Семья превыше всего

      Вививилка сжимает губы в тонкую линию, его кулаки сжаты, а взгляд пристально следит за каждым движением мельтешащего неподалеку человеком. За тем, как этот человек уже несколько раз поправил идеальный белый костюм, как шагал по небольшой, заставленной всякими шкафами с цветами лаборатории, пританцовывая, как этот человек напевал мелодичную странную песенку, на непонятном для Ви языке. Он наблюдал, как этот человек резко остановился, тяжело выдохнув, а после повернулся, широко улыбаясь и смотря прямо ему в глаза.       Этот человек не мог быть его братом. Точно, не тем Лололошкой, всегда молчаливым, понимающим, до одури добрым, что порой казалось доброты-то в нем слишком много, прямо-таки через край. Не тем Лололошкой, что слезно молил не убивать куриц, и не тем кому только одного движения руки всегда хватало, чтобы остудить пыл и гнев Вививилки, не тем...кто так страстно любил приключения, почти жил ими. Этот человек теперь не смотрит на него, а если и смотрит...да кто ж там разберет эти взгляды под темными непроглядными очками? ....А ведь раньше брат снимал их, раньше брат любил глядеть вот так вот в глаза, как говорил он раньше "высматривая изменения в душе"....ах, эта глупая поговорка —глаза зеркало души, которой Ло почему-то верил, а потому всегда старался заглянуть всем в глаза, каждому встречному, тем самым ненароком пугая окружающих.       Но теперь его глаз не видно, видно лишь уродливый острый оскал, о который точно порежешься не заметив. —Что же ты, красотка, так смотришь на меня, аль не люб я тебе? —певуче сладко тянет брат, наклоняя голову набок.       Ви сжимает кулаки крепче, сильнее, а у самого на душе неспокойно, а у самого на душе тревога бьет ключом. Эта тревога шевелится, вонзается в метафоричную неосязаемую материю, что обычно воспевается поэтами, раня ее. —Ло,—начинает он хриплым шероховатым голосом.       Брат напрягается, дергается, точно от пощечины. —Красотка, не смей звать меня этим проклятым именем, —холодные безжалостные слова, тут же примораживают его к месту, заставляя широко распахнуть глаза. Беспокойство бушует сильнее, волной окатывает с гловой, —теперь я Джон Дейви Харррис, можешь обращаться ко мне Джон или Дейви, не важно, но Лололошкой не смей называть.       Брат...теперь уже Джон отступает назад, заводит руки за спину....и веет от него в тот момент таким холодом и отчаянием, что внутри и у самого Ви все холодеет.       "Что же с тобой случилось?"—хочется выкрикнуть.       Джон стоит так какое-то время, лаборатория погружается в мертвую тишину, лишь и слышно, что их дыхание и стук часов. —Я думаю тебе пора, знаешь ли, братец, я занят,—звонко говорит...брат.       Эти слова выводят Вививилку из задумчивости. Эти слова заставляют внутри все заклокотать от ярости. Почему этот придурок ничего не говорит ему? Почему вдруг...выгоняет? Когда ранее никогда так не делал, напротив, всегда тянул его в путешествия, всегда...брат ведь никогда не любил одиночество. Он не Ви, которому это самое одиночество в усладу, не Ви, который терпеть не мог людей, не Ви который и богов-то терпеть не мог, в особенности презирая своего создателя. Лололошка же всегда был другим, открытым, добрым, любознательным, любил с людьми поговорить или просто попялиться на то, как они работают. Да, быть может, с эмоциями у него временами было туго, но он всегда был искренним.       Но этот же ...Джон—незнакомец.       И это раздражает, это заставляет гнев кипеть внутри, заставляет сорваться с места в два прыжка оказываясь около брата, заставляет, схватить его за плечи одной рукой, а второй содрать надоевше очки.       Чтобы вновь остолбенеть.       Глаза Лололошки...оранжевые, почти что грязно-ржавые, почти что тусклые и неживые, лишь где-то глубоко на дне мелькает прежняя родная синева. Можно было подумать, что незнакомец перед ним никакой не Лололошка, а действительно неизвестный Джон Дейви Харрис...но Ви ощущает его привычную ауру...почему-то сейчас ледяную, пустую. Он видит в глазах его, теперь уже тусклых и мертвых, безжизненную ржавую сталь, совершенно уродливую, совершенно неказистую, перекрывающую когда-то приятную глубокую синеву.       