Мы с тобой как будто

      В последний выделенный день с вынужденного заключения брака они идут на освидетельствование метки. Не в Центр Семей, а в государственную клинику акушерства. Сонхва чувствует себя беспородной скотиной, которую привели показать заводчику. Вот посмотрите, я хорошего его кормлю и слежу за сном, скоро он станет послушным, и мы заделаем нового налогоплательщика — скажет альфа. Сонхва фыркает на собственные мысли: Хонджун не такой альфа, а унижать его даже от нервов, даже в мыслях — чистое ублюдство.       Хонджун с ночной смены выглядит так словно сейчас ляжет спать прямо в очереди. Сонхва приходится пожертвовать ему своё плечо подремать, пока не приходит их время. В очереди до звона в ушах тихо, будто все они здесь заключенные, и запрет издавать звуки один из видов их наказания.       Хонджун сопит тихо в его шею, то и дело порываясь скатиться вниз — Сонхва приходится положить щеку на его макушку, чтобы немного придержать.       Омега, сидящий напротив, пристально осматривает их прислоненные фигуры темными глазами исподлобья, откровенно злыми. И эта злость слишком ему знакома. Сонхва уводит глаза вниз, избегая и её и воспоминаний, но натыкается на руки этого омеги, обнимающие большой живот.       — Что? — тихо, фактически одними губами шепчет омега, и Сонхва вынужден снова увидеть его глаза, — тебя это тоже ждет.       В кабинете тусклые зеленые стены, холодная кушетка и ещё более ледяные глаза врача. А ещё запах, который они пытаются вытравить химией, освежителями и вентиляцией, но он впитался в каждый уголок этой комнаты. В каждую ткань въелся.       У Сонхва голова кружится от проникшего в металл и пластик отчаяния.       — Пак Сонхва, так-так, тянули до последнего, да? — лукавая улыбочка доктора похожа на оскал. Как он мог не чувствовать этого запаха вокруг?       — Все по закону, — хмуро говорит Хонджун, садясь на место для сопровождающих.       — Конечно, конечно.       Сонхва вынужден раздеться до пояса — руки в латексных перчатках проходятся по его дрогнувшему животу, груди, трогают лимфоузлы за ушами и бесцеремонно ощупывают метку. Он хочет отбить чужие руки ударом в тот же миг как они касаются кожи — метка его личное, интимное, что-то хрупкое, только между ним и Хонджуном. И эти руки, лапающее её, кажутся ему грязными, распространяющими заразу. Их прикосновение почти болезненно, но хуже этого грязного ощущения запачканности, только то, что Хонджун буквально сидит напротив и смотрит на это всё. И ничего не делает.       Сонхва знает, что это бред — перед ним врач, а не просто чужой альфа трогающий его метку, но ничего не может поделать с тем, как сводит его плечи и зубы до тошноты. Он желает, чтобы Хонджун остановил все это, потому что сам может лишь бессильно терпеть.       — Заживает отлично. Когда был последний секс? — Сонхва чудится нечто грязное, какой-то скрытый жирный намек в этом вопросе. Руки все ещё ощупывают метку на его шее, а вопрос адресован лишь Хонджуну.       — На кушетку, — а это уже Сонхва, как и шлепок по плечу.       Сонхва находит взглядом искомое: кушетка для осмотра стоит в двух шагах от застывшего в одной позе Хонджуна. Отделённая тонкой занавеской от входа, но не от альфы — места в первом ряду. Сонхва бледнеет. Унижение на сегодня видимо были не закончены, теперь его ещё и осматривать будут перед лицом Хонджуна? Он должен сейчас раздеться и встать в нужную позу перед ним?       Врач меняет перчатки и готовит инструменты, торопит, потому что они тут не одни в очереди.       