Любовь надо выражать

Когда Рюноске Наруходо пришлось зайцем плыть на «Буре», он понял, зачем человечество изобрело шкафы. Прячась в гардеробе, согнувшись в три погибели и ощущая дерево под лопатками, Рюноске сквозь щель между дверцами мог видеть каюту Казумы, его кровать, а иногда и самого Казуму на этой кровати - и только ради этого стоило испытать на себе прелести проезда зайцем. Он не подавал виду, конечно. Ни к чему Казуме Асоги, безупречному студенту-законнику, было знать о взгляде, которым на него смотрел его лучший друг. Смотрел - и не мог насмотреться, потому что в Казуме, по мнению Рюноске, красиво было всё: мягкие волосы, чуть спадающие на лоб, внимательные тёмные глаза, руки, которые будто созданы были для поцелуев… а когда Асоги небрежно раздевался, являя миру стройное мускулистое тело, Рюноске начинал бояться, что сойдёт с ума или лишится чувств. Казуме об этом вовсе не нужно было знать. Как и всем прочим. Поэтому Наруходо молчал, улыбался, украдкой смотрел на ловкие пальцы друга и мечтал ощутить их на себе - а по ночам, закусив губу, быстро доводил себя до разрядки, преступно желая, чтобы вместо его ладони оказалась ладонь Казумы. Потом вытирался салфетками, предусмотрительно припасёнными с ужина, принимал пристойный вид и засыпал с невинным видом и колотящимся сердцем. А снился ему Казума - такой же внимательный и чуткий, как в жизни, только во сне он любил Рюноске. Целовал его руку, обнимал его за щёку, гладил по взъерошенным чёрным волосам до того нежно, что просыпался Рюноске в поту и слезах и вдохновенно врал настоящему Казуме, что «опять приснился кошмар». Казума верил - или делал вид, что верил, говорил что-то утешительное и давал Рюноске чаю. Не помогало. Чай только распалял кровь, особенно когда его наливала рука Казумы. Которая должна была быть в руке Рюноске. В его волосах. Под его губами. На его шее, груди, животе… Рюноске молчал. Молчал он и на следующий день, и на следующий за тем днём, потому что никто ни в Японии, ни в Британии не должен был узнать, что Рюноске Наруходо совсем не интересуют девушки. Он не виноват, что застрял в одной каюте с объектом своих самых преступных фантазий. Не виноват, что у этого объекта такие прекрасные руки и такой спокойный голос, от которого выть хочется и целовать его куда получится. Он нормальный человек, честное слово! Он не сумасшедший. Просто дайте ему доехать до Британии, а там видно будет… Лучше бы они не доехали. Лучше бы корабль перевернулся, или потонул, или его захватили пираты, или его уничтожили морские чудовища. Что угодно лучше, чем Казума - Казума, лежащий на полу, глаза зажмурены, руки безвольно раскинуты, как у брошенной куклы. Казума, недвижимый. Казума… мёртвый. Рюноске не смеет произнести это вслух. Когда произносит, не верит своим словам. Это невозможно, неправильно, не может существовать такого мира, где Казума Асоги был бы мёртв… Всё дальнейшее он видит как в тумане - Сусато, Шолмса, матросов, Павлову и её котёнка. Его разум еле обрабатывает вопросы, которые на него сыплются, он занят одним-единственным предложением: «Казума Асоги мёртв.» Мёртв, Шолмс подтвердил это. Мёртв, и у Рюноске больше нет его - друга, напарника, помощника. Мёртв, и никогда больше не возьмёт Рюноске за руку, не произнесёт его имя своим волшебным голосом, не подбодрит, не обнимет, не… Рюноске тихо сходит с ума. Но он молчит об этом, потому что никто не должен ничего знать. После сумбура, вопросов, загадок, дедукций и беготни, наполнивших его прибытие в Лондон, Рюноске невероятно благодарен Шолмсу за чердак дома на Бейкер-стрит. За уютное, сравнительно тихое место, где он наконец-то может заснуть в горизонтальном