Казино "Призрачный город"

      Рабочее утро Се Ляня практически всегда начиналось одинаково — с кофе для Хуа Чена и списка запланированных для него дел. Сегодняшний день ничем не отличался от предыдущих — Се Лянь принес капучино с сиропом в термокружке. Поставив ее рядом с Хуа Ченом, он заметил, что тот выглядел бледнее, чем обычно, но в остальном не подавал виду, что с ним что-то не так. Легкое беспокойство кольнуло Се Ляня, но он быстро отвлекся на список встреч:              — Сегодня в одиннадцать встреча с маркетинговым отделом, нужно согласовать новую рекламную кампанию. В двенадцать собрание с юридическим отделом — с ними запланировано согласование нового договора поставок для бара. В два — еще одна встреча, но уже с руководителем службы безопасности. В четыре…              — Перенеси все на завтра или любой другой день, — перебил Хуа Чен, потирая виски.              — Вы в порядке? — обеспокоенно уточнил Се Лянь.              Ситуация казалась странной — просто так Хуа Чен никогда не стал бы отменять и переносить важные встречи.              — Все нормально, просто голова с утра болит.              — Давайте я принесу вам таблетки от головной боли, — предложил Се Лянь. Внутри сильнее засвербела тревога, чутье подсказывало, будто он упускает что-то важное.              — Не нужно, — скривился Хуа Чен, — они не действуют. Просто опусти жалюзи и выключи свет — возможно это слегка поможет.              Се Лянь колебался, но подчинился. Он закрыл жалюзи, щёлкнул выключателем и вернулся к столу. В полумраке фигура Хуа Чена казалась особенно уязвимой: он сел, закинув голову и прикрыв глаза, и только редкий, сбивчивый вздох выдавал его в тишине.              — Может, вам лучше поехать домой? — осторожно предложил Се Лянь.              — Нет, — Хуа Чен покачал головой, но движение вышло резким, и он поморщился, как от боли, — сегодня я остаюсь здесь.              Се Лянь вздохнул, понимая, что спорить бессмысленно.              — Хорошо, я пойду заниматься вашим расписанием. Если что-то понадобится, я рядом…              — Мгм, — кивнул Хуа Чен и снова поморщился.              Выйдя из кабинета, Се Лянь никак не мог избавиться от смятения. Непривычно было видеть босса таким беззащитным перед простой головной болью. Или не простой. Будь его воля, он потащил бы Хуа Чена к врачу, потому что его состояние вызывало у него опасения.              Последующие часы прошли на удивление тихо. Се Лянь занимался привычной рутиной — отвечал на письма, обзванивал коллег, перенося встречи, оставлял пометки в календаре. Но мысли то и дело возвращались к кабинету Хуа Чена. Несколько раз он осторожно заглядывал внутрь: Хуа Чен с каждым часом выглядел хуже, но упрямо продолжал сидеть в полутьме, не отрываясь от экрана.              Ближе к вечеру Се Лянь не находил себе места от тревоги. Он всем нутром чуял, что Хуа Чену нужна помощь, но тот упрямо от нее отказывался. Се Лянь нервно щелкал мышью, раздумывая над тем, как уговорить босса поехать хотя бы домой, когда дверь открылась.              Хуа Чен вышел из кабинета медленно, словно каждый шаг давался ему с трудом. Выглядел он откровенно плохо — глаза горели лихорадочным блеском, лоб покрылся испариной, а дыхание вырывалось тяжелое, неровное. Он пошатнулся и оперся рукой о шкаф.              — Господин Хуа, — Се Лянь тут же подскочил к нему, придерживая. Даже сквозь одежду он ощутил неестественный жар чужого тела — его босс горел. Температура его тела явно превышала все нормы и нуждалась в медицинской помощи.              — Что-то… Я совсем расклеился, — невнятно пробормотал Хуа Чен.              — Я отвезу вас в больницу! — Се Лянь хоть и был на грани паники, но старался сохранять твердость голоса.              — Нет! Только не в больницу! — упрямо замотал головой Хуа Чен, — отвези меня домой!              — Хорошо, — согласился Се Лянь, судорожно доставая из кармана телефон, — хорошо, я вызову нам такси.              — Не говори никому… Пожалуйста…              — Хорошо, хорошо, — повторил Се Лянь, — я никому не скажу. Такси уже едет. Какой адрес?              Но Хуа Чен ему не ответил. Безвольной куклой повиснув на своем ассистенте, он впал в какое-то полубредовое состояние и не реагировал на вопросы, сколько бы Се Лянь его не тормошил.              Приложение оповестило о прибывшем такси и Се Лянь непонимающе уставился в телефон, а куда, собственно, им ехать? Адреса босса он не знал, в больницу не мог — Хуа Чен положился на него без остатка, доверив ему себя целиком. Вперемешку со страхом внутри затрепетала нежность. Всегда собранный и сильный Хуа Чен сейчас казался хрупким и беззащитным, вызывая желание защищать и оберегать. И как минимум в сохранности доставить его домой.              — Господин Хуа… Саньлан… — осторожно позвал Се Лянь, — где вы живете? Куда вас отвезти?              Но Хуа Чен не ответил. Се Лянь с усилием удерживал его на ногах: одной рукой обхватив за талию, другой — бережно поддерживая голову, чтобы она не соскользнула с его плеча. Се Лянь пытался быстро сообразить — куда ехать? Был вариант с отелем, но он быстро его отмел — Хуа Чен ясно дал понять, что не хочет, чтобы кто-то знал о его состоянии. Отвезти к себе? Мысль, поначалу показавшаяся безумной, уже через минуту казалась не такой плохой.              Удача явно была на их стороне — коридоры оказались пусты, лифт приехал быстро. Се Лянь буквально дотащил Хуа Чена до такси, осторожно усадил его и назвал таксисту свой адрес. Такси тронулось с места, и город за окнами зажил своей обычной суетой — фары машин мелькали, люди спешили куда-то по тротуарам. Всё это казалось дико чужим: в замкнутом пространстве салона существовали только они двое.              Хуа Чен обмяк, уронив щеку на плечо Се Ляня, и в этой позе выглядел не так, как обычно. Его уверенность, сила, привычное чувство контроля куда-то исчезли. Осталась только слабость, сбивчивое дыхание и жар, прожигающий даже сквозь ткань костюма. Се Лянь держал его крепко, словно боялся, что стоит ослабить хватку — и Хуа Чен просто исчезнет, растворится. Внутри всё клокотало от тревоги, но вместе с ней рождалось и другое чувство: странное и пугающее. Хотелось коснуться его руки, сжать, убедить, что он в безопасности.              Пальцы дрогнули, почти коснулись ладони босса — и тут же одёрнулись. Нет, он не имел права. Не сейчас, когда Хуа Чен так уязвим. Всё, что он может — просто держать его и довезти домой.              Когда они наконец доехали, Се Лянь вздохнул с некоторой долей облегчения. Половина дела была сделана — он довез босса к себе, никого при этом не встретив. Теперь нужно было быстро сбить жар и облегчить состояние Хуа Чена. Се Лянь едва сумел довести его до квартиры, каждое движение давалось с трудом. Пинком закрыв за собой дверь, он помог разуться и стянуть пиджак, после чего повел Хуа Чена в спальню. Осторожно уложив его в кровать, Се Лянь засуетился в поисках аптечки и чистых полотенец. К счастью, запас жаропонижающих средств у него всегда был: таблетки, порошки, пластыри. Даже какие-то травы от простуды.              — Холодно, — еле слышно простонал Хуа Чен.              Его бил озноб, заставляя дрожать крупной дрожью, а щеки горели неестественным румянцем. Се Лянь накрыл его тонким пледом и наклеил на лоб жаропонижающий пластырь, хоть и понимал, что такую температуру сбить получится только лекарствами.              — Скоро станет легче, — тихо пообещал Се Лянь.              Действовать нужно было быстро — он прошел на кухню, включил чайник, пока тот закипал намочил полотенце. Вернувшись к Хуа Чену, которого все еще трясло в ознобе, аккуратно и бережно принялся обтирать открытые участки кожи. Хуа Чен снова застонал не то от холода, не то от облегчения. Се Лянь не решался снять с него рубашку, опасаясь собственной реакции.              На кухне закипел чайник и Се Лянь растворил в горячей воде порошок от температуры. Конечно, у него были опасения насчет утренних слов Хуа Чена о том, что ему не помогают таблетки, но его жар был настолько силен, а состояние вызывало серьезные опасения, что приходилось идти на риск. Просьбы не отвозить его в больницу, Се Лянь пока не решался ослушаться, решив оставить это на самый крайний случай — если лекарства не помогут и Хуа Чену станет хуже. Между двух зол, придется выбрать наименьшее.              Се Лянь вернулся с кружкой и осторожно присел на край кровати.              — Вам нужно это выпить, это поможет, — попросил он, помогая Хуа Чену приподняться.              Тот, не открывая глаз, послушно приоткрыл губы и Се Лянь поднес кружку. Несмотря на то, что напиток был теплым, первые несколько глотков дались с трудом, часть лекарства пролилась на подбородок, стекая по шее вниз к ключицам. Се Лянь поспешно отвел взгляд и нервно сглотнул — зрелище слишком будоражащее воображение, настолько, что он сам почувствовал, как щеки загорелись. Но тут же осекся, когда его босс в таком состоянии, о чем он вообще думает?              Хуа Чен допил лекарство и снова откинулся на подушку. Его веки трепетали, дыхание по-прежнему было тяжелым, а тело все еще бил озноб.               — Скоро должно стать легче, — пообещал Се Лянь, кладя руку на лоб Хуа Чена. Задержав ладонь чуть дольше, чем следовало бы, он вздохнул. В груди ворочалось беспокойство, вперемешку с чем-то другим, чему страшно было дать определение.              Се Лянь убрал руку и собирался было встать, чтобы отнести кружку обратно на кухню и снова намочить полотенце, но Хуа Чен неожиданно вцепился в него с небывалой силой. Горячая, словно огонь, рука вцепилась в него так, будто от этого зависела жизнь. Губы зашевелились, и среди бессвязного бормотания Се Лянь всё же уловил:              — Гэ-гэ, не уходи…              Что-то внутри дрогнуло, ёкнуло и словно оборвалось. Так Се Ляня называл только один человек. И внезапно, словно воспоминание вырвалось из глубины, он уже не видел спальню, не чувствовал тепла Хуа Чэна — перед глазами возник другой день, другой город, другой страх…              Двенадцать лет назад стоял слишком жаркий для этого времени года день. Се Лянь торопился домой из университета, сумки утяжеляли плечи, а лицо было покрыто потом от зноя. На светофоре, среди потока машин, он заметил движение у края дороги. Какой-то мальчишка выбежал на проезжую часть и замер, глядя на то, как на него несется автобус. Се Лянь не раздумывал ни секунды, бросился, не глядя по сторонам. Мир сузился до этого крошечного силуэта и визга тормозов. Он успел — рванул мальчишку за худое плечо, рывком оттаскивая его на обочину. Автобус пронёсся в нескольких метрах, ветер ударил по лицу, запах горелой резины щекотал ноздри.              Они упали на обочину, Се Лянь почувствовал жгучую боль где-то в колене, но сейчас важнее было то, что мальчишка цел. Тот дрожал, его лицо перепачкано, колени и ладони сбиты до крови. Сначала он просто смотрел на Се Ляня огромными глазами, не моргая, а потом неожиданно с силой ударил кулаком его в грудь.              — Зачем ты меня спас? — его голос сорвался, стал хриплым и тонким.              — То есть как зачем? — удивился Се Лянь, разглядывая неестественно худого, почти прозрачного пацана. На вид ему было лет семь-восемь, но взгляд тверд и решителен, словно он прожил уже долгую жизнь.              — Теперь меня снова туда заберут! В этот… Этот гадкий приют! — он захлебнулся рыданиями, кулачки беспомощно упирались в плечо Се Ляня, пока тот не выдержал и крепко обнял его.              — Эй-эй, тише… — прошептал он, чувствуя, как худое тельце содрогается в его руках. — Всё хорошо, теперь ты в безопасности.              Но мальчик не слушал. Сначала он бился, потом вдруг вцепился в рубашку Се Ляня, уткнулся лицом в его грудь и, захлебываясь, повторял одно и то же:              — Я не вернусь туда… Не хочу… Не вернусь — лучше умереть!..              — Как тебя зовут? — мягко спросил Се Лянь, пытаясь переключить внимание мальчика.              — Хун Хун-эр, — пробормотал он, размазывая ладонью слезы.              — Сколько тебе лет, Хун Хун-эр? — улыбнулся Се Лянь.              — Десять.              — Где твоя мама?              — Она меня бросила, — обиженно и зло проговорил Хун Хун-эр, — и меня отправили в приют. Но я туда больше не вернусь!              Он попытался вырваться, но Се Лянь держал его крепко.              — Тише-тише, — повторил Се Лянь, — давай поступим так, у тебя сильные ушибы и глубокие царапины. Я отведу тебя в больницу и там мы решим, как с тобой быть? Тут недалеко…              Мальчик вдруг посмотрел на него серьезно и внимательно, где-то на дне его бездонных зрачков затеплился огонек:              — А ты меня там не бросишь?              — Не брошу, — пообещал Се Лянь.              Се Лянь поднялся с земли, держа мальчишку за руку. Тот был лёгкий, как тряпичная кукла, и даже идти сам толком не мог — больше спотыкался, чем шагал. Пришлось взять его на руки, и Хун Хун-эр, уткнувшись лицом в его плечо, замолк. Слёзы продолжали капать, горячие, солёные, обжигающие кожу, но он больше не спорил.              В приёмном покое врачи с сочувствием переглядывались: кожа вся в ссадинах, синяки старые и новые, недоедание налицо. Когда мальчика уложили на кушетку, он снова вцепился в Се Ляня — так, что пальцы побелели. Пришлось оставаться рядом, гладить его по волосам, пока врачи обрабатывали раны.              Позже, когда приехала полиция и социальные работники, началась волокита: оформить бумаги на маленького беглеца из приюта. Хун Хун-эр снова заупрямился, начал плакать, умолять, но Се Лянь не отходил и каждый раз повторял тихо:              — Я рядом. Всё будет хорошо.              В итоге мальчика должны были вернуть в систему — но не в то же место, откуда он сбежал, а в другой приют, где условия были лучше. Работница с папкой в руках сказала, что этот вариант временный, но хотя бы безопасный.              — А можно, — неожиданно спросил тогда Се Лянь, — я буду его навещать?              Хун Хун-эр, услышав это, дернулся и посмотрел на него так, словно впервые за весь день начал верить.              — Это возможно, — вздохнула женщина, — но только в установленные часы.              С того дня Се Лянь приходил к нему так часто, как только мог. Приносил сладости, книги, какие-то мелочи, которые могли скрасить серые дни. Хун Хун-эр сначала встречал его настороженно, словно не веря, что тот снова пришёл, но потом каждый раз бежал навстречу, окликая всё тем же словом:              — Гэ-гэ!              