет весь свой спокойный вид. Громко выматерившись, он с силой бьет по косяку разбитым кулаком. Возможно, Хонджун поторопился с расправой, но уж точно не ошибся в ней.       — Придурок, — выдыхает Хонджун, разрываясь между желанием последовать за Сонхва или оставить его в покое на время. Решив дать ему время обдумать всё в одиночестве, Хонджун, в конце концов, возвращается на кухню. Собирает осколки чашки, принявшей весь удар на себя.       За окном в этот час уже темно. Хонджун не назвал бы себя тревожным человеком или привязчивым, но прямо сейчас он ничего не может поделать с волнением за Сонхва, которого и знает-то третий день. У него вариантов действий остаётся не так уж и много.       Глянув на часы, которые показывают слишком-поздно-для-звонков час, Хонджун всё-таки набирает Уёна.       — Что так поздно, что случилось? — тут же частит тот, взяв трубку на втором гудке, — или ты вспомнил, что забыл рассказать своему дорогому другу, что тебя блять заставили жениться на том омеге?!       — У тебя ещё открыта вакансия в кафе? — пропустив претензию мимо ушей, Хонджун начинает с главного. Но не удерживается и прикусывает ноготь на большом пальце от волнения.       — Не, я набрал штат. Тебя уволили? — уже намного спокойнее.       — Сонхва… — Уён как-то гаденько хмыкает, — думает его уволят после этой стычки, — Хонджун даже не сомневается, что Сан уже растрепал всё своему мужу, — и мы поругались. Точнее он со мной.       — Чего? — Уён явно фыркает, — тебе ещё и прилетело? Вот неблагодарный.       — Уён, заткнись. Он знает меня два дня и может остаться без средств к существованию. Просто скажи да или нет?       — Могу взять стажером официантом, — говорит Уён после короткого вздоха, — ты негодяй, Ким Хонджун.       — Я твой должник.       — Пошел ты, — фыркает Уен, явно обижено, — когда там ваши медовые деньки закончатся, пусть приходит в кофейню, я буду на месте эту неделю, посмотрю, чего он стоит.       — Спасибо, — ещё раз тихо говорит Хонджун, потому что дверь снова хлопает, но не так громко как должна бы, будь Сонхва ещё зол.       — Привет передавай своему красавчику.       Хонджун кладет трубку и через стекло наблюдает, как Сонхва быстро проходит в сторону спальни.       Ночь предстояла долгая.       Через два часа бесцельно сидения на кухне и чтения статей о том, как происходит заживление метки у омег, Хонджун решается лечь в постель. И не потому, что в статье было сказано, что омеги после метки нуждаются в присутствии пометившего их альфы. Он просто устал, да.       В комнате темно, и Хонджун выключил свет на кухне, так что на свое место приходится пробираться наощупь. Снова. Он едва касается головой подушки, когда Сонхва подает голос, хриплый.       — Прости, что кричал, — говорит Сонхва тихо.       Хонджун ведёт плечом, прежде чем вспоминает, что его не видно, и выдыхает тихое «понимаю». Он думает, что не стоило начинать разговор, когда Сонхва так уязвим после метки. Его чувства должны быть сейчас в полном хаосе, а Хонджун ему ещё сверху нагрузил. Но всё же это лучше, чем приди Сонхва на работу неподготовленный к некоторым новостям.       — Я не…я вспылил слишком сильно. Прости.       Сонхва пытается снова, но его голос начинает дрожать к концу фразы. Хонджун спохватывается.       — Я не злюсь. Я должен был обсудить это с тобой сразу.       Должен был убедить, что оставаться там не стоит, предложить сначала другие варианты работы, прежде чем устраивать дебош на нынешней. В ответ он слышит приглушенный всхлип и извинения, целый поток несвязных извинений за свою эмоциональность.       Хонджуну становится почти страшно, что случается с ним очень редко. Осторожно он кладёт руку на теплую спину Сонхва.       — Ты просто устал, и эта метка…тебе нужно поспать. Все будет хорошо, — он слегка похлопывает по спине, успокаивая так же, как папа когда-то успокаивал его самого, — ты не будешь выживать. Обещаю. Ты не останешься один.       Хонджун ловит себя на мысли, что лучше было бы обнять, но он не уверен, что Сонхва вообще хочет этого или привык к этому. Он вообще ничего теперь не знает. А Сонхва так вздрагивает под его ладонью на каждом слове, что ему ничего не остаётся, кроме как убрать руку. Постепенно Хонджун различает в темноте сжавшийся в комок силуэт на краю постели и чувствует, как вязко завязывается вина в груди. Ему стоит спрашивать, прежде чем что-то делать.       Квартира внезапно становится слишком, просто чертовски маленькой. Даже если бы кто-то из них захотел побыть один, им просто некуда уйти. Не в ванной же сидеть на холодной плитке?       Сонхва никак не реагирует на его движения, но в конце концов всхлипы стихают. Хонджун же не может сомкнуть глаз, но боится ворочаться, чтобы не потревожить чужой сон. Он то проваливается в свои мысли, то выныривает в кромешной темноте комнаты, то снова закрывает глаза, умоляя мозг уже уснуть к чертовой матери. Мозг шлет его нахрен и предлагает вспомнить неудавшиеся отношения пятилетней давности. Хонджун беззвучно стонет в уголок подушки.