День четвертый.
12 февраля 2026 г., 05:32
Хонджун распахивает глаза на рассвете по привычке ещё до будильника и понимает, что, во-первых, задремать ему все-таки удалось, во-вторых, он обнимает Сонхва. Тот сопит где-то под его подбородком, уткнувшись лицом в ключицу и сложив руки под его подмышку. И в этих объятиях очень жарко. Хонджун аккуратно смотрит на его согнутую спину в тонкой футболке и бинты, выглядывающие из-под воротника: на поверхности повязки засохла кровь.
После того, как поставите метку, будьте внимательны к своему партнеру — гласили статьи в интернете — всплеск гормонов делает его чувствительным и эмоциональным, а также повышается физическая и эмоциональная зависимость от партнера. Будьте терпеливы и внимательны, не бойтесь проявлять заботу.
Хонджун осторожно отключает будильник, позабытый вчера. Он умоляет кого-угодно, чтобы Сонхва спал достаточно крепко, и он мог обнять его чуть сильнее. Должно же…быть что-то закономерное в этой проснувшейся тактильности, верно? Они, в конце концов, всё же партнеры, и сейчас именно Хонджун несет ответственность за его состояние.
Окончательно Хонджун просыпается только в два часа дня и несколько минут отупело смотри на дисплей телефона. Он проспал большую часть дня, последнего выходного дня. Великолепно. Раздраженно потягиваясь и уже предвкушая головную боль, он коротко смотрит на пустующую половину постели. Как давно Сонхва проснулся?
Хонджун прислушивается, но в квартире стоит густая тишина, из ванной ни звука, да и дверь приоткрыта. На короткий миг Хонджун думает, что Сонхва мог бы уйти на ту работу просить не увольнять его или ещё чего похуже, и тут же подрывается на ноги. Спешно вываливается на кухню, шатаясь от мушек перед глазами, и застывает: Сонхва здесь. Сидит за столом в неизменной толстовке с капюшоном и что-то читает в телефоне.
Сонхва поднимает голову на шум и удивленно смотрит на заспанного Хонджуна, с отпечатками подушки на щеке и опухшими веками, и вцепившегося в косяк, как в последнюю надежду.
— Я…прости, — Хонджун просто не может подобрать других слов. Ерошит спутанные волосы на затылке в беспомощном жесте. За что вообще он извинялся и сам понять не может.
— Как метка? — спрашивает осторожно, когда Сонхва собирается опустить глаза в экран, так ничего и не сказав.
— Я выпил обезболивающее, — тихо говорит Сонхва и уходит от разговора в телефон.
Больше говорить Хонджун не решается, в тишине уходит умыться и так же в молчании завтрако-обедает. Сонхва хотя бы не уходит демонстративно, что Хонджун расценивает как хороший знак.
Доедая быстрорастворимую лапшу, отдающую химозными приправами, Ким думает о так и не приготовленном мясе в морозилке и торте, портящемся в холодильнике. О своих словах вчера и о Сонхва, так просто сидящим напротив, и задумчиво рассматривающим его в ответ. Хонджун медленно слизывает вкус приправы с губ, и некстати вспоминает как вчера целовал горло омеги. А губы у него и правда красивые, спроси кто Хонджуна, он бы ответил на миллион из десяти. Сонхва сам по себе был очень красивым, но каким-то, Хонджун с трудом мог бы подобрать эпитет, печальным, сломанным или треснутым, а может и всё сразу. Словно смотря на него сейчас, Хонджун мог четко видеть эту трещину, идущую через всего его лицо и грудь (ладони щекочет воспоминание о мягкости его кожи, и Хонджун спешит потереть руки об штанины на коленях). Он не заметил этого сразу, но теперь, казалось, что всего за одну ночь прозрел и удар нанес именно по ней. Изначальный вектор их отношений круто изменился всего-то за пару часов и одно неловкое движение. Хонджун никогда не умел удерживать людей рядом с собой. Уён, например, сам к нему прилип, остальные не выносили его характера, скрытности и кромешной занятости.
— Уён ждёт тебя завтра в кофейне на собеседование, если ты хочешь, — говорит Хонджун и засматривается на то, как явно расширяются чужие зрачки.
— Это… — Сонхва кусает губы и отводит глаза, — я не подхожу таким местам.
