Семья превыше всего

— Хей, Ложка! —по двору раздаётся громкий весёлый голос, совсем скоро его обладатель показывается и сам, выскочив из-за ближайшего поворота.       Джон широко улыбаясь, накинулся на нахмурившегося брата, с объятьями.       Рядом стоящая сестра вздохнула, а после резко дала щелбан пришедшему.       Джон застонал, потирая рукой затылок: —За что? —Нечего брата дразнить! —спокойно произнесла Саша.       Брат нахмурился, недовольно засопел, и вдруг уткнулся в шею Лололошки, от чего тому только и оставалось покрепче обхватить его за талию, дабы никто из них не упал. —Но я же любя! —плаксиво проговорил он.       Девушка же вздохнула, ероша волнистые беспорядочные волосы. Чтож это за хаос, а не ребёнок! И сам действительно похож на вихрь, что не может сидеть на одном месте, постоянно крутясь и снося всё на своём пути. Но за это она и любила Джона. За его яркость, за его подвижность и тот неугасаемый вечный свет, которого иной раз так не хватало. А тут приходишь домой после университета, и душа радуется стоит увидеть или даже вперёд услышать звонкий голос Джона, а после и его самого.       Она перевела взгляд на Лололошку. Его лицо было всегда спокойным и даже на все дразнилки Джона тот отвечал короткой улыбкой, лишь иногда, в особенно плохие дни, хмурился, отводя взгляд в сторону.       А ведь Лололошка был всегда таким. Он-то и был похож на спокойную водную гладь, на небо ясное, почти светлое, а оттого и всегда холодное, без единого облачка и тучки. Лололошка был их личной гаванью, ибо только он мог приносить столько спокойствия и умиротворения. И за это Саша так же его любила.       Она вздрагивает, когда вдруг ощущает осторожное прикосновение к своим рукам. Братья стоят рядом, сжимая её ладони в своих. На их лицах , отображалось одинаковое беспокойство, что делало их совсем уж похожими, только и можно было бы отличить по цвету одежды и глаз. —Всё в порядке, —мягко улыбается она, —ну что, пойдемте в парк?       Братья дружно кивают, улыбаясь.       На сердце же у Саши разливалась горячая почти пылающая нежность. Она так любила этих малюток. И всё бы отдала ради их счастья.       Их жизнь, совершенно обычная. И они сами ничем не примечательны... Возможно, кроме того , что близнецы довольно умны, если не гении. Иной раза, она поражалась откуда Джон, для его то восьмилетнего возраста знает так много... Даже то, что не всякий взрослый мог знать. И Саша с упоением слушает его рассказы. —Представляешь, нейтронная звезда является тем, что осталось после взрыва сверхновой массивной звезды. Это довольно маленький объект, но при этом она имеет огромную звёздную массы и невероятную плотность. Однако нейтронные звёзды могут быть и двойными и из-за такого гравитационного взаимодействия они сталкиваются, образуя немало химических элементов, в число которых входит золото!       Лололошка же не смотря на свою вечную молчаливость был тоже весьма сообразительным, пусть он не так сильно интересовался наукой, как Джон, нет, его стезя была в написании небольших коротких рассказов, весьма емких по своей сути. А также в садоводстве. Ах, как же он любил копаться на даче в грядках, что иной раз казалось, дай ему только волю, и он целое поле засеет пшеницей. —Нет, Саша, одного поля Ло не хватит, ему бы как минимум целый мир в огород превратить, —смеясь всегда говорил Джон. Но тем не менее его взгляд направленный на близнеца, что усердно копался в парнике был полон нежности и заботы. В этом был весь Джон, он мог насмехаться, не смешно шутить, но сделает всё что угодно для них, только бы на лицах его родных людей сияла улыбка вечная, живая и яркая. Такая, что бы глаза слепила, чтоб слезились они от света подобного.       Она любила их обоих с одинаковой силой, любила наблюдать, как Ло незаметно накрывал Джона одеялом, когда тот вновь засыпает за книгой, как всегда слушает его болтовню о непонятных и порой странных вещах, как помогает ей готовить, как на его вечно спокойном лице появляется короткая нежная улыбка. Она любит его за то, что в самые плохие дни Лололошка всё понимает без слов. Приносит ей теплый, мягкий плед и кружку какао. А после тянет Джона из другой комнаты и они оба устраиваются подле её боков, согревая своим присутствием и даря молчаливую поддержку .       Она любит и Джона, всегда яркого и неугасаемого. Пусть он и хулиган ещё тот, то в драку влезет, то на уроке что учудит, оттого-то учителя на него жалуются часто, якобы он не слушает их. Но поделать с этим Саша не могла ничего, уж слишком уперт и уверен в себе Джон был уже тогда. Хотя, быть может, всё виной её мягкий характер.       