Если Сонхва прямо сейчас скажет, что ничего у них не было, это как-то решит ситуацию? Отсрочит? Или бросит тень на Кима, и его недуг вскроется? Что станет с их безопасным браком, если Хонджуна признают негодным для союза с омегой?       Что.ему.делать?       — А вы куда? — издевательски смеется врач, когда Хонджун поднимается на ноги и делает шаг в направлении двери, — что вы там не видели? А так потом не будет претензий, что ваш муж перед другим альфой ноги раздвигал ха-ха!       Сонхва глотает обиду, словно яд. Это не первый раз. Ничего нового он не услышал. Он должен вынести это и уйти прочь.       Он подходит к застывшему на месте Хонджуну, не замечая, как задыхается. Руки трясутся, когда он тянется к ремню брюк. Смотреть в глаза Хонджуна становится невыносимо, и он роняет взгляд вниз. Звякает пряжка.       — Да не зажимайся ты! Все знают, как вы любите повилять задницей, текущие сучки. Эй, подержи его ноги.!       Ким вдруг рядом, так близко, что вместо запаха чужих унижений и страданий, он чувствует запах их дома. Хонджун перехватывает похолодевшие руки Сонхва, пытающиеся справиться с ширинкой.       — Мы уходим, — говорит Хонджун севшим голосом. Сонхва смотрит в его ставшее жестким и ломким лицо, и едва удерживается от того, чтобы не отшатнуться. Не опуститься на колени, умоляя прекратить всё это. Сердце стучит в самом горле.       — Одевайся, — Хонджун подаёт Сонхва его свитер, не глядя в глаза, и сразу же переключается на врача, — освидетельствование метки закончено, — отрубает, игнорируя назидательный бубнеж врача о том, что осмотр омег тоже его обязанность, и почему бы не сделать все сразу, раз они здесь.       — Мне похуй, — сообщает ему Хонджун, требуя подписать бумаги для Центра Семьи с таким выражением лица и в таких выражениях, что Сонхва не поручился бы за чужую жизнь. От тщательно сдерживаемой ярости Хонджуна становится намного легче дышать.       По коридору Хонджун ведёт отрешенного Сонхва за руку, будто в любой момент может выскочить злосчастный доктор и попытаться отобрать у него мужа. Или будто Сонхва сам дорогу не найдёт.       — Нужен осмотр — без проблем, но не у этого уебка, — говорит он, обернувшись через плечо на секунду.       Сонхва может только кивнуть.

*

      Метка горит огнём. Сонхва оцепенело сидит в автобусе, сжав руки в замок до боли, чтобы не начать сдирать одежду прямо здесь и чесать кожу до крови. Хонджун стоящий между ним и остальным миром, ерзает и вздыхает, словно этот огонь и на него перекинулся. Сонхва ловит его взгляд и со страхом позволяет себе подумать, что так и есть.       Зайдя в спасительную тишину квартиры, Сонхва первым делом порывается уйти в ванную. Облиться хлоркой, хотя обещал так не делать, и тереть и тереть свою кожу, пока ощущение фантомных касаний не слезет вместе с ней. Но Хонджун идет по пятам, не дает и полуметра личного пространства. Его присутствие впервые ощущается таким подавляющим.       Сонхва крутит кран в ванной и тут же сует руки под ледяную воду. Боль от холода не отрезвляет, потому что Ким так же резво включает теплую воду. Легко касаясь он омывает его покрасневшие запястья, ладони и дрожащие пальцы. Вода продолжает бежать, даже когда Хонджун убирает их руки, чтобы мягко вытереть полотенцем.       Сонхва хочет бежать, едва его ладони будут свободны, сорваться с места. Но Хонджун не отпускает. Он почему-то продолжает удерживать за запястье и смотрит так, что мурашки бегут по спине.       — Сонхва, я, возможно, сделаю…что-то неправильное, но, — он облизывает пересохшие губы, взгляд весомо прожигает шею Сонхва, — позволь мне.       