— Что? — Хонджуну кажется, что он отупел окончательно от недосыпа, иначе почему он не понимает конкретно эту формулировку? Он смотрит на Сонхва с намёком пояснить, но тот уже поднимается, явно ставя точку в разговоре. Это нет, определенно нет, и Хонджуну стоит понимать с первого раза, но.
— Что это значит? — настаивает Хонджун, вытягивая ногу вперед, чего достаточно чтобы перегородить выход из кухни, — не подходишь в каком смысле?
Сонхва смотрит на него исподлобья, как на врага. Тяжело и так пусто, что у Хонджуна в животе холодеет с непривычки. Да что опять он сказал или сделал не так?
— Дай пройти, — даже требуя, Сонхва не звучит достаточно уверенным, — или ты решил, что раз поставил метку, можешь мне указывать?
Хонджун отступает, но не выдержав и минуты, срывается и идёт следом. А Сонхва словно того и ждёт — стоит в углу крошечной комнатки и будто защищаться готовится. Или сдаваться, смотря как посмотреть.
— Пожалуйста, — цедит сквозь зубы Хонджун, — не говори, что вернешься туда.
И по глазам Сонхва видит, что да вернется, ну или попробует.
— Там нет ничего хорошего для тебя, — снова пытается Хонджун, вставая так чтобы выход из комнаты был открыт, руки приходится держать опущенными, — всего одно собеседование.
Сонхва поджимает губы, трет бинты на шее нервным беспощадным движением, от вида на который даже у Хонджуна шею сводит. И ещё до того, как это проявится внешне, Хонджун уже чувствует эту соль в его ставшем слишком насыщенном запахе.
Нет. Нет. Нет. Хонджун не может снова слушать его всхлипы. Его в самом сердце дергает до судорог, когда он даже думает об этом.
— Как хочешь. Делай, как хочешь, — Хонджун отступает. Они не могут даже поговорить нормально, мать твою, а Хонджун уже поставил ему метку. Лучше бы ему пойти подышать.
Сонхва смотрит, как Ким хватает свои вещи, явно намереваясь уйти, и больше не может держаться. Слезы душат его. Этот брак ломает его, эта работа ломала его с самого начала, эта метка мучает его, хотя он думал, что спасет. Он хочет, чтобы Хонджун остался, и он ненавидит всё это: чувства — навязанные, чужие, их диктуют ему какие-то первобытные, низменные инстинкты, рожденные этим укусом. Почему проснувшись сегодня утром он был так рад тому, что его обнимали? Почему смотря на Кима, так глупо доедающего свою лапшу, он мог только беспощадно умиляться и вспоминать и вспоминать его руки и губы вчера?
Несправедливо, что только он мучается, всегда только он. Почему отец ненавидел и презирал его, почему клеймо омеги получил именно он, почему ему все нужно было выгрызать зубами: право учиться, право работать, право жить? Почему его, как уличного пса гоняли по подворотням, чтобы пнуть как следует, унизить, изувечить или обсмеять, а когда пришла пора завести щенков — чтобы отдать в дар какому-то альфе, который должен был быть как все? Должен был пользоваться, мучить, должен был…и не делал ничего. Словно такой же сумасшедший кинулся на обидчика. Предлагал Сонхва работу, совершенно не зная, что тех жалких классов, что он закончил, недостаточно, чтобы быть кем-то большим, чем мойщик сортиров.
Сонхва стоял в том чертовом супермаркете и прятал свой бейдж уборщика, прятал страх предстоящей встречи с менеджером. А теперь ему сидеть там, перед другом Хонджуна, выглядеть жалким идиотом, позарившимся на невозможное.
— Что вы умеете? — спросит этот богатенький мальчик, и что Сонхва может ему сказать?
— Мыть туалеты.
Он не должен стыдиться своего труда, но не может.
У Сонхва ничего нет кроме остатков больной гордости, но и ту обтерли об член какого-то ублюдка. Её выжгут из него, когда придет течка, а таблетки будет не достать. Он сам полезет к этому самому альфе, которой так взволнованно смотрит прямо сейчас, он уже полез за этой чертовой меткой, выкручивающей его эмоции на максимум, и что получит взамен? Агрессию, насмешку, жалость? Это уже было, он пытался забыть, но это было. Он станет тем, кем больше всего боялся снова стать.
