Не все можно

— Шавуха отличная, — говорит Киса с набитым ртом. — Даже если продрыщусь, не обидно будет. Хэнк не хотел встречаться ни с кем знакомым и отвечать на вопросы по поводу своего лица, состояния и всего случившегося, и потому они пошли за шавермой к промзоне, где не было никого, кроме уставших рабочих. — Не должен. Мы с отцом тут брали. Хэнку не хочется думать о том, что в ближайшее время он вряд ли поедет с отцом за запчастями или на бухту ловить мидии. А быть может и никогда. — Ты не парься так сильно. — По поводу? — Бати твоего, — отвечает Киса. — Он тебя любит. Раз убийства простил, и то, что ты со мной возиться продолжаешь, простит. — Ничего он мне не простил. Киса просто не видел, какой был отец, когда они приехали на бухту. Хэнк не был уверен, что они оттуда уйдут вдвоем. Или что доедут до дома. — Ну не простил и похуй. Отмазал же. — Давай о нем не будем, — просит Хэнк. — Да я не против, — шаверма течет и заляпывает кисины штаны, но он как будто не замечает. — Хочешь, новость расскажу? Ты же не в курсе. Хэнк не большой любитель новостей в последнее время, но он кивает. — Тетки же дом мне завещали. Там теперь жить можно. Следственные мероприятия закончились. — Почему не матери? — Она его особо не любила. А я постоянно заежал, вот они меня и решили облагодетельствовать. Его хуй продашь, даже без учета, что там троих убили. — Ты туда жить поедешь? После всего? — Ну, жить нет. Но съездить же надо. Может, заберу что на память. Я вот подумал… — Я съезжу, — соглашается Хэнк прежде, чем Киса просит. — Не думал, что ты захочешь. — Я не хочу. Но тебя одного тоже не хочу отправлять. *** Хэнк отпрашивается на ночь у матери и сам удивляется, что та его отпускает. Видно она боялась, что со шрамами он станет совсем нелюдимым, так что рассказ про дачную ночевку с девочками воспринимается нормально, пусть и без восторга. Отца он не спрашивает. Родители не беспокоят его, пока они с Кисой едут, пересаживаясь с маршрутки на автобус, а на хуторке телефон почти что и не ловит. У знакомой уже калитки Киса притормаживает. — Хочешь, обратно поедем? — предлагает Хэнк, но Киса, конечно же, качает головой. — Да не. Приехали уже. Все равно тут никого. Животных забрали дальние соседи, трупы — криминалисты, дом стоял пустым и заброшенным. Хэнк не помнил почти ничего из того дня, когда они привезли Рауля. Ну, кроме того, что ему хотелось оказаться на его месте. Он смотрит в сторону сарая и представляет каково это — быть там привязанным вот так? Киса смотрит туда же, и Хэнку кажется, что они думают об одном и том же. — Я бы за тобой вернулся, — тихо говорит Киса, открывая дверь дома, запертого на большой амбарный замок. — Что бы ты там себе ни напридумывал. — Знаю. — Тебя бы еще раньше отец нашел. Тогда бы тетки хоть живы были, — Киса замолкает. — Ну присели бы просто за похищение. Хэнк думает, что Киса наверняка винит себя за то, что притащил к ним полуживого Рауля. — Ты не знал, что они такими окажутся. Они все. — Да знал я все, — отмахивается Киса и добавляет, ловя на себе удивленный взгляд Хэнка. — Знал, но признавать не хотел. Они уже в прихожей, где несет затхлостью и почему-то лекарствами, но Хэнку становится нехорошо вовсе не из-за этого. — Ты о чем? Киса словно его не слышит и идет внутрь хаты, не снимая свои кроссовки. Внутри все оставили почти так же, как было, даже тарелки и бутылка вискаря на столе стоят нетронутыми. Киса наливает себе немного в грязный стакан, а Хэнк даже не останавливает его. — Пиздец, мерзость, — морщится Киса. — Я же впервые у них дома вискарь попробовал, знаешь? Пару лет назад. Так нажрался, что ничего не помню почти. — А есть что помнить, Кис? Киса невесело улыбается. — Да что уже? Я потом сам накосячил похуже их всех. Хэнк смотрит на портрет какого-то древнего музыканта на стене. Киса со своими отросшими волосами немного на него похож. Он вспоминает рассказы отца, фото кровати, где держали Рауля. Сумки, набитые алкашкой, которые Киса лет с 15 таскал на хуторок. Хэнку снова хочется блевать. *** Киса рассматривает узор на замызганной скатерти и жалеет, что не смог заткнуться когда следовало. Не нужно было рассказывать Хэнку то, что сам не вспоминал почти никогда. И вообще, его никто не привязывал. И Шура его не трогала, а остальные ему не родня даже, даром что он их тетками зовет. Хэнк еще подумает, что он себя оправдать пытается таким ебаным способом. Хотя тогда, на базе, Киса о них и не вспоминал. Он вообще тогда ничего, кроме злости, не чувствовал и никого, кроме Хэнка, не видел перед собой. Даже вернулся, хотя Мел и пытался отговорить. Знал, что взорвется, если не вернется и как-то свою злость не выплеснет. Ну вот и выплеснул, да так, что они чудом оба живы остались. — Хочешь, сожжем тут все к херам собачьим? Кису от этого гениального предложения на смех пробивает. — У тебя один способ проблемы решать, Хинкалина, — он наконец-то решается снова взглянуть Хэнку в глаза. — Других не пробовал? Хэнк виновато пожимает плечами. — Может, так полегчает. — Тебе полегчало? Киса спрашивает несерьезно, но Хэнк реально задумывается. — Немного. Когда все начало исчезать. А потом уже дым до легких дошел… — Блять, не хочу это слушать, — его аж передергивает от этой картины. — Хватит тебе уже. Это расстройством пахнет. Одни на фуррей дрочат, а ты на огонь. — Не дрочу я на него. Просто так казалось правильно. Я же не знал. Хэнк замолкает, но Кисе нужно получить продолжение. — Че ты не знал? Что все немного расстроятся, если ты себя живьем спалишь? — Что мы помиримся, Кис, — говорит Хэнк на выдохе. — Я этого не знал. Хэнк вроде ничего такого не сказал, но Киса давно не чувствовал себя настолько мудаком, как сейчас. — Я же говорил, — продолжает Хэнк, словно Кисе еще мало. — То, что ты потом пришел и сделал… попытался. Это так, добивочка была. Все до этого решено было. Кисе хочется встать на колени и рыдать до соплей, прося прощение сквозь слезы, но он сдерживается. Во-первых, он уже просил, во-вторых, стыдно, в-третьих, Хэнк в этом не нуждается. Он и так про Кису все понял и все равно остался рядом. Даже сейчас притащился в место, которое и спалить не жалко, на самом деле. Поэтому Киса протягивает Хэнку початую бутылку, и Хэнк молча берет ее из кисиных рук.