Сонхва мучительно медленно кивает. Он даже не дослушал, не задумался ни на секунду, к чему всё шло. Он не мог больше этого выносить.       — Не бойся, — горячечный шепот обжигает шею Сонхва. Хонджун, словно ставший кем-то другим, но оставшийся знакомым, вжимает его в кафельную стену грудью и быстро стягивает куртку с плеч. Она падает в ноги Сонхва, но ему сейчас плевать.       — Да, — коротко выдыхает он, откидывая голову в бок и ворочаясь в крепкой хватке так, чтобы Хонджуну было удобнее добраться до метки. Нужно ещё несколько томительных секунд, чтобы снять свитер — Хонджун не глядя швыряет его куда-то назад.       Сонхва торопливо зажимает рот рукой, понимая, что не удержится. Едва губы Хонджуна врезаются в его плечо, жадно раскрытые, стон вырывается из него смущающе громко. Глаза закрываются сами по себе. Слишком горячо. Сонхва цепляется за гладкую стену, выгибается под торопливыми поцелуями в шею. Руки альфы вжимаются в его живот, оглаживают широко раскрытым ладонями, скользят наверх по груди — Сонхва приходится приложить усилие и упереться на локти — сминают и стирают чужие касания.       — Хонджун, — Сонхва всхлипывает, слепо поворачивая голову и касаясь губами чужого виска или скулы, он сам не мог понять. Запах альфы почти не ощущается, но это не кажется существенным. Он чувствует его сильную хватку на своих бедрах, и наконец-то, наконец-то. Хонджун жадно накрывает раскрытым ртом метку. Не кусает, но сильно сжимает челюсти — идеально сдавливает кожу, на самой грани. Сонхва замирает в его хватке, бедра мелко дрожат от напряжения.       — Х-хонджун, — Сонхва впивается руками в чужие жесткие бедра, направляя ближе к себе, — п-пожалуйста.       Но тут же распахивает слезящиеся глаза — Хонжун не был возбужден, не физически так точно.       — Забудь, я сам…не знаю, что творю, — торопливо шепчет Сонхва. Он ждет, что сейчас альфа отступит, но Хонджун вдруг покачивается. Вперед, вжимает его в стену в коротком, древнем как мир движении, сжимает зубы чуть сильнее. Его рука накрывает пах Сонхва, оглаживает чувствительно, но не грубо.       — Так? — спрашивает альфа, потираясь бедрами. Его язык скользит по ставшей ужасно чувствительной метке, и Сонхва крупно вздрагивает.       — С-стой.       Хонджун замирает тут же. Его руки на теле Сонхва неуловимо сдвигаются, превращая жаждущую хватку в поддерживающую. Сонхва загнанно дышит, прикрыв глаза.       — Хонджун. Это…       — Не объясняй, — Ким отстраняется, мягко придерживая за талию, — не знаю, что на меня нашло. Но когда он трогал тебя, я…очень хотел сломать его руки.       Сонхва издает фальшивый смешок, медленно поворачиваясь и обессилено упираясь в стену теперь спиной. Хонджун, взволнованный с пятнами румянца на щеках, такой прекрасный, смотрит в его глаза со смутной тревогой.       — Да, я тоже хотел, чтобы ты сломал его руки, — признается Сонхва, протягивая дрожащую руку и упираясь в грудь Хонджуна. Сердце под его ладонью бьется быстро и сильно.       — Ты можешь уйти…- звучит слишком слабо, виновато, и даже толчок руки такой легкий, что легко не заметить. Похоже на мольбу, для которой между ними не могло быть места. Хонджун меняется в лице: хмурится, поджимая припухшие от поцелуев губы, но выходит за двери. Сонхва запирается ещё и на замок.       — Сонхва, — слышится приглушенно, но такое явно повинное, — прости.       Это было плохо. Ужасно плохо.       Сонхва смотрит на своё отражение в маленьком зеркале.       Семь дней. Семь дней ему понадобилось, чтобы…допустить сейчас короткую, жуткую мысль.

