Единение

Прошло четыре дня, наполненных тишиной, которая стала гуще, чем когда-либо прежде. Она висела в воздухе, как невидимая паутина — липкая, тягучая, опутывающая каждое движение, взгляд, каждое случайное соприкосновение в тесном пространстве чужого дома. Цзян Чэн уходил на работу рано утром, пока Вэй Ин ещё спал. Возвращался поздно вечером, когда Вэй Ин уже давно свернулся клубком на диване, притворяясь спящим. Они здоровались короткими, сухими фразами: «Утро» — «Угу». «Я вернулся» — «Вижу». И расходились по разным углам, как два зверя, которые случайно оказались на одной территории и не знали, что делать с этим соседством. Вэй Ин не выходил на улицу. Не хотел. Или боялся? Он сам не мог понять. Сила всё ещё бушевала внутри, то затихая, то вспыхивая с новой яростью, и печать на спине ныла, когда он слишком долго находился в человеческой форме. Он предпочитал быть котом — маленьким, незаметным, почти невесомым. В кошачьем теле было проще прятаться от мыслей, которые, к сожалению, все равно никуда не девались. Они приходили по ночам — когда город за окном затихал, и единственным звуком оставалось дыхание человека за стеной. Вэй Ин лежал на диване, свернувшись клубком, и слушал. Сердце Цзян Чэна билось ровно, спокойно — он спал, а Вэй Ин не мог сомкнуть глаз. В груди росло что-то странное. Не боль — нет, что-то другое. Тянущее, горячее, неуютное. Как будто под кожей поселился чужой огонь, который не горел, но тлел, медленно распространяя жар по венам. Вэй Ин списывал это на последствия схватки с Сюэ Яном, на яд, который никак не выветривался из крови. Но рана зажила, яд должен был выйти, а чувство не проходило. На пятый день что-то изменилось. Вэй Ин сидел на кухне в человеческой форме — впервые за долгое время — и пил чай, уставившись в одну точку на стене. Мысли блуждали где-то далеко, возвращаясь к обрывкам воспоминаний, которые он старательно пытался забыть. Лицо матери, голос отца, выстрелы, кровь. Цансэ Саньжэнь, которая падала, закрывая его собой, и всё ещё шептала: «Разожги огонь в своём сердце...» — Держи, — голос Цзян Чэна вырвал его из омута воспоминаний, отчего вздрогнул. На стол перед Вэй Ином легла небольшая карточка — пластиковая, с его фотографией, с какими-то символами и голографической полосой. — Что это? — удивился парень, недоверчиво принюхиваясь. У него вообще была странная привычка — нюхать любые незнакомые предметы. В человеческом облике это выглядело... как-то неправильно. Смешно и отчего-то притягательно. Цзян Чэн отвернулся, начал что-то переставлять на столе, избегая смотреть на него. — Твой пропуск в жизнь. Временное удостоверение личности. — Мне это не нужно, — Вэй Ин брезгливо пальцем отодвинул карточку и поморщился. — Ещё чип мне установи. — Это временное удостоверение, — Цзян Чэн вздохнул, сделав акцент на последнем слове. — Тебе это нужно. — Зачем? — Усянь начал раскачиваться на стуле, совершенно не заинтересованный разговором. Карточка пахла пластиком, типографской краской и... чуть-чуть — пальцами Цзян Чэна, но он отогнал эту мысль. — Да хоть в магазин сходить. — У меня нет денег, — отрезал Вэй Ин. Цзян Чэн хотел сказать что-то ещё, но придумать не смог. Ему было странно объяснять очевидные вещи. На входе в любое заведение — даже в общественный туалет — стояли детекторы. Если при зверочеловеке нет удостоверения, его могут задержать. Система безопасности работала хорошо, абы кто в торговый центр не попадёт. — Если тебе что-то потребуется, ты можешь взять деньги у меня, — наконец сказал он. Вэй Ин рассмеялся — отрывисто, нервно и немного наигранно. — Мне? — он развёл руками, пожал плечами. — Мне ничего не потребуется. С магазинами у меня очень натянутые отношения, обычно я там только ворую. — Она в любом случае рано или поздно тебе потребуется, — терпеливо сказал Цзян Чэн. — Лучше не теряй. — Ох, капитан Цзян, — Вэй Ин сложил губы трубочкой, состроил ерническую гримасу, — ну что вы, накажете этого пушистого за то, что он гуляет без документов? Он сам не знал, зачем это сделал. Словно кто-то другой управлял его губами, его голосом, его взглядом, который скользнул по фигуре Цзян Чэна — от широких плеч до узкой талии — и задержался там, где не следовало. — Так и быть, — добавил он, растягивая слова, — вдруг нечем будет в зубах ковыряться. От