Любовь надо выражать

Прокурор Последних Обрядов стоит на положенном месте, неподвижный и светлый, как мраморная статуя. Лишь медленно колышется полоска шёлковой ткани, обёрнутая вокруг плеч, да иногда дрогнут длинные ресницы. Всё в Наюте Садмади несгибаемое и ослепительно светлое, будто и правда кто-то решил выточить из мрамора самого прекрасного юношу, какого только видел свет, и нечаянно дал ему жизнь. Саймон стоит напротив него, рядом с сосредоточенной на Матрице Настроения Афиной, и не может понять, кто же Садмади такой. Афина говорила, конечно. Ей рассказывал Райт, да и Джастис с неохотой припомнил несколько историй, так что Саймон вкратце знает биографию прокурора напротив. Знает про то, что происходило в Кура’ине, пока они с Наютой обменивались едкими прозвищами, и знает, почему сейчас на правой руке монаха нет чёрной перчатки. Но не знает, что происходит в его голове. Это просто смешно. Он, Саймон Блэкквилл, мастер психологических манипуляций, преданный ученик самой Метис Сайкс - не может разобраться в чувствах этого паренька? Паренёк-то младше его на целых четыре года! «А Афина - на все десять, — раздаётся в голове спокойный голос. — Но ты ведь не недооцениваешь её, верно? О нет, ты не видишь в ней неоперившегося птенца, ты точно знаешь, на что она способна… в отличие от меня в тот день. Увы.» Голос принадлежит Наюте. Саймон по-ястребиному вскидывает голову. На лице Наюты не движется ни один мускул. Заседание будет долгим. *** На самом деле, не таким уж долгим. Саймону приходилось тратить на заседания по шесть часов кряду. Два часа в компании Афины, Грустного Монаха и Его Лысости - нежелательно, но вполне терпимо. Кстати о Грустном Монахе… Мраморные статуи, оказывается, умеют ходить, потому что Садмади входит в зал подсудимых и садится на диван рядом с Саймоном. — От моего взгляда не ускользнуло твоё выражение лица, прокурор Панда, — этот ангельский голос странно контрастирует с издевательской кличкой. — И да прощена мне будет подобная гордыня, но мне почудилось, что направлена твоя злоба была именно на меня. Шёлковая ткань, шёлковый голос - и стальной взгляд зелёных глаз. Саймон нарочно смотрит ему прямо в зрачки, надеясь на свой годами отточенный суровый взгляд. — А разве подобает скромному рабу Святой Матери считать, что мир вокруг него вращается? — ухмыляется Блэкквилл. — Да будет вам известно, Ваша Святость, что я на всех смотрю с такой злобой. Ты не уникален. Извини, но кто-то должен был это тебе сказать. Наюта еле заметно щурит глаза, всё так же светло улыбаясь. — Ложь - порок, Панда. Ты, должно быть, знаешь, как я получил первую славу прокурора? Саймон молчит. — Я до совершенства отточил свой навык просчитывать мысли. Знать заранее, что скажет и что подумает оппонент, чтобы сразить его метким ударом - никого не напоминает? — Что-то лукавое появляется в этих до невозможности красивых глазах. — Скажи мне, Саймон, действительно ли ты злишься на меня, или ты просто понимаешь? От внимания Саймона не ускользает, что монах назвал его по имени. Он мысленно проклинает себя - ведь не может же он проиграть в настолько простой словесной схватке! Даже не схватке, заседание ведь уже кончилось. Всё, что сделал Наюта - посмотрел Саймону в глаза, сказал пару проникновенных слов и назвал по имени, но этого достаточно, чтобы грозный Искажённый Самурай потерял дар речи. И когда изумрудные глаза, кажется, уже выжгли серые дотла, Наюта вдруг берёт Саймона за руку и целует. Неожиданно, быстро, почти невинно. Его мягкие тонкие пальцы кажутся такими хрупкими в огрубевшей ладони Блэкквилла. Длинные ресницы трепещут, бледные щёки трогательно розовеют, и мраморная статуя куда-то исчезает, оставляя вместо себя прекрасного живого юношу. Юношу, который мог бы целовать кого угодно. Любую из сотен женщин, которые, без сомнения, были