Она любит его за то, что всегда рядом, всегда осветит им путь, разгонит тоску громкими торопливыми разговорами, отгонит мрак одной улыбкой и спугнет чудовище звонким смехом. Она любит его и за то, что всякий раз поддерживает Лололошку, как бы не журила она его после за очередную драку. —Я не специально, эти придурки опять приставали к Ло, —невинно бормочет он, хмурясь от боли в скуле.       Саше только и оставалось, что тихо вздыхать. —Пойдём, но только тихо, Ло недавно уснул.       С годами же, что-то меняется. Её братья становятся старше, ещё умнее, их характеры сглаживаются, словно бы смягчая ранее острые, безобразные углы одной крайности. Теперь Джон не столь импульсивен, не столь громок и болтлив, по сравнению с тем что было в детстве, когда его рот незатыкался ни на мгновение. Теперь и сам Лололошка не столь хмур и молчалив.       Но так же что-то остаётся совсем вечным—их любовь к семье и вечная неприязнь, если ненависть Джона к отцу. —Конечно, батя ушёл за хлебом! Но что-то долго он покупает этот хлеб, какой уже год идёт, десятый? — раздражённо цыкал Джон прижимая брата к себе, —проиграл имя Ло, в карты, да свалил. Вот прикольно придумал. И как только мама согласилась на это! ...хотя...—он поморщился выказывая тем самым своё презрение.       Саша вздохнула. Джон никогда не называл Лололошку полным именем, что в детстве, что и сейчас обходился коротким, но не менее нежным — Ло или же обычным —красотка. Джон не мог принять это имя, подаренное отцом, что бросил их спустя четыре года после рождения близнецов. И он совершенно точно не мог ему простить это. Не тогда, когда самолично наблюдал из каких трудностей им пришлось выбираться.       Не тогда, когда самолично однажды увидел повешенную мать от горя по мужу...ведь далеко не все справляются с расставанием. Далеко не для всех дети являются самым важным...важнее чем мужчина, ушедший к другой.       И этот день Саша запомнит на всю свою жизнь. Запомнит, как Джон дрожащий и заикающийся позвонит ей на работу, и шепотом скажет: —Мама... Висит.       Она запомнит тот ужас на лице Лололошки, безнадёжный, поражённый, то как он трясся прижимаясь к боку брата, но всё ещё не в силах выйти из комнаты. Тогда ей пришлось чуть ли не схатить их подмышки уводя прочь: —Ну же, всё будет хорошо. Не переживайте, мои хорошие. Смотрите на меня, всё будет хорошо, —а у самой голос дрожит, надрывается. А саму трясёт точно безумную, а в голове всё сворачивается узлом. От паники и ужаса.       Их мать умерла давно, но Джон так и не смог простить и её. —Если бы она нас любила, то не совершала бы такое, —всегда говорил он. И в этот миг, лицо его было столь пусто и холодно, столько непривычно мрачно, что Саша пугалась этого выражения, ибо Джон, что почти никогда не выглядел столь злым раздражённым, конечно, если не вспоминать те случаи, когда брата задирали в школе... Ох, тот Джон, для своего возраста был не менее пугающим, хмурым, с леденящим блеском ярости в глазах, перепачканный кровью, но даже тогда всё ещё горделиво выпрямившийся. Или тот случай, когда Сашу бросил её жених? Ах, как он был зол тогда. Только чудом им с Лололошкой удалось успокоить его. Правда и пришлось просидеть в объятьях друг друга весь вечер, и всё для того чтобы брат не сорвался, не понёсся к бывшему...       И ведь каждый боялся в тот раз, что Джон может сделать что-то хуже чем обычная драка.       Саша любила их. Потому что братья были её отдушиной, последним звеном оставшимся от когда-то полной семьи.       А потому она была готова на всё. Только бы они оба жили счастливой полной жизнью.       А потому, когда однажды она увидела несущегося на Ло грузовую машину, она не думала ни минуты. Тогда, ей казалось, что время замерло, точно замёрзло. Тогда перед её глазами и была одна цель—тощая фигурка её брата. Потому что в тот миг не было для неё ничего важнее, чем спасти младшего.       Ведь Саша хорошая старшая сестра, что почти воспитала Джона с Ло.       Ведь Саша ответственный взрослый, почти родитель, для которого счастье детей и их жизнь стоит на первом месте.       Ведь для Саши никогда не было ничего важнее семьи.       А потому возможно мир услышал её последнюю громогласную молитву, ибо только так можно было объяснить всё случившееся.       Саша успела оттолкнуть младшего дорого любимого брата.       Но она не успела сказать ему насколько всё же сильно их с Джоном любит.