такого неожиданного поведения сожителя у Ваньнина по спине побежали мурашки. Он резко отвернулся, пытаясь скрыть неловкую паузу, и начал заваривать себе кофе. Руки слегка дрожали — отчего? От возмущения? Смущения? Он не хотел разбираться. А Вэй Ин всё слышал. Тук-тук-тук. Никакой звук не утаится от этого острого слуха. Даже учащённое сердцебиение человека, который стоял к нему спиной и делал вид, что очень занят кофе. «Зачем я это сделал?» — мысль проскочила и растаяла, потому что следом пришла другая: «Он смутился. Он покраснел? Интересно, какое у него сейчас лицо». Вэй Ин поймал себя на том, что подпёр голову рукой и без стеснения сверлит взглядом спину своего хозяина. Вкус небольшого опасного возбуждения — чужого и своего одновременно — заполнил рот, как перечная мята. Жёг, щипал, хотелось ещё. Он не понимал, что происходит. Но от этого было только острее. Он просто тихо наблюдал за чужой спиной, которая казалась особенно привлекательной именно в этой чёрной футболке. Широкие плечи плавно переходили в сильную, мускулистую спину. Каждое движение мышц — при самых обыкновенных, бытовых действиях — было естественным, уверенным. Ваньнин повернулся боком, о чём-то задумавшись. Лёгкий изгиб позвоночника, узкая талия — всё это создавало удивительно гармоничный силуэт. И несмотря на очевидно сильное тело, в этом домашнем наряде — мягкая хлопковая футболка, свободные штаны — вдруг возникло ощущение уязвимости, нежности. Где те времена, когда этот парень был задохликом с шипастой курткой и вечно злым лицом? А здесь, сейчас, в свете кухонной лампы, его кожа казалась мягкой и тёплой. Обтягивающая одежда только подчёркивала работу мышц — даже в самых простых движениях. Вэй Ин замахал головой, выгоняя себя из некой дрёмы. Он осознал, что поплыл. Буквально — потерял связь с реальностью на несколько секунд, и комната качнулась, как палуба корабля в шторм. — Эй, ты чего? — голос Цзян Чэна донёсся словно из другой вселенной. — Не знаю, — парень схватился за голову. Горели щёки и лоб, а всё тело вдруг стало чужим, слишком чувствительным. — Со мной не то что-то... Голова поплыла. — Идти можешь? — Цзян Чэн подошёл ближе. Протянул руку — хотел дотронуться до чужого плеча — но осекся и отдёрнул. Как и прежде, ему не давали права к себе прикасаться. Это движение — отдёрнутая рука — вдруг показалось Вэй Ину самым неправильным в мире. Почему он отдёрнул и не дотронулся? Почему — почему — ему так сильно захотелось, чтобы дотронулся? — Ноги держат, — выдавил он, поднимаясь. — Пойду лягу. Он резко развернулся на сто восемьдесят градусов — и в следующую секунду уже был котом, чёрным, быстрым, почти невидимым. В мгновение ока достиг другой комнаты — той, что называлась «его», хотя по факту была просто спальней с чужой кроватью, на которую он никогда не ложился, — и рухнул на пол, тяжело дыша. Он таращился в стену напротив и с ужасом осознавал, что все мысли, которые он думал последние несколько минут, были... не его. Или его? Или уже и его, и не его одновременно? Он действительно начал засматриваться на губы Цзян Чэна. Ему правда казалось, что это сон — обычные влажные фантазии, которых у него никогда раньше не было. Ни разу, ни на кого. Печать на спине отдала магическим импульсом, словно донося мысль: "Кого ты обманываешь? Я всё знаю" . В последнее время, он часто вспоминал моменты, когда отношения между ним и Цзян Чэном можно было назвать «отношениями». Он не стеснялся в своих мыслях и намерениях и неоднократно раздевал своего парня взглядом, или во снах, наедине с собой, когда волна возбуждения уже не оставляла его. Все те чувства и воспоминания были утрачены и возвращались крупицами, но абсолютно без эмоционального окраса. Словно это были не его воспоминания, а чужие, как просмотренный фильм на киноплёнке. Голова снова закружилась. Потеряв концентрацию, он вернулся в человеческий облик — дрожащий, сбитый с толку. — Да твою ж мать, — прошептал он, кое-как добираясь до кровати. — Что происходит-то? Он рухнул в простыни, сжался калачиком, обхватил ноги руками. Спину и шею начало припекать — печать пульсировала, отдавая жаром в затылок. Низ живота сводило — тянуще, настойчиво. Где-то в районе сердца неприятно щемило, как будто кто-то сжимал его в кулаке и медленно, с наслаждением, скручивал. «Нужно