Четыре года пролетели почти незаметно. Из маленького худого мальчишки Хун-эр превратился в упрямого подростка. Се Лянь продолжал навещать его, всё так же приносил сладости, книги и фрукты. Их общение шаг за шагом крепло, превращаясь в настоящую дружбу, в которой было место и смеху, и доверию.              Хун-эр по секрету рассказывал о своих шалостях: как дрался с мальчишками постарше, защищая младших, как ночью тайком выбирался на крышу приюта смотреть на звёзды. Се Лянь смеялся, журил его, но втайне гордился — в этом мальчике было больше смелости, чем во многих взрослых.              Он оказался рядом и в самый тёмный период жизни Се Ляня — когда не стало родителей. Тогда, сидя на старой лавочке возле приюта, Се Лянь впервые не постеснялся плакать навзрыд. Хун-эр, растерянный, но упорный, молча обнял его за плечи и сжал ладонь в своих худых пальцах, тихо повторяя, что всё будет хорошо. С того вечера их связь стала ещё глубже, словно невидимая нить соединила их сердца.              Се Лянь учился, совмещал подработку и всё равно находил время, чтобы прийти. Для него это было не обязанностью, а самым важным пунктом в расписании. Хун-эр взрослел, креп и менялся: в глазах появлялась та самая твердость, что позже станет знакомой, но в сердце он оставался тем же мальчишкой, который когда-то уткнулся в его плечо и дрожал всем телом, боясь, что его бросят.              И всё изменилось в один из обычных дней. Се Лянь снова пришёл к нему — с пакетом булочек и новой книгой. Но вместо радостного приветствия Хун-эр встретил его угрюмым взглядом и нахмуренными бровями.              — Что случилось? — осторожно спросил Се Лянь, присаживаясь рядом.              — Мне сказали… — подросток сморщил нос, явно борясь с собой, — что меня хотят усыновить.              — Но это же… здорово! — искренне обрадовался Се Лянь, почти не веря своим ушам, — у тебя появится семья, дом, где будут заботиться о тебе…              — А если я не хочу? — резко перебил его Хун-эр.              — Почему? Это же такой шанс! — Се Лянь ободряюще улыбнулся, кладя руку ему на плечо.              — Шанс?! — Хун-эр дернулся словно от пощёчины. Его лицо перекосило обидой и злостью, а глаза тут же налились слезами, — врешь! Ты все врешь!              — Хун-эр… — растерянно попытался сказать Се Лянь, но его перебили.              — Ты просто хочешь избавиться от меня! — Хун-эр срываясь, вскочил, — хочешь, чтобы меня забрали и сам меня тут же забудешь!              — Что? Нет…              — Ты такой же как все! Ты хочешь меня бросить! Тебе просто надоело сюда ездить, да? Я тебе надоел?              — Подожди, все не так, — Се Лянь безуспешно пытался остановить истерику.              — Зачем ты вообще меня тогда спас? Чтобы бросить, как и все? — голос мальчика сорвался на хрип. Он оттолкнул руку, смахнул пакет с булочками на землю, развернулся и побежал прочь, не оглядываясь.              Се Лянь остался сидеть, не в силах сдвинуться. В ушах звенело от крика, а сердце колотилось так, словно он только что что-то разрушил. Он не понимал, что именно пошло не так и, как так вышло, что Хун-эр услышал совсем не то, что он пытался сказать.              В тот день Се Лянь не смог его найти, приходил следующие несколько дней, но упрямый подросток лелеял свою обиду и прятался от всего мира, не выходя на контакт. Се Лянь и дальше продолжал бы попытки, но неожиданно заболел — слег резко, с высокой температурой и жуткой слабостью. Трудно было даже дышать и глотать. Он пролежал неделю в постели, а когда понял, что ему становится только хуже, наконец обратился к врачу. В тот же день его отправили в больницу с двухсторонней пневмонией, где Се Лянь провел долгих три недели.              