бы только рады оказаться на месте Саймона Блэкквилла - такого жёсткого, устрашающего, холодного. Неподходящего. — Ты смотрел на свои руки, Саймон? — вполголоса говорит Наюта, отрываясь от чужих губ. — На то, какие они бледные? Как бы банально это ни прозвучало, но мы с тобой не такие уж и разные… Саймон преодолевает ненужный ступор. — У нас разная бледность, Садмади-доно, — отвечает он. — Моя - от заключения, от долгих лет почти без солнечного света, от тягот и невзгод. Твоя - от того, что ты родился аристократом. Кому-то везёт больше, кому-то меньше. Такова жизнь. — Вижу я, у нас разные понятия о везении, — сдержанно отвечает Наюта. — Но неужели ты не замечаешь сходства? Я и Райфа, ты и Афина… я и Га’ран, ты и фантом… ах, я мог бы привести дюжину параллелей, но они тебе не нужны. И тут Саймон совершает ужасную ошибку, которой и пытался избежать всё это время. Отводит взгляд. Наюта почти ласково берёт его руку и прижимает к татуировке дракона на своей правой ладони. — Дракон никогда не сдаётся, так? — шёпотом, от которого непривычно теплеет в животе, мурлычет принц. — В таком случае, сейчас я вижу дракона перед собой. Саймон не знает, не хочет знать, что происходит на его лице и что видно Наюте в его глазах. Он не должен быть таким. Не должен вестись на столь очевидный флирт, особенно от соперника… — Ты был у меня в кабинете, Саймон? — Господи, как же он произносит его имя… — Не кура’инские дворцы, несомненно, но я неприхотлив. Саймон резко отталкивает монаха. — Ты предлагаешь мне секс? Вот он, реванш. Он знал, что Наюта смутится, если назвать вещи своими именами, а не придумывать изощрённые эвфемизмы. Чёрт, он же монах, он вполне может быть ещё и девственником… К его чести, Наюта оправляется быстро. — Да, именно его. — Смотрит с вызовом, который хочется принять. Саймон смотрит на него. Потом на часы. Потом снова на него, на шелковистые локоны, отливающие сиренью, на изящные тонкие руки и очаровательно алеющие щёки. Живой и нежный Наюта Садмади. Предлагает секс. Ему. — Предложение принято, — ухмыляется Саймон. *** Уже в кабинете Наюты, обставленном в лучших спартанских традициях, Саймон понимает ещё одно сходство между ними. Их чертовски сложно вытащить из полудюжины слоёв одежды. Саймон в шаге от того, чтобы просто разрезать мешающую ткань, но не так воспитан Садмади. Его пальцы осторожно расстёгивают все застёжки, пока глаза направлены точно в лицо Саймона, и почему-то он выглядит так горячо, что свои эмоции контролировать всё сложнее и сложнее. Когда Блэкквилл остаётся в одном белье, Наюта заметно сглатывает и смотрит куда-то в пол. Сам он под одеждой, оказалось, носит что-то вроде ночной рубашки, перевязанной на поясе тесёмкой - кура’инские традиции. Для неискушённого Саймона выглядит так, будто Наюта в платье. Вот же чёрт. — А как же Святая Матерь? — хрипло поддразнивает Саймон. — Как она относится к содомии? Наюта берёт его за руку, обманчиво-мягко сажает на обитый кожзамом диван и опускается на колени. — Она, что видела любовь во всём, разве стала бы препятствовать ей? И, глядя снизу вверх, кладёт ладонь на член Саймона поверх ткани. Блэкквилл далеко не девственник, но за годы в заключении он успел забыть, каково это - тёплая мягкая рука на члене, ласковый взгляд красивых глаз и сводящая с ума улыбка. Он машинально сдёргивает бельё вниз, освобождая напряжённый орган, и кладёт руку на гладкие сиреневые волосы. — Приступай, если не передумал, — хочется верить, что нездоровая хрипотца в голосе Саймона звучит сексуально, а не болезненно. Наюта ничего не отвечает. Просто гладит член изящными пальцами, оглаживает головку, особое внимание уделяет нижней стороне… девушки не сравнятся. Да, есть те, кто называет Наюту девушкой, но с такими людьми Саймон не разговаривает. — Я не запрещаю тебе дрочить себе тоже, — а то