Джон усмехается и эта усмешка так жутко смотрится на контрасте с абсолютно неживыми точно бы и вовсе ненастоящими глазами, точно действитетльно кукольными стекляшками. —Налюбовался? Всегда знал, что я красив. Но мне пора работать, брат, у меня вдруг появилось множество неотложных дел! Поэтому иди куда шел, разрушай мир, как и прежде, подоставай Смотрящего, делай все что угодно! Только оставь меня одного!       Но Вививилка не может сдвинуться с места, не может выдавить ни одного внятного слова...кроме как такого же хриплого: —Что с тобой случилось? —Знаешь ли...оказывается Создатель посчитал меня бракованным, таким же как когда-то посчитал и тебя, представляешь!—и смеется звонко, надрывно, так до одури безумно, что дрожь пробирает по позвоночнику. Но безумцем из них двоих был всегда только Вививилка, безумие из них двоих было для него родным, он был создан с ним...но вот Лололошка, он был рожден из света и любви, в нем не должно быть таких отвратительных гнилых чувств.       Но вот он Джон чьи глаза горят ненавистью и болью, вот он Джон, чья прежняя прекрасная лучистая синева...проржавела, превращая больше даже не в ржавчину, а в непонятное тусклое месиво мрачных красок. Вот он Джон чьи губы растягиваются в жестокой безумной ухмылке...вот он Джон от которого в этот момент разило такой болью... —Проваливай.       И Вививилка ошеломленный внезапным открытием истины разжимает руки, отходит на шаг. Не мог Создатель...что так трепетно любил Лололошку, не мог он взять и бросить его, разорвав при этом все нити, не мог он кинуть свое любимое создание на произвол судьбы, раня напоследок одним единсвенным ударом прямиком в спину.       Не мог создатель бросить Ло, так же как бросил когда-то и его самого, заставляя задыхаться и выбираться из пучины адовой боли.       Не мог же он...       Но вот он Джон...       Вот он Лололошка...которого теперь нет. Это истинная правда. Истину не скроешь даже за сотней блестящих привлекательных оберток, потому что по итогу-то вкус у конфеты совершенно противный и горький. —Красотка, я, конечно, понимаю, что ты скучал, но вот как же жаль, что мне на это абсолютно плевать. А теперь, прошу тебя, будь добр, убирайся! Знаешь ли, я не расположен сейчас ни к разговорам, ни к семейному воссоединению.       Джон — кукла, брошенная кукловодом. Ей больше не пришить нити, более не придать живости и подарить счастья. Только вот если Ви был обычным неудачным экземпляром с самого начала, всего-то недоработынным концептом, толком-то не познавшим ни ласки, ни любви, и уже после встретившим Лололошку...       То Ло был другим. Ло был живым и наполненным, а главное был любимым. И как же невыносимо было смотреть теперь на изломанного брата, убитого и уничтоженного, когда-то родными руками. И как же может он бросить его? Как же может он оставить гнить ? Как же может он, вот так вот жестоко поступить со своим когда-то спасителем, а теперь уже близким человеком, единственным родным человеком, помимо наставника, который наставлял их.       Он вновь тянется руками к брату, грубо хватает в объятья, чуть ли не заставляя завалиться на себя, да после прижимает крепко, почти до боли сжимает тело его...худое, тощее. Не питается что ли совсем этот оболтус?       Джон на мгновение замирает, и казалось бы совершенно сдается, позволяет утешить себя, приласкать раненую обугленную душу и тело.       Но ...возможно Вививилка теперь совершенно точно не знает нового брата. Потому что через пару мгновений, тот отшвыривает его потоком силы в появившийся портал. Ви только и успевает посмотреть на дергающего своей же костюм Джона, как тот стряхнул с него невидимую пыль, как пытался успокоить дрожащие руки. Только и успевает увидеть ржавые бездушные глаза.       Он оказывается в аду...в самой его чертовой заднице. А ведь братец знает толк в самых отвратительных местах по поиску возвращения назад....портал то работает только в одну сторону.       Ну ничего, он выберется, а после вытрясет из Ло или теперь уже Джона всю эту чертову дурь и подступающее отчаяние от разрыва связи.       Ведь семья должна держаться вместе, даже если наступают плохие времена, даже если эта семья не то что бы настоящая, а так собранная из коллекционных пустых оболочек.       Вививилка обещает себе собрать осколки брата, так же как собирал и он его...пусть и будет это до безумия долго и мучительно.       Но когда в их жизни было что-то легкое?