положении. Хотя, оказывается, не может. Как только он остаётся на кровати один, его встряхивает судорожным всхлипом, и слёзы, копившиеся весь день, льются наружу. Льются так, что капают на дощатый пол, но Рюноске всё равно - у него в мире только и осталось, что эти слёзы. Он сам до сих пор отказывается верить, что Казума мёртв, но слёзы в это верят. Текут и текут так сильно, что тяжелеют ресницы, неприятно щиплет уголки глаз, Рюноске жмурится, чтобы хотя бы физически было не так больно - и незаметно для себя засыпает. Во сне он видит Казуму, как всегда - но этот сон смелее предыдущих, потому что терять уже нечего. В этом сне Казума лежит рядом с Рюноске, поглаживая его бедро, опаляя ухо жарким дыханием. — Я с тобой, — тихо говорит Казума и тянется к Рюноске за поцелуем. Рюноске-из-реальности наверняка бы струсил, если бы такое случилось, но Рюноске-из-сна смелее. Рюноске-из-сна не сломан тем, что произошло. Для него Казума - вот он, живой, тёплый, зацеловывает ему губы и гладит по волосам. Для него Казума кладёт руку на его член, надавливает ровно так, как приятнее всего, целует в губы ещё раз и одуряюще медленно двигает ладонью. Рюноске-из-реальности только бессознательно вжимается в матрас и тихо плачет. — Я здесь, Рю, я никуда не денусь, — шепчет Казума, гладя Рюноске там, внизу, и целуя в лоб. — Я люблю тебя. Рюноске-из-сна ему верит, счастливо стонет, доверчиво жмётся к Казуме и позволяет себе его поцеловать. И ещё раз. И ещё. Всю ночь, пока глаза Казумы не тают в темноте, и Рюноске не просыпается на чердаке Бейкер-стрит, один в пустой кровати. Подушка мокрая от слёз, простыни - от остывшей спермы. Сил плакать у Рюноске уже нет. Как будто за ночь все слёзы из него вылились, и осталось только пустое, голодно пульсирующее чувство онемения. Молча он встаёт и начинает операцию по отмыванию простыней, стараясь сориентироваться в едва знакомом доме и не разбудить Шолмса - если уже не разбудил. — Казума-сама! — кричит Сусато, отчаянно желая, чтобы человек в маске отозвался на это имя. У неё на лице надежда и страх одновременно. Рюноске знает, что на его лице тоже. Он не хочет верить, что это действительно Казума, но и не хочет убедиться, что это не он. В конце концов, если Казума не помнит, кто он такой, то Казума ли он вообще? Но это всё отговорки, Рюноске это знает. На самом деле Рюноске изо всех сил желает, чтобы человек обернулся. Сказал что-то. Чтобы было видно его глаза в отверстиях белой маски, и чтобы эти глаза были теми самыми - умными, внимательными, смотрящими в душу. Обернись, Казума, пожалуйста. Это ты, я знаю, это не можешь не быть ты. Ты жив, ты жив, докажи это, просто обернись—! Человек, уже было зашагавший прочь, останавливается и тихо, медленно говорит: — Казу… ма…? Этот голос насквозь пронзает Рюноске мозг. И мир застывает. Взгляд Рюноске прикован к этим рукам. Теперь, когда их обладатель в ярости сбросил с себя плащ, их стало гораздо лучше видно, и даже в этих белых перчатках они всё ещё однозначно те самые - те руки, о которых Наруходо так часто мечтал. Он не отрывает глаз от них, когда они, дрожащие, снимают с лица белую маску - а потом переводит взгляд на это лицо и слышит, как его сердце начинает бешено колотиться. Казума. Здесь. Живой. Злость на Шолмса, скрывшего от Рюноске этот факт, почти незаметна на фоне накатившего абсолютного, незамутнённого, давящего счастья. Каким-то невозможным усилием воли удаётся не подбежать к Казуме, не вцепиться ему в плечи, не уткнуться носом ему в шею, не поцеловать мокро в губы, не опуститься перед ним на колени, не… Вместо этого Рюноске только смаргивает накатившие слёзы - хотя казалось, что они все давно кончились - и улыбается, стараясь в этой улыбке показать всё, что чувствует. Без слов, потому что слова услышат все, а взгляд должен увидеть только Казума. Пойми меня, Казума. Пойми, и, может быть, тебе больше не захочется покидать меня. Может быть, ты даже сможешь… Нет. Ты никогда не сможешь полюбить меня так же, как я люблю тебя. — Снова здравствуй… мой друг, — выдавливает Рюноске, чтобы не молчать. — Я уезжаю, — вполголоса говорит Рюноске. Так странно. Они сидят в кабинете ван Зикса, пьют чай (тратить бесценные винные запасы никто не хочет), говорят, переглядываются. У Казумы красивые тёмные глаза и спокойный голос. У Рюноске слегка дрожат руки и взъерошены волосы. Будто бы всё по-прежнему. Но Казума одет в белое, с алым шейным платком, и эта форма такая облегающая, что сложно смотреть ему в глаза. Но у Рюноске на рукаве повязка адвоката, немного не по размеру, но он её даже не поправляет. Но Казума прокурор, а Рюноске адвокат, и в глазах обоих видна совершенно новая боль. — Когда? — спрашивает Казума, усердно изучая дно своей чашки чая. — Завтра на рассвете, — вздыхает Рюноске, опустошая чашку. Чай действует точно так же, как и на «Буре»: жарко, томительно, хочется Казуму. — Ты… — Я нет. Прости. Рюноске грустно улыбается - и неожиданно для себя решает, что именно сейчас самый лучший момент, чтобы обнять Казуму. Что он и делает. Крепко, нежно, прижавшись всем телом сколько может и сбивчиво дыша в шею. Но Казума всё ещё в сидячем положении, поэтому Наруходо приходится неуклюже вскарабкаться к нему на колени - и осознать, что в такой позиции Казума всё поймёт. И Казума, судя по тому, как его глаза невольно движутся вниз, всё понимает. Чёрт. Чёрт-чёрт-чёрт. — Рю… — начинает Асоги, немного нервно, но Рюноске не даёт закончить. — Да, хаха, д-да, — он ёрзает, пытаясь слезть с колен друга (врага, напарника, возлюбленного), — да, не обращай внимания, я сейчас… Постой. Нет, не может быть, чтобы Казуме это тоже нравилось. Не может быть, чтобы Рюноске, пока пытался сделать положение менее неловким, случайно задел коленом его напряжённый член и получил в награду короткий рваный стон. Не может такого быть. У Рюноске сухо в горле, он смотрит в глаза Казумы, такие же удивлённые, как его собственные, и на сей раз уже специально надавливает рукой на член Асоги. И да, ему нравится, ему действительно нравится, но… — Я могу уйти, — бормочет Наруходо, на всякий случай. — Если хочешь, я встану и уйду. Казума только усмехается. Как только самоконтроля хватает? — Уйдёшь и исчезнешь из Британии на невесть сколько времени? Не в мою смену, — он пододвигает Рюноске ещё ближе к себе, и рука адвоката бессознательно ложится Казуме на макушку. — Иди сюда. Глаза Рюноске снова мокрые. Он льнёт к Казуме, трогает его волосы, руки, касается мягкой кожи на щеке и чуть с ума не сходит от этого тепла, от этой жизни. Смотрит на его правую руку и как будто видит на ней следы чернил, и в памяти снова это мерзкое «ГАРДЕРОБ» на полу. Выгоняя из своей головы это воспоминание, пытается снять с Казумы штаны, путается в сложных застёжках, дышит так, будто только что тонул. Казума помогает, конечно же, снимает облегающие штаны и бельё, и вид его члена должен отвращать Рюноске, но только возбуждает. Хочется взять его в рот, почувствовать его тяжесть на языке, солоноватый вкус его семени в горле, но пока для этого рано. Когда-нибудь у них ещё будет время. Время теперь всегда будет, ведь Казума живой, живой, и смотрит на Рюноске как во сне. И Рюноске сам как во сне стонет, жмётся к Казуме и почти неосознанно целует его в губы. Только когда Казума осторожно отвечает на поцелуй, медленно проникая языком между чужих губ, Наруходо