Единение

Охотник и перевёртыш ввалились в квартиру, как два выжатых лимона — мокрые, грязные, пропахшие бетонной пылью и потом. Тренировка выдалась жестокой: два часа ударов по стенам, магия, удары, падения. Даже Цзян Чэн, привыкший к нагрузкам, чувствовал, как гудят мышцы. Вэй Ин сразу рухнул на диван, раскинув руки в стороны, и замер в позе морской звезды. Хоть он и оттачивал некоторые навыки, по большей степени он занимался тем, что сдерживал свою силу. Он, разумеется, понимал, что его магия не причинит вреда его хозяину, но он не хотел разрушить и без того обведшее здание. — Иди в душ, — бросил Цзян Чэн, снимая куртку. — Потом я. — Угу, — простонал Вэй Ин в подушку. Ваньнин ушёл в спальню переодеваться, а Усянь так и остался лежать, глядя в потолок и пытаясь вспомнить, что такое «душ» и зачем он вообще нужен. Через пятнадцать минут Цзян Чэн вышел из спальни в домашних штанах и футболке, прошёл мимо дивана — и остановился. Запах. Он принюхался и повернулся к источнику. — Ты почему не в душе? — А? — Вэй Ин даже глаз не открыл. — Воняешь, — пробубнил охотник. — Не воняю, — обиделся Вэй Ин, но для убедительности понюхал подмышку и сам поморщился. — Ладно, может, чуть-чуть. — Иди в душ. — Не хочу. — Это не обсуждается. — Я устал, — Вэй Ин перевернулся на живот, зарылся лицом в подушку. — Посплю сначала. — Ты угваздаешь диван. — Постираешь. Ваньнин скрестил руки на груди. — Вэй Ин. — Что? — В душ. — Не пойду. — Я не отстану. — А я не сдамся. Они смотрели друг на друга — Цзян Чэн с высоты своего роста, Вэй Ин из подушки, сражаясь взглядами. — Я боюсь воды, — наконец сказал Вэй Ин, и в голосе его проскользнуло что-то совсем не воинственное. — Ненавижу. Холодно, мокро и... страшно. Ваньнин замер, потом моргнул, а через несколько секунд уголок его губ дёрнулся. — Ты… боишься воды? — Я кот, — буркнул Усянь в подушку. — Кошки не любят мокнуть, это биология. — Ты не просто кот, а перевёртыш, и можешь быть человеком. — В душе я всё равно кот. Цзян Чэн открыл рот от возмущения, но сразу закрыл, и как только до него дошло, он начал смеяться. Негромко, сдержанно, но это так бесило. — Ты издеваешься? — Вэй Ин поднял голову, сверкнул глазами. — Ты смеёшься надо мной? — Нет, — Ваньнин прикрыл рот рукой, но плечи всё ещё тряслись. — Нет, я просто… Никогда не думал, что Старейшина Илин, гроза охотников, боится воды. — Не боюсь. Я её… недолюбливаю. — Сильно недолюбливаешь? — Очень. Цзян Чэн выдохнул, успокоился и подойдя к Вэй Ину, протянул руку. — Вставай, я покажу. — Что покажешь? — Как пользоваться душем. Вода там тёплая, даже горячая. — Правда? — Усянь прищурился. — Правда. Идём. Вэй Ин нехотя взял его за руку — и тут же отдёрнул, потому что от прикосновения по телу пробежала искра. Ваньнин сделал вид, что не заметил. — Идём, — повторил он. — Я всё объясню. Ванная комната выглядела современно — хозяин дома когда-то вложился в ремонт, и теперь здесь было всё: большая душевая кабина с прозрачными стенками, сенсорная панель управления, тропический душ, гидромассаж, подсветка. Вэй Ин смотрел на это великолепие с подозрением, как на инопланетный корабль. — Это… душ? — спросил он. — Душевая кабина, — поправил Цзян Чэн. — Смотри, это включатель. Он нажал на панель — сверху полилась тёплая вода, мягкая, как летний дождь. Вэй Ин отшатнулся. — Не боюсь, — сказал он, хотя лицо его побелело, а выражение говорило само за себя. — Конечно, — серьёзно ответил Цзян Чэн. — Вот регулятор температуры. Крутишь вправо — горячее, влево — холоднее. Это кнопка переключения режимов: дождь, водопад, массаж. Понятно? — Понятно, — кивнул Вэй Ин. — Точно? — Абсолютно. — Тогда я пошёл. — Ваньнин