успокоиться, — сказал он себе. — Всему есть разумное объяснение». В дверь слегка постучали. — Вэй Ин, — голос Цзян Чэна был тихим, осторожным. — Скажи мне, если тебе что-то понадобится. И, не дождавшись ответа, ушёл. Шаги затихли в коридоре и Вэй Ин выдохнул. Ему стало легче. Как только они разошлись по разным комнатам, этот странный жар немного спал, дыхание выровнялось, сердце перестало колотиться, как бешеное. Но ненадолго. Усянь лежал в темноте, слушая тишину и уснуть никак не получалось. Тьма поглощала его, была слишком глухой и такой тяжёлой. Он пытался расслабиться, собраться с мыслями. Но кипело всё: страх, непонятное возбуждение, разум делился на части, как перерубленный канат — волокна топорщатся в разные стороны, а удержать их вместе нет сил. Он сосредоточился на ударах сердца и начал считать. Раз. Два. Три. Поймал образы — сами пришли, без спроса, без разрешения. Мама, Цансэ Саньжэнь. Такая счастливая, смеётся, заправляет ему волосы за уши. «А-Ин, ты сегодня такой серьёзный, совсем как отец». Отец хвалит его за первую успешную трансформацию. Крепкие руки подхватывают, кружат по комнате. «Когда я вырасту, я стану таким же сильным, как папа! Буду защищать слабых!» Руки Цзян Чэна. Длинные пальцы, крепкие, спокойные. Перематывают бинты. Достают кружку из шкафа. Сжимают ручку плети в бою. Его губы - сухие, когда он устал, чуть приоткрытые, когда пьёт кофе. Сжатые в тонкую линию, когда он злится. Его взгляд тяжёлый, с фиолетовыми зрачками, которым он смотрит на Вэй Ина, когда думает, что тот не видит. Жгучее прикосновение. Ладонь на лбу — тогда, с температурой. Пальцы, погладившие между кошачьих ушей. Вэй Ин резко проснулся, слегка вскрикнув. Он был весь мокрый — простыни под ним промокли насквозь. Он тяжело дышал, сердце колотилось как бешенное, готовое выпрыгнуть. Низ живота ныл — пульсирующе, требовательно. За стеной послышался шорох и через пару секунд дверь слегка приоткрылась. В проёме появилась голова Цзян Чэна — хоть его лицо и было спокойным, в глазах читалась тревога. — Ты в порядке? — спросил он тихо, делая шаг в комнату. Вэй Ин вдруг почувствовал облегчение от того, что он не один, что рядом есть кто-то живой, тёплый, настоящий. Даже если этот кто-то — охотник и причина его смятения. — Не знаю... — выдохнул Усянь, откидывая мокрые волосы со лба. — Всё очень запутанно. Видимо, кукуха едет на почве всех этих событий... Цзян Чэн прошёл в комнату — осторожно, как на минное поле — и сел на край кровати. Достаточно далеко, чтобы не касаться, но довольно близко, чтобы Вэй Ин чувствовал тепло его тела. — Хочешь, поговорим об этом? — спросил он. — С тобой? — Вэй Ин усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Точно нет. Он тут же осекся — прозвучало слишком грубо. — Вернее... ты точно помочь не сможешь. — Сходи к своей семье, — сказал Цзян Чэн после паузы. — Наверняка тебе станет легче. «К семье, к Вэнь Цин, к моей стае». Вэй Ин на секунду представил — тёплые руки лисицы, её запах яблок и корицы, тихие разговоры на крыше. Да. Возможно, там ему станет понятнее, там он сможет спросить о том, что с ним происходит, не чувствуя себя при этом уязвимым. — Звучит как план, — кивнул он. — Но мне всё же надо отдохнуть. Он рухнул обратно на кровать, закрыл глаза. — Если не справишься, — услышал он голос Цзян Чэна, — я могу показать тебя врачу. — Уж точно нет, — Вэй Ин снова открыл глаза, в голосе проскользнула ядовитая нотка. — Только через мой труп. Он почувствовал тепло, от некой заботы, спокойствия и поддержки. Да, он далеко от дома. Но несмотря на это — он не один. — Но всё равно... спасибо, — прошептал он еле слышно. И мгновенно провалился в сон — глубокий, чёрный, без сновидений, который забрал его, как река забирает уставшего пловца. Цзян Чэн посидел ещё минуту, глядя на его лицо — расслабленное, почти детское в беззащитности сна. Потом поднялся, поправил сползшее одеяло и вышел, прикрыв за собой дверь. На кухне он сел за стол, уставился в чашку с давно остывшим кофе и тихо, одними губами, спросил: — Что ты со мной делаешь, Вэй Ин? Ответа не было. Только печать на левой руке пульсировала в такт сердцу — ровно, тепло, настойчиво. Вэй Ин проснулся от того, что кто-то гладил его по голове. Не на самом деле — это был сон, остаточное тепло прикосновения, которое