Садмади совершенно игнорирует свой собственный член, оставляющий на ткани влажное пятно. — Всему свой черёд, — закрывает глаза, наклоняется и невесомо целует головку. Невозможно сдержать низкий тихий стон, Саймон и не сдерживает. Какой же Наюта прекрасный, особенно сейчас - в одной сорочке, с напряжённым членом, непривычно ласковый и мягкий. Как мог он выглядеть каменной статуей, этот тёплый и живой юноша с изумрудными глазами? — Как можно тебя бояться? — эхом этих мыслей шепчет монах, его дыхание отдаётся лёгкой вибрацией и заставляет стонать. — Как можно тебя не любить? Как я мог тебя не любить?… За двадцать девять лет никто не говорил Саймону таких слов таким голосом. Даже если завтра они окажутся ложью, он готов пойти на это, только чтобы слышать больше похвал. От Наюты, чёрт бы его драл, Садмади. Саймон запускает пальцы в шёлковые перламутровые волосы и со стоном насаживает Наюту на свой член. Тот от неожиданности ахает, ещё сильнее заливаясь краской, и смотрит на Саймона снизу вверх огромными влажными глазами. — Почему ты в суде не такой… — на выдохе говорит Саймон, толкаясь бёдрами в горячий рот Наюты. — Зачем… корчить из себя бесстрастную статую..? Я же так давно хотел… Наюта сглатывает, вызывая у Саймона сладкую судорогу, и тянет руку к его руке. Нежно гладит грубую бледную кожу, проходится пальцем по всем старым шрамам, и в его мокрых от удовольствия глазах светится понимание. Взамен Саймон касается чёрной татуировки дракона на светлой ладони, чувствуя внезапно прилив такой нежности и жалости, какой не чувствовал даже к Афине. Возможно, в буквальной тюрьме этот паренёк не был, но тоже, как и Саймон, лишь недавно обрёл свободу. Хочется не просто ощутить на себе его рот. Хочется обнять его, поцеловать в закрытые веки, положить на кровать и трахнуть так ласково и нежно, как только можно. Вылизать тёплый говорливый рот, прикусить за ухо, дать бессильно кончить в подставленную руку. Позаботиться о нём, чтобы не пришлось заботиться о себе. Откуда только эти чувства нахлынули? Горло Наюты сжимается, вибрирует от счастливого стона, и это доводит Саймона до ручки. Оргазм настигает его внезапно, захлёстывает, как волна. Некогда думать о том, подавится ли принц его горячей спермой, сплюнет ли, проглотит ли… Саймон вцепляется в длинные сиреневые пряди, резко наклоняется и жмётся к Наюте всем телом, обморочно целуя его в макушку. Краем сознания он понимает, что Наюта безропотно глотает его сперму, и от этого сносит крышу ещё сильнее. *** Когда к Блэкквиллу возвращается рассудок, он видит Наюту, сидящего у него на коленях, с вытекающей изо рта струйкой спермы, тихонько стонущего и трущегося промежностью о его ногу. Саймон с улыбкой накрывает его член ладонью, наслаждаясь удивлённым прекрасным лицом, и резко и ритмично надрачивает ему. Вспоминает все свои фантазии - и обнимает его за плечи, целуя в порозовевшие щёки. — А ты почему никогда не признаёшь, что ты такой? — шепчет монах, ёрзая на коленях Блэкквилла. — Такой… ласковый? — Признаю, Грустный Монах, — Саймон целует его в губы, чувствуя на языке вкус собственного семени. Почему-то это не кажется пошлым, совсем наоборот. — Просто никто не спрашивает. Ещё несколько грубоватых движений широкой ладонью, и Садмади с тихим выдохом достигает оргазма. *** — В суде ничего не изменится, Панда, — говорит Наюта ласково, застёгивая сапоги. — Смею надеяться, ты это и так понимаешь. — Ты снова будешь Прокурором Последних Обрядов, а я снова буду Искажённым Самураем, — кивает Саймон без удивления. — Признаться, мне нравятся эти клички. — И я продолжу оскорблять твою юную подругу. Ничего личного. Такова моя роль. — А я продолжу мстить тебе за Афину. — Как мне это знакомо, — Наюта наконец поднимает смеющиеся изумрудные глаза. — Мсти. Я тебя понимаю. От мраморной статуи не остаётся и следа.