*

      — Нам нужно поговорить.       Хонджун, стоящий у темного окна, поворачивает на него голову.       — Нужно, — звучит хрипло от долгого молчания.       Сонхва с мокрыми волосами и полотенцем на ссутуленных плечах, садится за столик. Уже по привычке теребит шов по краю скатерти, собираясь с паникующими мыслями. Каша из образов, воспоминаний и новых откровений ворочается перед его глазами, но вовсе не добавляет шансов начать разговор хоть как-то. Сонхва не знает, как общаться с такими как Хонджун. Благодарность, страх и слепое доверие делают с ним что-то странное. И самое жуткое, что Хонджун этому потакает. На свой манер, но потакает.       — Мне было четырнадцать, когда стало ясно, что я омега. Отец был слишком скуп, чтобы сделать тест в детстве, в моих метриках не было пометки о вторичном поле и всем было все равно, в школе тем более. Таких как я, из семей алкашей, редко удостаивают вниманием, а проблем я не доставлял, — Сонхва решает, начать с самого страшного. Показать Хонджуну то, что старательно прячет, от всех и себя самого. Старается забыть, но оно там — внутри него под пыльными одеялами, ещё живое ворочается и говорит с ним каждую ночь.       Хонджун заботится о нём, как бы странно это ни было, и Сонхва хочет ему безотчетно довериться даже в этом. Было ли дело в метке, что буквально вынуждала его? Он больше не мог об этом думать. Стоит рассказать, чтобы Хонджун просто понимал с кем имеет дело, это было бы справедливо. Даже собак из приюта берут, предварительно ознакомившись с их документами и болезнями.       — Так что. Отец верил, что у него могут быть только альфа-дети. Когда мне стало плохо, он просто велел не идти в школу и пережить гон дома. Позвал друзей, они пили на кухне, в этот раз за сына-альфу. С самого утра. Так что я был дома, — Сонхва замолкает, прикрывает глаза.       — Сонхва, — Хонджун присаживается перед ним на колени. Смотрит прямо в глаза просяще и подаёт обе руки, но Сонхва отрицательно качает головой.       — Просто выслушай меня, ладно?       — Конечно.       Хонджун остаётся сидеть в ногах. Сонхва вздыхает, собираясь с силами.       — Моё посвящение в омегу длилось…четыре дня. Когда они…поняли, что ни черта я не альфа… Отец сказал, что раз они его друзья, поддерживают его в эту трудную минуту, то им можно развлечься со мной, все равно все омеги…делают это рано или поздно, идут по рукам, как заложено в их природе, — он видит, как дрогнуло горло Хонджуна и торопится продолжить, — мне повезло, что нельзя забеременеть в первую течку, повезло, что я мало что запомнил. Ещё больше повезло, что стекол в окнах не было, только плохо заколоченные доски, и сбежать всё-таки получилось, нужно было только…выбраться из постели, пока.спит кто-то из них…выбить доски, — он отказывается смотреть на Кима, но чувствует его взгляд на своем лице слишком ясно, — я…бегал туда-сюда, как пес, знаешь, которые питаются на помойках и ищут укрытия под мостами? Пришлось подружиться с несколькими из них, чтобы не замерзнуть ночью. Ни о какой школе речи быть не могло, я просто…искал, как мне прожить ещё немного. Через пару месяцев такой жизни у меня было воспаление легких, не помню, как оказался в больнице — видимо, кто-то нашел меня и вызвал скорую. Там мне помогли с получением подавителей и…нашли отца. Чтобы отправиться в интернат, нужно чтобы отец отказался от своих прав, но он категорически отказался. Клялся и божился, что налаживает жизнь, хочет вернуть родного сына домой, плакался, что после смерти папы не мог взять себя в руки. Чтобы доказать свое стремительное раскаяние — он сделал мне документы. Так что ещё до выписки, я сбежал снова и в этот раз у меня был паспорт. Это существенно помогло мне найти работу, — Сонхва замолкает, переводя дыхание, — а дальше, ничего интересного, — смешок срывается с его губ, — работал, где мог, жил, где получалось жить. Хватался за любую работу, лишь бы платили. И вот…как-то внезапно система вспомнила обо мне. И теперь у меня есть дом…       — И я, — впервые подает голос Хонджун, осторожно и мягко, — у тебя есть ещё и я, если буду нужен. Ты очень сильный, Сонхва. Ты храбрый. Ты со всем справился.       