***

      Горе трагедии сотрясло их маленький, теперь уже совсем одинокий дом на окраине. Горе трагедии преследовало с того момента, как тело их горячо любимой сестры было похоронено... А ведь на похоронах были только они с Джоном. И должно быть выглядело это совсем одиноко и горько. Не то что бы они и сами ощущали себя по-другому, ибо горе в душе разливалось льдом, ибо замораживало оно все остальные чувства, кроме вечной грусти и тоски. Тоски, что теперь всю остальную жизнь будет преследовать их.       С той поры в доме их стало слишком тихо и одиноко.       Лололошка всякий раз заходя в дом с сумками заполненными продуктами, замирал, вспоминая о том, что теперь некому сообщить о своём приходе, не с кем более разбирать покупки и приниматься тут же за готовку, весело переговариваясь.       Всякий такой раз, приходя из магазина, Лололошка обязательно доставал любимый пудинг Саши... Для того чтобы после вдруг опомниться, горько, тяжело вздохнуть и обессилено сесть на рядом стоящий стул.       Ведь Саши больше нет.       И теперь некому встретить его после работы, некому потрепать по голове, улыбнуться мягкой ласковой улыбкой. Более некому рассказать, вкрадчивым мягким тоном о том, как прошёл день. Некому позвать их с Джоном пойти смотреть фильмы вечерами, как делали они ранее, никто не будет звать их устраивать вечера чтения, обсуждая понравившиеся книги.       Некому... Больше сказать о том, как сильно их любят.       И Лололошка правда пытался свыкнуться с этой тяжёлой, невыносимой мыслью, правда пытался жить дальше. Ведь именно этого так желала для них сестра— чтобы они жили счастливой радостной жизнью... Даже если теперь в этой жизни нет её. — Что бы не случилось, у вас всегда останетесь вы. А потому, прошу вас, мои хорошие, заботиться о друг друге до самого конца. Ведь ничего нет роднее и дороже семьи, —за два дня до трагедии сказала Саша, словно зная, что совсем скоро её собьёт машина, словно ей уже было давно известно, что тело её превратится в мясо, станет переломленным и разбитым. Словно бы какой Черт ей нашептал о своей скорой кончине.       И Лололошка это ненавидел...       И Лололошка горевал так, как горюют по самым близким—долго и мучительно. Но он правда старался быть хорошим братом.       Потому что кто-то должен был оставаться сильным в этой трагедии.       Потому что Джон, что был слишком привязан к сестре, наверное даже больше чем сам Ло, переживал это намного хуже.       Теперь в доме не было ни только Саши, но и Джон перестал приходить ночевать, (а если и ночевал, то запирался в комнате и не выходил из неё несколько дней подряд, )посвящая своё время разработками каких-то проектов, о которых он даже теперь не заикался, не рассказывал взахлеб, как бывало это ранее. Теперь их дом, хранивший столько ценных, мягких воспоминаний, превратился в могилу.       Теперь в этом доме бежал по полу сквозняк и тоскливо вечерами завывал ветер.       В этом доме был один Лололошка.       Один Лололошка наедине с множеством фотоальбомов и памятных вещей.       Но он правда старался крепиться и быть сильным.       Он правда старался быть хорошим для Джона братом. Потому что теперь они и остались только друг у друга. —Что тебе приготовить сегодня на ужин? —спрашивал он всякий раз по телефону, а у самого руки начинали дрожать, да в горле клокотать от волнения.       С другой стороны слышится вздох: —Красотка, ты можешь меня не ждать. Я приду поздно. И готовить ужин тоже не нужно.       Голос брата звучит устало и глухо. И Лололошка только и может, что до крови прикусить губу, только и может сморгнуть подступившие к глазам горючие горькие слезы, и скомаканно дрожаще улыбнуться, скорее для того что бы утешить себя, ибо Джон-то всё равно не увидит этой улыбки. —Хорошо, —но голос всё равно подводит, дрожит.       Он тут же скидывает трубку, прижимая к груди телефон. А слезы уже не сдерживаясь бегут по щекам, обжигая.       Как всё дошло до того, что теперь они с родным братом, близнецом , так далеко друг от друга? Почему теперь они кажутся столь чужими, словно не семьёй. ... Просто мимо проходящими людьми...       Лололошка нервно смеётся, вытирает глаза резким движением руки и поднимается с насиженного места.       Ужин он всё же готовит.. . Так же как и всегда ставит на стол с запиской.       Так же как и всегда ближе к двум ночи в коридоре раздаётся шорох чужой одежды, осторожные тихие шаги и глубокий вдох.       Так же как и всегда раздается хлопок холодильника и стук.       Так же как всегда Джон на утро не выходит из комнаты... Более не говоря Лололошке даже обычное "Здравствуй."       Теперь они возможно действительно чужие люди...       И, пожалуй, это самое невыносимое.