понимает, что происходит. И от осознания этой обжигающей взаимности Рюноске смелеет, быстро расстёгивает собственные чёрные брюки и полуголый прижимается к Казуме, член к члену. Господи, как же грязно, столько влаги натекло, любой другой бы ни за что не счёл это возбуждающим, но Рюноске всё равно, Рюноске с Казумой, наконец-то, и в реальности, а не во сне… Кружится голова. Разрывать поцелуй не хочется. Хочется обхватить оба члена рукой и начать ритмично двигать ладонью, как Рюноске всегда делал наедине с собой. Что он и делает, и во имя всех святых, как же Казума стонет в его рот… — Рю, Рюноске, — получается наконец сказать у Асоги, разорвав поцелуй к неудовольствию Наруходо, — ты этого давно хотел?… Слова изменяют Рюноске от возбуждения, поэтому он только отчаянно кивает и в попытке доказать свои чувства хватает руку Казумы и беспорядочно зацеловывает. Даже не снимая тонкую белую перчатку, потому что с ней или без неё это всё равно его рука с этими замечательными пальцами, и она тёплая, тёплая… Казума всё понимает, потому что он Казума. — Извини, что умер, — шепчет он на ухо Рюноске, почти касаясь его губами. Слово «умер» больно жгло бы сердце, если бы не этим прекрасным голосом. — Обещаю больше так не делать… боже мой, Рю, что угодно обещаю, только не смей останавливаться… Рюноске не смеет, продолжает неумело надрачивать им обоим, свободной рукой проникает под белую форму Казумы и почти благоговейно гладит его подтянутый живот. Где-то на задворках разума его гложет опасение, что это всё очередной сон - слишком прекрасно все его фантазии воплощаются в жизнь… Пока все мысли, все страхи и воспоминания об одиноких ночах, не сметает горячей и душащей волной оргазма, будто весь мир заволокло густым туманом и остался лишь дрожащий от любви и удовольствия Рюноске и еле сдерживающийся, обнимающий его Казума. А потом и их накрывает темнотой, и Рюноске проваливается в забытье. Просыпается Наруходо через пару часов на полу, укрытый тканью неизвестного происхождения, сперва не в силах понять, где находится - и только осознав, что не слышит скрипки Шолмса и счастливого щебета Айрис, вспоминает, что было прошлым вечером. Сразу же приподнимается на локтях, в панике смотрит на настенные часы и понимает, что через каких-нибудь полтора часа отбывает его корабль в Японию. Корабль, на котором не будет Казумы. Который сидит на полу чуть поодаль, в очень знакомой деревянной позе, от которой у Рюноске сжимается сердце, и хорошо ещё, что без этого ужасного плаща. Кстати, уж не им ли Казума так заботливо укрыл его? Адвокат негромко кашляет, и Казума оборачивается. Всё-таки не сон. Всё-таки живой. — Я не хотел тебя будить, — улыбается он так, как не улыбался с тех пор, как променял чёрное на белое. — Ты весьма очарователен, когда спишь. Щёки Рюноске ощутимо алеют. — Это точно было? — решает спросить он, а то вдруг это действительно был сон. — Ну, понимаешь… прошлой, эээ, ночью… — Тогда уж «этой ночью»! Солнце ещё не взошло, — Казума смеётся тем самым смехом, от которого теплеет в груди. — Было, всё было, если только нам обоим не снились очень похожие сны. Это реально, это по-настоящему, Казума Асоги целовал его, и позволял себя трогать, и он, похоже, любит Рюноске… Не сговариваясь, они одновременно встают с пола, подходят друг к другу и крепко обнимаются. Рюноске целует Казуму в шею. Казума не против. Какие же у него мягкие волосы, господи… — Тебе уже пора, — чуть остраняясь, говорит Асоги, будто холодным душем Рюноске окатывает. — Корабль ждать не будет. — А ты? Рюноске шеей чувствует улыбку Казумы - такую же, как раньше, болезненно живую, такую, за которую можно душу отдать. — А я - буду.