вышел, прикрыв дверь. — Если что — кричи. — Не буду я кричать, — буркнул Усянь. Он остался один. Посмотрел на панель, на воду и на свои трясущиеся руки. — Ты сильный, — сказал он себе. — Ты Высший. Ты можешь всё. Даже помыться. Он разделся, повесил полотенце на крючок, открыл дверцу кабины и залез внутрь. Вода оказалась тёплой, даже приятной. Вэй Ин зажмурился, подставил лицо — струи скользили по щекам, по шее, по плечам. В целом, совсем не страшно. — А вот это ничего, — сказал он вслух и потянулся к панели, чтобы сделать воду погорячее. И тут всё пошло не так. Палец попал не на ту сенсорную кнопку — вода забила не сверху, а с боков, мощные струи ударили со всех сторон, как водяные плети. Вэй Ин вскрикнул, дёрнулся, задел локтем ещё одну кнопку — вода стала ледяной. — А-а-а-а! — заорал он, прыгая по кабине, как ошпаренный. Он крутанул ручку — вода пропала совсем. Нажал что-то — зажглась красная подсветка, и кабина начала наполняться паром. — Да блять! — завопил Вэй Ин, стуча кулаком по панели. Сенсоры взбесились. Вода полилась с потолка, с пола, из стен. Красный свет мигал, смешиваясь с синим. — Отключись! — крикнул Усянь, нажимая всё подряд. Бах. Вода перестала течь, свет погас. В кабине повисла тишина — только капли падали с потолка на кафельный пол. — Твою мать, — выдохнул Вэй Ин. И в этот момент дверь в ванную распахнулась. Цзян Чэн влетел в комнату, готовый к чему угодно — к потопу, к взрыву, — но не был готов к тому, что увидел. Вэй Ин стоял в душевой кабине. Голый и мокрый. С полотенцем, которое он в панике натянул на бёдра, когда услышал шаги. Волосы прилипли к лицу и плечам, вода стекала по груди, по животу, по ногам. Красная подсветка ещё мигала, выхватывая из темноты каждый изгиб, каждую мышцу, каждую каплю. Цзян Чэн замер. Он смотрел и не мог отвести взгляд. Грудная клетка — широкая, с чёткими контурами мышц. Ключицы — острые, хрупкие. Живот — подтянутый, а ниже полотенце, которое держалось на честном слове. Кожа бледная, почти светящаяся в полумраке. Вода стекала по ней, оставляя влажные дорожки, и Ваньнин следил за ними, заворожённый, будто от этого зависела его жизнь. Вэй Ин заметил его взгляд. И не мог пошевелиться. Потому что Цзян Чэн глядел на него так, как никто никогда не смотрел — как на что-то желанное, нужное, бесценное. Будто он был не просто зверочеловеком, не просто Высшим или Старейшиной. Будто он был — всем. «А я, кажется, не против, — промелькнуло в голове у Вэй Ина. — Если бы он остался здесь. Со мной». Мысль пришла и ушла, потому что в следующую секунду Ваньнин моргнул, выдохнул и сказал: — Что ты наделал? — Ничего, — голос Вэй Ина сел. — Просто… нажал не туда. Цзян Чэн подошёл к панели, переключил несколько сенсоров. Свет зажёгся ровный, белый. Вода полилась нормально — сверху, как дождь. — Всё починил, — сказал он, не глядя на Вэй Ина. — Мойся. Я буду… там. Он вышел быстрее ветра и закрыл за собой дверь. Вэй Ин стоял, прижимая полотенце к бёдрам, и чувствовал, как дрожат колени. «Он смотрел на меня? И я… я хотел, чтобы он остался?» Он тряхнул головой, отгоняя мысли, и полез под душ. Цзян Чэн вышел в коридор, прислонился спиной к стене и медленно сполз на пол. Сердце колотилось в груди так, словно вот-вот остановится, руки дрожали. В штанах стало тесно, и это было абсолютно неправильно, потому что Вэй Ин — его Высший по принуждению. Он — его ответственность, его… кто угодно, только не предмет желания. Но он хотел. Кто бы мог представить, как он хотел. Брюнет закрыл лицо руками, выдохнул. Прошло пара минут, и, не задумываясь, он встал, развернулся и приоткрыл дверь в ванную. Ему было просто необходимо посмотреть