***

      Он мнётся около двери некоторое время, прежде чем наконец глубоко вздохнуть и более не стучась дёрнуть ручку.       Дверь тут же поддаётся, распахиваясь. Лололошка замирает на мгновение, рассматривая валявшиеся по полу чертежи и гору кружек кофе на столе... И откуда они только, если Джон не выходит из комнаты сутками?       Брат же обнаруживается в одном из углов спальни, он что-то усердно печатал на компьютере.       Лололошка закусывает губу, замечая его растрёпанные волосы, мятую домашнюю одежду и виднеющиеся мешки под глазами. Этот Джон больше не был похож на прежнего с идеально выглаженной одеждой, с причесанными волосами, улыбающийся и всё ещё такой живой. Даже живее чем сам Лололошка, что всегда напоминал более тень брата.       Но теперь они оба— тени.       Оболочки чего-то живого и человечного.       Они оба мертвы. — Тебе нужно поесть, Джон, — хрипло говорит он, осторожно пробираясь к столу и ставя поднос, — я приготовил твою любимую индейку.       Но Джон лишь жмёт плечами и не отрываясь от компьютера хрипит: —Хорошо.       Лололошка поджимает губы вновь, к глазам подступают слезы, но он усилием воли смаргивая их. —Что ты делаешь? — пытается вновь разговорить близнеца Ло.       Джон на мгновение замирает, поднимает пустые невыразительные глаза на него. В этих глазах более не было сияния, более не горели они азартом.... Теперь в этих глазах читается лишь строгий расчёт. Теперь эти глаза напоминали вязкое кровавое болото. —Пожалуйста... Уйди. Мне нужно работать.       И Лололошка повинуется. Всякий раз скомканно извиняется, так же осторожно выходит за дверь, неспешно прикрывая её, а после шагает в гостинную на негнущихся ногах и вновь замирает, прислушиваясь в тому, как тикают часы, как из комнаты Джона вновь разносятся скрипы и шуршания. Как до этого мёртвая комната в его присутствие, вновь наполняется звуками и жизнью.       Но Лололошка стоит в тихой и одинокой гостинной... В которой нет ничего кроме старых воспоминаний.       И он тоже— старое воспоминание.       А ведь Джон больше не зовёт его, ни Ло, ни красотка, как делал это когда то.       Теперь Джон к нему совсем никак не обращается.       Он остаётся один наедине со своими мыслями. ...       И это, кажется, становится привычным. —Мирохождение, надо же, —истерично смеётся Джон, Лололошка напрягается, пытаясь прислушаться к разговору за приоткрытой дверью, —с ума сойти. А Саша то знала оказывается об этом!       А после всё вновь затихает, погружая комнату во всю ту же привычную тишину. Лололошка стоит так ещё какое то время, мыслей в голове не было, кроме одной наиболее явной.       "Мирохождение.... О чем говорил Джон? "       А после пришла и другая мысль, —Джон впервые за эти месяцы рассмеялся.       И мысль-то эта должна была греть его душу...Должна была утешать ... Да вот только в душе у Лололошки поднималась лишь смутная тревога от нового, пока ещё непонятного знания. И поделать с этой тревогой он ничего не мог.       Эта тревога не уходила и после, ни тогда, когда Лололошка вновь по сто раз убирался в доме, ни тогда когда намывал посуду или вновь готовил с лихвой, точно зная, что к его еде скорее всего брат так и не притронется, эта тревога жила в его груди даже на подработках и огородах.       Эта тревога наверное стала его частью, неделимым целым.       Эта тревога была первым звоночком... Который он никак не мог забыть.

