Мы с тобой как будто

      В квартиру Хонджун возвращается к девяти утра, измотанный очередной нервотрепкой от начальства и долгой дорогой по пробкам в толкучке. Но именно где-то посередине пути, когда кто-то из особо опаздывающих и резвых пихает его плечом, он ловит себя на короткой мысли: быстрее бы домой. Он находит это до крайности странным, ведь эта квартира не была настолько уютной или родной, они в ней и недели не прожили. Но, если сравнить с той комнатушкой в коммуналке, где он ночевал до этого, пожалуй именно эта квартирка была ближе всего к этому понятию. Возможно, всё это из-за Сонхва.       Хонджун совсем не удивлен, когда видит, что Сонхва все ещё спит. Он выпил три таблетки обезболивающего, почти всю воду. Хонджун на миг замирает, чувствуя подступающий к щекам жар, когда видит, что Сонхва спит с его футболкой, его подушкой и его одеялом. Кажется, все эти вещи больше НЕ его, но никакого недовольства не чувствуется. Хонджун списывает свое смирение на недосып и хроническую усталость.       Холодный душ бодрит. Хонджун тщательно смывает заводскую пыль и запахи чужих людей. Уносит общую стирку в прачечную в соседнем дворе, где торчит ещё пару часов, пока крутятся барабаны. Он даже успевает вздремнуть на креслах ожидания, пока вибрация таймера его не будит.       В одиннадцать утра он тихо крадётся на кухню готовить завтрак. Обычный омлет получается даже у него, а кимчи он режет вообще мастерски.       Сонхва просыпается к двенадцати и на кухне появляется уже после душа: с влажными волосами и почему-то опять прячущийся за длинной челкой.       — Я поменял постель, — говорит вместо приветствия, — так что можешь ложится спать.       — Ок, — Хонджун словно заражается его неловкостью и трет короткие волосы на затылке, — давай сначала поедим.       — Ты…- начинает Сонхва, и умалчивает: — снова приготовил и для меня?       Это кажется ему странным, неоправданным и нелогичным — ведь Сонхва на эти продукты определённо не скидывался. Они так ничего и не обсудили, просто вливаясь в жизнь друг друга, используя вещи друг друга — в основном Сонхва, и проявляя странную заботу — в основном Хонджун, и ни один не высказал недовольства. Альфа должен был высказать недовольство. Сонхва кусает губы — он не понимает Ким Хонджуна.       — Что? — Хонджун даже не смотрит на него, продолжая накрывать на стол. Сонхва голода почти не чувствует, кроме зуда в ладонях от невозможности прикоснуться к руке Хонджуна, раскладывающей столовые приборы.       — Спасибо.       Завтракают в тишине.       Сонхва едва ли успевает приоткрыть губы для озвучивания просьбы, как Хонджун уже подаёт ему салфетку — так они оба и замирают с вытянутыми руками.       — Кажется, мы кое-что забыли, — говорит Сонхва, неловко комкая бумагу.       — Точно, — кивает Хонджун и достает несчастный торт из холодильника. Сонхва смотрит нечитаемым взглядом, как попробовав крем — не испортился — Хонджун ставит торт перед его носом. Кладёт большую ложку.       — Я не ем сладкое, — сообщает Ким, когда Сонхва продолжает сверлить его большими глазами.       Сонхва тоже не ел, потому что это было ещё одной невозможной статьей его расходов.       Торт смотрит на Сонхва. Сонхва смотрит на него и берётся за ложку.       Хонджун убирает лишнюю посуду со стола, едва удержав улыбку, когда Сонхва выдает тихое, восторженное: — О!       — Я помою, — Сонхва слизывает крем с губ, поспешно хватая альфу за рукав, — посуду. Помою.       Хонджун жмет плечами, осматривая его порозовевшее лицо сверху вниз, и остается подпирать раковину поясницей. Мирная картина позднего утра, кажется ему почти не реалистичной. Он не думал, что сможет ужиться с кем бы то ни было. Что ему может быть комфортно в столь близком соседстве с кем-то. С омегой. С Сонхва, который помыкал им в первый же день свадьбы, и последние дни были действительно тяжелыми. Но сейчас на этой кухне — всё это казалось было не зря.       — Могу я посмотреть метку? — спрашивает Хонджун, когда Сонхва мило щурится на последнем кусочке торта, — было так вкусно? — фыркает, складывая руки на груди.       — О, да, — кивает Сонхва смущенно, с ужасом понимая, что слопал все в одиночку, — мне не слишком удобно, не уверен, что приклеил повязку ровно.       Пока Сонхва быстро моет посуду, Хонджун ходит за аптечкой, которую, после последних дней разорений, придётся пополнить. И Сонхва чертовски стыдно за то, как альфа осторожничает с ним — даже ходит тише, чем обычно (наверняка из-за тех истерик). Его тон мягкий и мирный, когда он просит Сонхва сесть на стул.       — Не передумал? — Хонджун аккуратно отлепляет повязку, и внимательно осматривает ранки. Выглядит неплохо, кожа вокруг немного покраснела, но по всем признакам — заживало, а не воспалилось.       — По поводу? — Сонхва сидит неподвижно, чувствуя, как мягко скользят кончики пальцев вокруг укуса.       — Метка. На моей шее.       Сонхва молчит, но Хонджун каким-то шестым чувством понимает, что он может сказать, еще до того, как тот решится это произнести. Аккуратно смазав ранки мазью, купленной сегодня по пути домой, он снимает и откладывает повязку.       — Можно снять. Нужно чтобы заживало на воздухе, но, если пойдешь куда-то сегодня, я наклею пластырь. И я взял на себя смелость купить мягкую водолазку, должна подойти.       Сонхва закрывает глаза, поджимая губы. Руки альфы скользят по его плечам, слегка сжимают. Что черт возьми происходило прямо сегодня, сейчас? Ким понимал, что делает? Зачем он это делает?       — Хонджун.       — М?       — Что, если метка вызовет гон? — Сонхва говорит тихо, не желая быть грубым, но все равно кажется, что оплошал. Забота и участие, все те тихие обещания были так чужды и новы для Сонхва, и даже если были бескорыстны, он чувствовал их тяжесть на своих запястьях. И радоваться, когда отсутствие гона прямой звоночек серьезных проблем со здоровьем, настоящее свинство. Не сказать, не попытаться быть лучше…       — Тогда обойдусь, — легко отзывается Хонджун, убирая руки, — я спать.       Он уходит, не дожидаясь ответа от Сонхва, и тот за это чуточку благодарен.