и убедиться, что всё работает, а Вэй Ин не утонул и с ним всё в порядке. Цзян Чэн замер на пороге. Брюнет стоял к нему спиной. Голову подставил под воду, волосы стекали чёрным водопадом по лопаткам, по позвоночнику, по пояснице. На спине, во всю ширину, горела печать Единения. Красно-чёрные языки пламени переплетались, танцевали, пульсировали. Искры пробегали по рисунку, оставляя за собой светящийся след. Печать казалась живой — дышала, ждала. Ваньнин смотрел, не дыша, словно заворожённый. Пальцы сами сжались в кулаки, ногти впились в ладони — только так он мог удержаться, чтобы не войти, не прикоснуться, не провести ладонями от плеч до поясницы, чувствуя каждый миллиметр чужой кожи. Печать сверкнула ярче — будто почувствовала посторонний взгляд, — и Вэй Ин медленно обернулся. Цзян Чэн отшатнулся, но поздно — их глаза встретились сквозь стекло кабины. В серых, плескалось что-то — смущение, страх, желание, которое он не умел прятать. — Извини, — Ваньнин сделал шаг назад. — Я просто… проверить. Он вылетел из ванной быстрее, чем успел подумать. Хлопнул дверью, прижался к косяку. — Идиот, — прошептал он. — Какой же ты идиот, Цзян Чэн. Вэй Ин стоял под душем и не мог унять дрожь. Не от холода — вода была тёплой, почти горячей, а от того, как этот охотник смотрел на него, что печать отозвалась на этот взгляд. Внизу живота разливалось тепло — тянущее, настойчивое, невозможное. Он закрыл глаза, подставил лицо воде. Попытался думать о чём-то другом — о тренировке, об облаве, о проекте «Тень Ворона», о чём угодно, только не о фиолетовых глазах, которые смотрели на него с таким голодом. Не получилось. Рука скользнула вниз сама собой — не спрашивая разрешения, не дожидаясь команды. Вэй Ин вздрогнул от собственного прикосновения и закусил губу, чтобы не издать ни звука. Вода стекала по спине, по груди, по животу. Пальцы сжимались, двигались, а перед глазами — Цзян Чэн. Его руки, сжимающие оружие, его шея, когда он запрокидывает голову, смеясь над глупой шуткой. Мысли перенеслись в момент на три года назад, и он вспомнил его губы, которые целовали так, что мир переставал существовать. Вэй Ин застонал — тихо, почти беззвучно — и прижался лбом к холодному стеклу кабины. Дыхание сбилось, колени дрожали. «Что ты со мной делаешь, — подумал он. — Почему я не могу остановиться?» Он не мог. Он и не хотел. Вода лилась сверху, смывая мыло, пот, грязь, но оставляя чувство вины и желания. И эту проклятую нежность, которая жгла сильнее печати. Вэй Ин кончил почти беззвучно — только выдох, дрожь. Алое перед глазами, когда печать вспыхнула и все лампочки, включая общий свет, начали мерцать. Он стоял, тяжело дыша, прислонившись к стеклу, и смотрел на свои пальцы. Вода шумела, смывая следы. Печать на спине горела — ровно, спокойно, как напоминание о том, что он не один, даже когда хочет быть один. Он просто боится в этом себе признаться, ведь чувство собственного достоинства и страх за жизнь своей стаи сильнее любых других чувств. Цзян Чэн сидел на кровати, сжав голову руками, и пытался дышать. Не получалось. Вдох — перед глазами чужие мокрые волосы, прилипшие к шее. Выдох — вода стекает по позвоночнику, по лопаткам, по пояснице. Вдох — печать горит красно-чёрным, переливается, пульсирует. Выдох — серые глаза смотрят сквозь стекло, и в них — страх, смущение, желание. — Прекрати, — сказал он себе вслух. Не помогло, потому что через пару секунд печать на руке вспыхнула — ярко, жарко, будто кто-то вдохнул жизнь в угасающий уголь. Возможно, в любой другой ситуации это стало бы поводом для беспокойства, но в данный момент Цзян Чэна обдало волной энергии. Нахлынуло странное