***

      Дверь громко хлопнула, Лололошка тут же подскочил на месте, отложив ножик, которым резал морковку в сторону и вновь прислушался. В коридоре раздались знакомые пританцовывающие шаги, да... В последнее время Джону стало лучше, всё чаще стал слышен его голос, всё чаще он приходил вот так вот, как сейчас, пританцовывая. Всё чаще заглядывал к нему на кухню, стоял в проходе и тут же удалялся прочь. Но это уже что-то.       И Лололошка был искренне рад этому. —Батюшки, это столько можно сделать с этой силой! Столько сотворить! Ты хоть понимаешь? Ах, что ты конечно у меня всё получилось. Ведь недаром я гений! Ну-ну, дорогуша, хватит причитать, всё будет нормально. Всё давай. Я не могу больше слушать твоё занудство! Да-да, до скорого.       Джон вновь заходит на кухню. Лололошка же тут же оборачивается, мнётся какое-то время на месте и неловко робко улыбается: —Ты будешь кушать?       Но за место ожидаемой улыбки Джон скалится, неопределённо ведёт плечами и вдруг резко хлопает в ладоши: —Красотка, я весьма благодарен за то, что ты всё это время пытаешься заботиться обо мне, но не стоит. Тебе нужно научиться жить своей жизнью, а не тратить время на меня. —Мы... Семья. Я хочу заботиться о тебе.       Джон приподнимает брови, на миг его лицо искажается неподдельным удивлением. —Верно... Семья.       А после вдруг разворачивается удаляясь прочь. Так же как и всегда.       Лололошка остаётся один ... Так же как и всегда.       Ах, какая же обманчивая мысль посетила в тот момент. Ах, как же он ошибался думая, что Джон приходит в норму. Как же глупо надеялся он, что ему стало легче.       Потому что в последние дни всё возращается на круги своя— Джон не выходит из комнаты.       Дом вновь погружается в привычное шуршание под боком.       В следующий раз, когда он видит брата, то тут же подмечает что -то кожа его стала ещё бледнее, что сам он изрядно похудел и что кружек кофе стало намного больше. —Джон, так не может продолжаться, —Лололошка собираться, выпаливает на духу, и более не страшась смотрит в родные глаза.       Джон же нечитаемо смотрит в ответ. Его лицо вновь искажается непонятной странной ухмылкой, которая теперь появлялась всё чаще и чаще. — Как так, а братец? —Ты губишь своё здоровье! Саша бы не хотела узнать, что ты так убиваешься по ней. Я понимаю, тебе больно. Но нужно отпустить. Сашу не вернуть. А потому, пожалуйста, хватит уже изводить себя! —Лололошка задыхается, от своей слишком бурной речи.       Но тем не менее его глаза всё ещё прикованы к близнецу. А потому он точно не пропускает гримасы отвращения, что на мгновение мелькает на чужом лице.       Он сглатывает, сжимая кулаки и делая шаг вперед, но тут же замирает, стоит только услышать голос Джона. —Понимаешь? —глаза брата недобро блестят, а его тон становится совершенно ледяным, — ах Саша, желала нашего счатья, да? И я, пожалуй, соглашусь с этим. Но так же она желала бы жить! И если бы не ты и не твоя невнимательность! —он подскочил, делая большой шаг в сторону Ло, заставляя его вжаться в стену. Ах, как страшно белестят глаза Джона, как страшно исказилось его лицо тогда, —лучше бы ты тогда умер!       Это было сказано в сердцах.... Точно в сердцах... Но боли принесло это столь много, что на мгновение Лололошке показалось, что он оглох. Потому что слова свалились на него огромными валунами, размазывая по земле. Слова укололи его в сердце, слова.... Уничтожили всю его последнюю надежду.       Потому что.... Вот что на самом деле думал Джон о нём. —Мне очень жаль, —шепчет он пересохшими губами, —я тебя понял, —и разворачивается, выходя из чужой комнаты на негнущихся ногах.       Он всё понял.       Он всё прекрасно понял.       Возможно, было бы действительно лучше если бы в той трагедии умер бы Лололошка, ибо сестру Джон любил больше, чем его... Близнеца.       Может быть так действительно было бы лучше.       Ничего не станет лучше — это жестокий факт.