Сонхва замирает. Хонджун смотрит ему в глаза, уверенно и твердо, но по-другому.       — Хреново я справился…- побелевшими губами шепчет Сонхва, не отводя глаза, ловя каждую эмоцию Хонджуна, — даже менеджеру не смог сопротивляться.       — Но ты здесь. Не смотря на все, через что протащила тебя жизнь, ты здесь. Ты все ещё стараешься. И ты…доверяешь мне, верно?       Сонхва едва кивает, понимая, что, если Хонджун сейчас не замолчит, то он не сможет удержаться от жалких слёз.       — Я не знаю почему. Ещё до метки доверял, я просто не могу понять, почему…       — Может, потому что я не совсем альфа, — криво улыбается Хонджун, мягко обхватывая ладони Сонхва руками и слегка сжимая холодные пальцы, — так поверь мне и в этом — ты отлично справился. Ты выжил. Ты здесь. Дальше не нужно будет идти одному и бояться, хорошо? Я хочу быть твоим другом, опорой. И только если ты согласен.       — Почему? — Сонхва едва наклоняется вперед, но сам не замечает, — после всего, что я сказал, ты…       — Причина важна? Я не знаю. Просто чувствую это так. Мы можем быть семьей, такой, какой сами решим быть.       Сонхва смотрит на Хонджуна широко раскрытыми глазами. Если он сейчас ошибется, это будет самая разрушительная ошибка в его жизни. Это будет…       — Хочешь пробный период? — Хонджун улыбается ему.       — Да, — Сонхва кивает раз и ещё раз, — да, хочу.       — Начнем сегодня, — Хонджун вдруг легко касается его лица. Мимолетно убирает мокрую прядь надо лбом и вдруг хмурится, — давай составим правила? Мне…сложно идти наугад.       — О, конечно.       Сонхва смотрит на то, как суетится Ким в поисках бумаги и ручки, и чувствует себя…легче и хуже одновременно. Словно давящая в груди боль, выплеснулась наружу, и кто-то щедро разбавил её анестетиком, прежде чем она забралась обратно. Больше не давит комком, мешая дышать, а…растекается внутри, и в груди теперь не болит, а немеет.       Никто не говорил ему, что он хорошо справляется. Даже он сам не мог этого сказать. Но Хонджуну он безоговорочно верил — опасно. Опасно. Его мозг поднимал сирены и тревогу, но, когда Хонджун смотрел в глаза, сразу же отключал все системы.       Хонджун садится рядом, наклоняется близко, и размашисто пишет: Пробный период семейной жизни Ким-Пак. Сонхва вымученно смеется, ему нужна передышка от воспоминаний, повисших в этой кухне призраками. Хонджун не отреагировал так, как Сонхва мог ожидать — он не жалел его, не грозился пустыми обещаниями найти каждого и преподать урок, но просто сделал нечто гораздо большее.       — Ким-Пак? Звучит как закуска.       — Острая закуска, — кивает Хонджун улыбаясь криво. Словно помогая Сонхва взять себя в руки или отвлечься, он начинает с самых простых бытовых правил, которым, в общем-то, они и так следуют. Хонджун предлагает объединить часть их доходов в небольшом органайзере — оба будут вносить половину на общие расходы типа коммуналки, продуктов и мелочей для быта, а остальное тратить по своему усмотрению.       — Когда найдешь работу, разумеется.       И когда доходят до следующего пункта, Хонджун выглядит задумчивым. По-другому задумчивым. Сонхва понимает.       — Из-за метки…там в ванной я, — Сонхва сглатывает ком в горле, — иногда я, — он замолкает, не в силах произнести это странное хочу тебя, не способное передать того самого смысла, что Сонхва хочет вложить. Это никогда не было про тело, не только про него.       Как им обсудить эту сторону их назревающей жизни? То, что он желал Хонджуна закономерность метки, потом должно было успокоиться — Сонхва мог найти оправдание своему поведению, но Хонджун проявил к нему почти собственничество и был взбудоражен ментально так же сильно, как и Сонхва.       — Поговорим про физический контакт. Держать за руку можно? — Хонджун ждёт его ответа и, после утвердительного кивка, продолжает, — объятия? Окей. Метка заставляет тебя искать моего внимания — так что я к твоим услугам, по всем этим разрешенным пунктам. Так как я не думаю членом, в любой момент, абсолютной любой, я остановлю себя или тебя, если ты хочешь.       — Да, — Сонхва не колеблется.       — Тогда если вдруг, по каким-либо причинам ты решишь, что, например, хочешь меня поцеловать, но на самом деле это продиктовано не тобой, а влиянием метки и здесь, — он легко стучит себя по виску, — ты категорически против, я тебя остановлю.       — И как мы это поймем? — Сонхва откидывается на спинку стула, более расслаблено, — что это не мое настоящее желание?       — А оно может быть таким? — Хонджун вдруг смотрит так пристально, что Сонхва запоздало краснеет, — я…мог бы тебе понравиться до всей этой истории с браком и метками?       Сонхва кусает губы. Смотрит на Хонджуна внимательно и чуточку смущенно.       — Не знаю. Ты…красивый и заботливый, многим омегам этого бы хватило. Я никогда не обращал внимания на эту часть жизни, не рассматривал даже возможности. Сейчас я не могу сказать, что мог бы, — Сонхва с трудом подбирает слова, но Хонджун его и не торопит, — влюбиться в тебя, если бы просто встретил однажды. Я больше не…объективен.       — Никаких поцелуев. Никакого секса или прелюдий. Когда придет течка, я уеду, чтобы не…- Хонджун машет рукой в воздухе.       — Чтобы я сам не полез к тебе, да, — Сонхва кивает, он готов признать такую вероятность, — так будет лучше.       Ведь будет? Сонхва знает, что да.       — Красивый, — вдруг говорит Хонджун, но смотрит куда-то в стол, — ты тоже очень красивый, Сонхва. В другой ситуации, я мог бы попытаться, — у омеги что-то тяжело опускается в животе на его словах, и Сонхва не может определить так сходу было ли это страхом или трепетом, — не хочу пугать тебя или намекать на что-то, но считаю тебе стоит знать, раз сегодня мы говорим правду. То, что было в ванной, я не повторю. Это тоже сводит меня с ума, метка на тебе, думаю я чувствую это также, нет, не как ты. Но, черт. Оправдание так себе, но я клянусь, что не стану потакать этому снова.       Сонхва ждёт, что он дополнит как всегда — если ты не захочешь, но Хонджун больше ничего не говорит. Сонхва выдыхает.       Это правильно.       — Я верю, — кивает Сонхва.       — Я не обману твоё доверие, — обещает ещё раз, и Сонхва ясно понимает, что так и будет, — пообещай мне кое-что, ладно?       — Что? — Сонхва отчего-то шепчет.       — Защищай себя.       Он берет Сонхва за кисть и снова кладет себе на грудь, ровно как было в ванной, а потом с силой пихает.       — Вот так.

*

      Ночью, когда Сонхва уже спит, снова завернувшись в толстовку и надев теплые носки, Хонджун ещё раз прогоняет в уме весь день. Сейчас почти наедине с собой он приходит к отвращению и ужасу. Многое в поведении Сонхва обретает чудовищные детали и не замеченные подсказки. И он в ужасе. От всего, что Сонхва помнил, о чем сказал и о чем умолчал. Какого было ему приехать сюда с незнакомым альфой, ставшим мужем, спать с ним в одной постели? Позволить пометить?       У Хонджуна живот сводит от страха, когда он смотрит на спящее лицо Сонхва. От того, как сильно ему хочется обнять его сонное, теплое тело — укрыть от всего мира, оберегать сон, как он уже делал несколько ночей до этого. Быть достойным того доверия, что Сонхва ему оказывал. Оно у Хонджуна в голове не укладывалось. Почему? Даже сейчас Сонхва так спокойно спал рядом, а Хонджуна дрожь брала от мысли, что всего один проступок и они оба рухнут.       Там в ванной Хонджун ошибся, он принял желание Сонхва на свой счет, он мог бы действительно попытаться — быть ближе, узнать лучше, мог бы найти одну работу, чтобы бывать рядом чаще, он мог бы…сделать так много того, о чем думать сейчас невыносимо. Но все это одна огромная ошибка.       Метку уже не исправить, их брак уже не расторгнуть. Сонхва в его глазах уже не будет просто парнем со странным характером.       Всё, что Хонджун мог ему предложить, это безопасность, тихое место, где он мог бы восстановиться. И этого должно хватить им обоим.