Сонхва трет метку пока под пальцами не становится мокро от крови, боль не даёт ему плакать так громко, как того требуют чувства.
Хонджун перехватывает его ладонь и выглядит почти напуганным, а Сонхва даже не заметил, когда он успел приблизиться.
— Остановись, — звучит напугано. Виновато.
Сонхва плачет, как жалкий слабак, и ненавидит себя за эти слезы. У него была работа, которую он получил сам. Он мог честно есть свою еду, а теперь? Что ему делать теперь? С этим домом, с этим человеком? Он не может никому доверять. Даже самому себе теперь.
— Я не могу, — всхлипывает Сонхва, слабо сжимая пальцы альфы своими, — я не могу.
— Это метка, слышишь? Все так остро и сложно из-за неё, — шепчет Хонджун, и легко тянет омегу на себя, — я могу тебя обнять?
Сонхва не хочет объятий, но не может этого сказать. Его никогда не спрашивали, он не может вытащить это «нет», костью застрявшее в его горле. Бессильно роняет голову вниз, кусает дрожащие губы, но не говорит ни слова. Хонджун отпускает его дрожащие руки, чтобы мягко обхватить выше за плечи и привлечь к себе.
— Тише, тише, — шепчет Хонджун, осторожно покачиваясь на месте, — идём со мной.
Хонджун заставляет его сесть на их кровать и осторожно убирает мокрый бинт с шеи. Аккуратно промывает следы своих же зубов, хмурясь с каждым горьким всхлипом омеги сильнее. Чувстство полной беспомощности ново для него — в какую бы передрягу он ни попадал раньше, даже опыт прошлых отношений, не может ему подсказать как будет правильно поступить сейчас. Он клеит новую повязку очень бережно, и даже слегка треплет Сонхва по волосам в молчаливом жесте поддержки. Сонхва не считает, что справляется, особенно сейчас, когда может лишь жалко оплакивать свою никчемную жизнь, и этот жест вынуждает его чувствовать себя только хуже.
Хонджун же идет дальше, буквально заворачивая Сонхва в одеяло, как в кокон, и подталкивает лечь на подушку. Сонхва ждет, что сейчас он наконец-то уйдет, но Ким только садится рядом на пол, не слишком близко, так, чтобы, вытянув руку, мог гладить его волосы надо лбом. Разве ему не должно противно от чужой слабости?
— Будет легче, — обещает Хонджун, раз за разом прокручивая в голове те дурацкие статьи, говорящие не оставлять одного, — это пройдет. К черту всех, мы справимся. Со всем, что тебя пугает — мы справимся.
— Почему, — шепчет Сонхва, прежде чем несмело обхватить его руку пальцами, он честно хотел отбросить её, но получается лишь мягко положить на подушку рядом, — почему ты такой.
Не надо меня презирать, ладно? — хочет сказать он, но только плотнее сжимает зубы, чтобы больше ни звука не сорвалось с губ, — я старался. Правда старался. Н-но этого мало. Всё, что у меня есть, всё что я могу дать — этого так чертовски мало.
— Адекватный? — пытается пошутить Хонджун. Сонхва едва дергает уголком губ, сжимая его горячие пальцы на миг сильнее.
— Я должен кое-что сказать, — Хонджун с трудом разбирает тяжелые слова, слишком тихо, — я не…
— Подожди, — Хонджун приподнимается на коленях и аккуратно касается мокрого лба, — у тебя жар. Чтобы ты ни хотел сказать, скажешь, когда немного…когда станет легче. И если ты отпустишь мою руку, я сделаю компресс.
— Когда станет легче, — слабо смеется Сонхва, — я ничего не скажу.
— Тогда молчи, — фыркает Хонджун и поднимается за обещанным компрессом и таблетками, он уверен, что в статьях было что-то про парацетамол.
Хонджун сидит у их постели часами, пока Сонхва дремлет вымотанный, мокрый от пота и горячий от жара. Метка на его шее кровит, и Хонджун всерьез опасается, что она не приживется, и придется повторять. Теперь, Хонджун точно уверен, что кусать нужно было его самого. Телефон на быстром наборе разряжается под рукой — единственный человек, у которого он мог спросить про заживление метки, накидывал ему уже третий десяток сообщений и в каждом было по десять восклицательных, будто Хонджун без них не понял бы.