***

—Я люблю вас и вы любите меня, но даже так я не всегда смогу быть рядом. Совсем скоро у вас, мои хорошие, начнётся своя взрослая жизнь, появятся новые увлечения, новые знакомые, а после наконец и своя собственная семья. Но просто знайте всегда, что я вас люблю и надеюсь, что у вас всё будет хорошо, —Саша мягко улыбалась, поглаживая их по голове.       Её слова были точно мёд, они ласкали слух, омывали разум теплом.       И Лололошка тянулся к этому теплу, он то и желал, что прижаться руками к его источнику, отогреть своё взволнованное заледеневшее сердце.       Я тоже тебя люблю, —хочет сказать он, но из рта не вырывается ни одного звука.       Это всё моя вина, —думает он, резко подскакивая на постели.       Остаток тёплого сна тут же снимает рукой, та блаженная мягкость, входит, заменяя собой привычный уже холод и тяжесть.       Он прижимает к себе коленки, утыкаться в них лицом.       Сейчас бы обнять Джона, укрыться с ним с головой под одеяло, как делали они в детстве. Сейчас бы по услышать его звонкий голос, увидеть его счастливую улыбку. Сейчас бы...       Но в голове у Лололошки лишь эхом разносятся с горяча сказанные слова :"Лучше бы ты тогда умер! " Эти слова заколотили в его сознание, замуровали, выбили да прибили, так что бы представляли из себя чертовым клеймом, так что бы Лололошка всякий раз видел это клеймо на своей душе, да вспоминал о тех ужасах.       Эти слова сказанные сгоряча, были абсолютной правдой.       Но не всякую правду можно принять. Не всякая правда может облегчить страдания души.       Не всякая правда может быть мягкой.       И Лололошка теперь это понимает, ибо в голове разносится эхо громких воющих слов.

***

      На кухне горит свет, на столе стоит красивый большой торт со свечами и две тарелки рядом. Лололошка аккуратно разрезает лакомство, бездумно глядя на нож. Он так же аккуратно раскладывает по тарелкам кусочки и присаживается на свою сторону.       Его руки дрожат, а в горле стоит ком, но он всё же откусывает кусочек. Торт получился нежным, в меру сладким. Таким как любит Джон, с кусочками ягод на верхушке.       У них сегодня день рождение.... Но Лололошка празднует это чудесное шестнадцатилетие один. Если конечно то унылое, почти до судрог, настроение можно вообще назвать праздненством. Брат же сегодня не звонил, и наверное как и раньше даже не появится дома. Эта мысль горькая, она тянет душу за ниточки и режет, ибо нити-то острые если более напоминающие леску.       Брата сегодня нет... Да и наверняка он бы не захотел праздновать этот день вместе с ним... Ведь если бы не Лололошка... Если бы ни его задумчивость в тот момент...       Но теперь ничего не сделаешь. Он выжил благодаря Саше, что чудом успела оттолкнуть его. Он выжил... А она нет.       Кусок торта встревает в горле, он кашляет, прикрывая рот рукой. В то же время в уголках глаз скопились вновь жгучие слезы, от которых вновь будет щипать глаза. Лололошка пытается сморгнуть их, не получается. Они лишь сильнее начинают течь из горла, заставляя его совсем уже задыхаться.       Этот день рожденье станет последним... В этом доме.       Этот день рождение и последующий уход Ло будет подарком Джону. Потому что, что может сделать ещё? Если в сердце брата оказывается живёт столько ненависти к нему? Что делать ему, если кроме брата и тётки, которая так ни разу и не приезжала, после того как взяла над ними опеку, лишь иногда присылала деньги на продукты, у него никого нет?       Теперь наверное совсем никого нет.       Лололошка вновь выдыхает, поднимается из-за стола и идёт мыть свою тарелку. Его руки все ещё мелко подрагивают. Но это ничего. Он справится.       Но что делать с воспоминаниями лезущими в голову? Что делать с памятью их дней рождений, которые они всегда проводили вместе, втроем. Он как помнит и будет помнить, как Саша всегда целовала их в лоб, точно детей. Он помнит, как трепала она их по макушке, желая что б они всегда оставались такими дружными и счастливыми. Как вела их на кухню, где стоял приготовленный ею же торт. Как после Джон широко улыбаясь тянул их с Сашей танцевать. Как музыка, обычно джаз или вальс, витала в воздухе, придавая этим дням ещё большей особенности.       