чувство, что-то горячее, живое… возбуждение. Цзян Чэн замер, прислушиваясь к себе. Это был не его огонь — он горел где-то за стеной, в душевой, где вода всё ещё шумела, смывая всё. — Чёрт, — выдохнул Чэн. Он вскочил, заметался по комнате. Закрыл окно — хотя оно уже было закрыто, задёрнул шторы не смотря на то, что стояла ночь. Потом просто сел на пол, прислонившись спиной к кровати, и закрыл глаза. Вдох. Выдох. Не помогло. Сердце колотилось как бешеное, реагируя на зов печати. Сбивалось с нужного ритма, подстраиваясь, требуя. Он провёл рукой по лицу, потом по шее, потом по груди. Кожа горела, а каждое прикосновение отзывалось образами в голове: пальцы, скользящие по чужому телу, губы, закушенные, чтобы не закричать. — Вэй Ин, — прошептал он. — Что ты делаешь со мной? Ответа не было, только волна — новая, сильная, горячая, — отчего Ваньнин закусил губу, чувствуя, как низ живота скручивает узлом. Он не выдержал. Рука скользнула вниз, мгновенно избавляя от назойливой одежды и белья. Он даже не подумал — тело действовало быстрее головы, подчиняясь древнему, животному, неумолимому инстинкту. Закрыл глаза — и перед ним снова душевая кабина. Вэй Ин стоит к нему спиной. Вода стекает по длинным чёрным волосам, собирается в капли на лопатках и скатывается вниз. Каждый позвонок можно пересчитать, каждое движение мышц под бледной кожей. Цзян Чэн сжимает себя сильнее, ритмичнее. Вэй Ин оборачивается. Волосы мокрые, прилипли к щекам, к шее. Глаза — серые, огромные, расширенные. Смотрят прямо на него — сквозь стекло, сквозь расстояние и время. «Ты смотришь на меня». «Да». «Тебе нравится?» «Да». Вэй Ин улыбается — смущённо, краешком губ. Ведёт рукой по груди, по животу, по бёдрам. Не стесняется, не прячется, хочет, чтобы он смотрел. Цзян Чэн застонал — громко, уже не сдерживаясь. Пальцы скользили быстрее, дыхание сбивалось. Печать горела, пульсировала. «Я хочу тебя, — подумал он. — Так сильно, что это больно». Образ сменился. Вэй Ин уже не за стеклом, а рядом. Его руки на плечах Ваньнина, его губы у шеи, его тело прижимается — горячее, влажное, живое. «А-Чэн…» «Вэй Ин…» Цзян Чэн кончил с глухим стоном, запрокинув голову, сжав простыню в кулаке. Тело выгнулось, замерло, отпустило. Печать на руке успокаивалась — медленно, нехотя. Он обмяк и уставился в потолок. Тишина. Только дыхание — его, тяжёлое, прерывистое, и шум воды за стеной. Вэй Ин всё ещё был в душе. Ваньнин посмотрел на свои руки, на печать, на беспорядок, который устроил. — Что я делаю, — прошептал он. — Что мы делаем друг с другом. Ответа не было. Он встал, стянул с себя грязную одежду, бросил в угол. Натянул чистые штаны, футболку и вышел в коридор. Дверь в ванную была ещё закрыта. Вода не шумела — видимо, Вэй Ин уже закончил. Он пошёл на кухню, включил чайник, достал две кружки. Положил в каждую пакетик с чаем. Вода закипела. Он залил, помешал ложкой, поставил кружки на стол. И сел ждать. Когда Вэй Ин вышел из ванной — в пижамных штанах, с мокрой головой, с красными щеками — Ваньнин просто кивнул на свободный стул. — Чай будешь? — спросил он ровно, будто ничего не случилось. Вэй Ин сел и взяв кружку, посмотрел на Цзян Чэна — долго, внимательно, словно хотел что-то сказать, но не решался. — Буду, — ответил он наконец. Они пили чай молча, просто смотрели в кружки, не поднимая глаз. Но печать между ними пульсировала ровно, спокойно, как будто говорила: «Я знаю. Я всё знаю, и мне не стыдно». А им было очень стыдно, но они молчали. Может быть, в следующий раз. Может быть, когда перестанут бояться. А пока — просто чай, тишина и тепло чужого дыхания через стену. И ночь, которая укрыла их обоих одеялом своих теней.