— Будь рядом, максимально близко, понял???!!! Можешь прямо спать рядом, если ты ещё нет, придурок, — пишет Уён, и Хонджун бубнит себе под нос понял, понял. Сонхва буквально не отпускает его, хотя вроде бы сам и сбегал.
Ещё один человек которой мог бы помочь, ушёл в дебри воспоминаний о том, как ставил метку Уёну, и это не могло помочь. Хонджуну начинало казаться, что ничего не могло бы помочь. А писать отцу, значило признаться в заключенном браке.
Едва Хонджун порывается встать, чтобы обновить потеплевший компресс, как расслабленные до этого руки крепко сжимаются на его запястье или плече, не позволяя уйти. Сонхва то сбрасывает одеяло с себя, то снова начинает дрожать. Хонджун решает просто прикрыть его холодные ноги чистой простыней и только тогда эти бесконечные ерзания стихают.
Хонджун разглядывает бледное лицо и жутко худое тело, делая не утешающие выводы. А потом Сонхва просыпается и смотрит на него мутными глазами.
— Как ты? — шепчет Хонджун, не совсем уверенный, что его слышат.
— Шея болит, — так же шепотом отвечает Сонхва и на миг прикрывает глаза, — ну и дрянь…метка. Тебе я не поставлю.
Хонджун фыркает, осторожно убирая мокрые пряди со лба, уже не такого горячего. Гугл был прав.
— Спасибо, — продолжает Сонхва, медленно моргая.
— За что?
— За то, что остался.
— Пожалуйста, — Хонджун наконец-то расслабляется и напоминает вялому Сонхва, — но мне через час уходить на работу.
— Ммм, — Сонхва устало откидывается с бока на спину и морщится от боли в шее, — сколько же время.
— Шесть, — Хонджун блокирует телефон и поднимается на затекшие от долгого сидения ноги, — обязательно позвони, если станет хуже.
— Хорошо. Думаю, я просплю до утра.
— Я, — Хонджун обдумал это достаточно тщательно, — мог бы остаться.
Он знает, что это было бы правильно.
— Брось, я просто буду спать, — Сонхва даже отворачивается от него показательно.
— Тогда увидимся утром, - ответа Хонджун уже не получает. Но уходит на кухню поужинать перед сменой. За этот час он слышит, как Сонхва встаёт только один раз. Когда он заглядывает к нему перед уходом, тот крепко спит, обняв подушку Хонджуна.
*
Сонхва не помнит, как Хонджун ушёл. Проснувшись около двенадцать ночи, задыхаясь от удушья и пустоты, он зовёт его безотчетно. Тишина в ответ зудит под всей кожей разом. С трудом Сонхва садится и с усталым удивлением находит у кровати целую батарею первой помощи: вода, медицинские пластыри, жаропонижающее и…футболка Хонджуна, аккуратно сложенная, но определенно та, в которой он был, когда Сонхва засыпал. — О, — обреченно говорит Сонхва, стискивая мягкую ткань в руках, — это плохо. Очень плохо. Это похоже на ухаживание. Сонхва зарывается лицом в чужую одежду и бессильно стонет.*
На работе Хонджуна встречают коридором почета, улюлюканием и хлопками по плечу. Морщась от такого радушного приема, Хонджун только и успевает, что отнекиваться от всех вопросов про его муженька. И насмешек, что ему не завернули обед с собой. Видимо, не так уже он понравился молодому мужу. — Наш мальчик вырос, — смеется бригадир смены. — Пошел нахрен, — улыбается Хонджун, заставляя себя сосредоточиться на работе, а не теребить телефон в кармане робы от желания набрать Сонхва. В порядке ли он? Хонджун подготовил всё самое важное перед уходом, и возможно кое-что лишнее. Он просто надеется, что это поможет ему чувствовать себя не так одиноко, комфортно возможно? На ночной обед Хонджун уходит около четырех утра, но в этот раз, кажется сотый по счету, он увидит значок уведомления на экране. Сонхва прислал ему смс в три. Короткое «спасибо» под фотографией пустой тарелки, в которой Хонджун оставлял для него суп на ужин, вызывает улыбку и гасит только всколыхнувшуюся тревогу. Возможно, он всё же всё сделал правильно.