Первым делом, как только Се Лянь выздоровел, он поехал, нет, полетел в приют. Все эти дни он прокручивал в голове их последний разговор и пытался понять, что пошло не так. Надеялся, что Хун-эр остыл и они наконец поговорят и все наладится.              Но едва Се Лянь перешагнул порог приюта, как на него обрушилась новость о том, что Хун-эра забрали в семью. Кто и куда ему, естественно, не сказали, сославшись на тайну усыновления. Се Лянь долго стоял, как вкопанный, пытаясь переварить эту мысль — у Хун-эра теперь есть семья, но связи с ним теперь нет.              Но Се Лянь не бросил попытки найти мальчика. Он писал, звонил, подавал запросы, но ответ был везде одинаков — тайна усыновления. Таков закон. Следы Хун-эра исчезли, а память о том злополучном разговоре на долгие годы засели занозой в сердце Се Ляня.              Хуа Чен на кровати беспокойно заворочался и Се Лянь словно вынырнул из своих воспоминаний. Мысли о мальчике глухой тоской отозвались в его груди. Он долго искал его, но так и не нашел. Даже после переезда в другой город он не оставлял попыток найти Хун-эра, но тот словно испарился. Слово «гэ-гэ», вырвавшееся из губ Хуа Чена, вспыхнуло внутри слишком больно и знакомо. Се Лянь вспомнил худого мальчишку с огромными глазами, но тут же одернул себя. Это было лишь совпадение, случайность, не больше. Да и какой смысл искать параллели? Хуа Чен был взрослым мужчиной со своей историей и тайнами. Но всё же сердце упрямо стучало в такт воспоминаниям, и Се Лянь никак не мог успокоить этот странный трепет.              Хуа Чен всё ещё не отпускал руки Се Ляня, и тот невольно задумался: кого же он звал в своём бреду? Какого гэ-гэ? Мысль уколола чем-то странным, чем-то неразрешённым. Он поспешил отмахнуться, не желая углубляться в это. Он аккуратно провел рукой по лбу, проверяя спал ли хоть немного жар, но горячая кожа и слабое, прерывистое дыхание говорили об обратном. Се Лянь собирался аккуратно вывернуть руку и сходить за новым жаропонижающим пластырем, но Хуа Чена с новой силой вцепился в него и выдохнул:              — Гэ-гэ…              Неожиданно для Се Ляня, не ожидавшего подвоха, Хуа Чен бессознательно притянул его к себе и прижался горячими губами к его губам. Глаза Се Ляня расширились от ужаса — его тело будто окаменело. Он попытался отстраниться, но Хуа Чен не отпускал, усиливал напор, целуя его с каким-то особым трепетом.              Сердце Се Ляня бешено заколотилось. Он должен был отстраниться, должен был разжать чужие пальцы, вцепившиеся в его руку, но сделал это не сразу: на короткий миг он замер, позволяя теплу губ и странному дрожащему ощущению в груди захлестнуть его с головой. Это длилось всего мгновение, но показалось вечностью. И только потом, опомнившись, он резко отстранился, тяжело дыша, отшатнулся и чуть не упал. Губы горели, как после ожога, а в голове стоял гул.              Се Лянь смотрел на Хуа Чена, все еще что-то бессвязно бормотавшего и его ударило под дых колючей в своей неправильности мыслью — сейчас поцеловали не его, а какого-то далекого, неизвестного ему гэ-гэ. Того, которого Хуа Чен продолжал звать в своем горячечном бреду. И вместо облегчения, Се Лянь ощутил резкую, жгучую ревность, захватившую его с головой и выбившей воздух из легких.              Се Лянь в панике начал мерить шагами небольшое пространство спальни. Его взгляд то и дело возвращался к Хуа Чену, наконец уснувшему в его постели. На губах всё ещё тлел след поцелуя — завтра он, возможно, сочтёт его болезненным сном. Может, даже сумеет убедить себя в этом. Но глубоко внутри уже притаилось понимание: как раньше не будет никогда.