Но теперь Лололошка сидит один на кухне и этого ничего нет. И никогда уже не будет.       Он достаёт заранее приготовленный конверт с письмом для Джона, кладет его рядом с тортом. Берёт уже заранее подготовленный кулёк с одеждой и последний раз осматривая свой дом, в котором когда-то было так много сварливых воспоминаний, уходит прочь, в самую ночь.       Он не знает, куда ему идти, не знает к кому податься, потому что ни друзей, ни знакомых у него нет.       Ночь встречает его запахом дождя и холодом.       Ночь распахивает объятья для уставшего, потерянного путника.       Ночь скрывает его невидимые следы своим толстым плотным одеялом теней.       Он идёт долго и с каждым шагом тяжесть в душе становилась всё больше, она тянула его к земле, точно цепями сковывая. И как же горько в тот момент ему было!       Он идёт дальше пока не забредает в глухой и дремучий лес, пока ветки острых мрачных деревьев-скелета не начинают хлестать по лицу, пока ноги не запинаются о коряги .... И пока он наконец не падает, больно ударившись о твёрдую холодную землю. Боль, что тут же пронзила его колено, стала для него последней каплей, рычагом, что выпустила эмоции прочь. Лололошка хрипит, прижимая колени к груди, утыкается в них лбом, и вновь горько воет. Ветер подхватывает его плач унося дальше. Этот ветер наверняка унесёт его страдание к брату, наверняка отправит ему, как самую быструю и лучшую посылку тот раздирающий глотку вой. Но Джон наверняка ничего бы не сказал, если бы ветер всё-таки был курьером чувств. Он бы наверное привычно хлопнул дверью, проходя на кухню. Он бы наверное даже не зашёл на кухню, а если бы и зашёл, то точно бы лишь скривился увидев надрезанный торт и конверт.       Джон бы наверное даже и не прочёл, его короткое, всего-то в одну строчку письмо.       Джон... Наверное и не вспомнит о нём никогда.       Лололошка пытается вытереть лицо руками, пытается собраться... Но для чего? Для чего теперь ему вообще пытаться, как либо успокоить себя? Ради кого?       Он сидит так долго, пока не начинается рассвет. Он сидит так долго пока на душе не начинает разливаться жгучее чувство обиды, а ещё больше усталости от тех одиноких дней... От тех дней когда по дому гулял лишь всё тот же ветер. Лишь ветер что щекотал ему пятки ночами и обнимал своими ледяными объятьями по утрам, лишь ветер, что насвистывал колыбельные и пытался успокоить его. Лишь ветер, что был свидетелем его горя... Прямо как сейчас.       Ветви деревьев прогибаются под чужой силой, ветер взмывает вверх, яростной стрелой, почти что вихрем. Лололошка поднимает голову наблюдая за тем, как листья взлетают, как ветер преображается, отчего становится похожим на дракона, что в небе бьёт своим массивным хвостом по кронам. Его морда устремляется вниз, смотрит своими белесыми глазами в его лицо и вдруг открывает пасть с множеством острых зубов, так же резко и свистяще дыша.       В тот же миг земля колышется, точно рвётся, в тот же миг, в груди Лололошки скапливается жгучее ледяное чувство. В тот же миг это образ дракона исчезает, развиваясь по округе. В тот же миг становится слишком больно.       Так он и умрет—приходит истеричная мысль.       "Надеюсь, Джон будет счастлив, в его новой жизни, без надоедливого брата, "—горько думает он, закрывая глаза.       Он валится на бок, всё так же прижимая коленки к груди. Лололошка уже не видит, как к нему подходит человек одетый в странную одежду и плащ. Он не видит, как его глаза из-за странной фиолетовой маски блестят, сияя ещё больше фиолетовым.       Он не видит, как к его лбу прикасается чужая рука в толстой кожанной перчатке.       И не знает, что его подхватывают на руки, унося в открывшийся портал ядовито фиолетового цвета.       Тогда для Лололошки существовало лишь понятие о его смерти. Но никак ни о жизни.       Тогда он и мог думать о том, что возможно, такова его судьба умереть от разрыва сердца.       Тогда он не знал, что Джон тоже, почувствуя выплеснувшуюся наружу силу, выбежит из дома сжимая в дрожащих руках его письмо.       Тогда существовала лишь тьма и образ дракона-ветра.