уже исчезло, но оставило след. Он лежал, не открывая глаз, и слушал. В доме было тихо — Цзян Чэн уже ушёл на работу. На кухне, на столе, ждал завтрак, накрытый тарелкой, чтобы не остыл. И рядом — удостоверение, та самая карточка, которую Вэй Ин отодвинул пальцем. Он взял её, покрутил в руках. На фото был он — хмурый, недовольный, с взъерошенными волосами. Когда Цзян Чэн успел его сфотографировать? «Видимо, пока я спал», — подумал Вэй Ин. Он сунул карточку в карман штанов, натянул толстовку — слишком большую, пахнущую своим хозяином — и подошёл к окну. За стеклом просыпался город. Люди шли на работу, ехали машины, где-то лаяла собака. Обычная жизнь. — Нужно сходить к Вэнь Цин, — сказал он себе. — Она поймёт. Она всегда понимает. Он уже собрался перекидываться в ворона, когда взгляд упал на тумбочку. Там лежала записка — вырванный из блокнота листок, знакомый почерк. «Возьми деньги. В левом ящике. Не воруй в магазинах, пожалуйста. Я не хочу тебя выкупать из участка». Вэй Ин фыркнул — но улыбнулся и открыл ящик. Там лежал конверт с купюрами и ещё одна записка: «Оденься теплее. На улице холодно». — Придурок, — сказал Вэй Ин вслух. Чёрный ворон сорвался с подоконника и полетел над городом, а в груди всё ещё тлело что-то — горячее, тревожное, непонятное. Он не знал, как это назвать и что с этим делать. Знал только одно: ему нужно с кем-то поговорить. С кем-то, кто объяснит, почему при одном лишь взгляде на спину охотника у него начинает кружиться голова и сохнуть во рту. С кем-то, кто знает, что происходит с зверочеловеком, когда его гормоны вдруг напоминают о себе — громко, настойчиво, без спроса. Вэнь Цин. Только она поймёт — всегда понимает. Ворон летел над крышами, и ветер трепал его чёрные перья. И где-то глубоко, в самой потаённой части сознания, пульсировала мысль, которую Вэй Ин не решался произнести даже про себя: «Я хочу, чтобы он меня коснулся. Я хочу этого. Что же со мной происходит?» Вэнь Цин ждала его на привычном месте — на крыше высотки, откуда был виден весь город. Она сидела на парапете, болтая ногами, и в руках у неё была бумажка с семечками — она щёлкала их с видом человека, который никуда не спешит и всё уже понял без слов. Чёрный ворон спикировал вниз, перекидываясь в человека прямо в полёте — эффектно, но Вэнь Цин даже бровью не повела, она просто отодвинулась, освобождая место рядом. — Явился, — сказала она с мягкой улыбкой, не глядя на него. — А я уж думала, ты забыл, где мы обычно собираемся. — Не забыл, — Вэй Ин сел рядом и свесил ноги вниз. Ветер трепал его длинные волосы, но он не обращал внимания. — Ты каждый день сюда приходишь? — Каждый, — хмыкнула лисица. Она наконец повернула голову и внимательно посмотрела на него — карие глаза, тёплые, но всё видящие. Заметила и то, что он спал плохо, и что похудел, и что в его взгляде появилось что-то новое — тревожное, беспокойное, незнакомое. — Вэй Ин, — тихо сказала она, откладывая семечки. — Сам всё расскажешь или мне тебя пытать? Он помолчал пару секунд, потом выдохнул — шумно, с каким-то отчаянием — и выпалил: — Я не знаю, что со мной происходит, А-Цин. Я смотрю на него, и голова кружится. Я чувствую его запах, и меня... меня трясёт. Я хочу, чтобы он меня коснулся. Я о таком никогда раньше... я вообще никого не хотел. Только если очень давно. А тут — руки, спина, губы... Я с ума схожу! Он замолчал, тяжело дыша, и уставился на свои колени, сжав кулаки. Вэнь Цин слушала его, не перебивая. На её лице не было насмешки — только понимание и лёгкая, едва заметная грусть. — Ты идиот, — сказала она наконец, но голос её был мягким, почти ласковым. — Ты правда не знаешь, что с тобой происходит? — Не знаю, — прошептал Усянь. — Вэй Ин, — она взяла его за руку, сжала пальцы. — Ты мужчина, взрослый самец зверочеловека. У тебя есть потребности — естественные, природные, которые никуда не деваются. И раньше, наверное, они просто не были такими... сильными. Потому что не было рядом того, кто мог бы их пробудить. Вэй Ин поднял на неё глаза — серые, растерянные, почти детские. — Но почему так сильно? Почему я не могу уснуть, потому что слушаю его дыхание за стеной? Вэнь Цин вздохнула, погладила его по руке. — Потому что печать Единения, Вэй Ин. Она не просто связывает вас — она усиливает всё. Любое чувство, желание, привязанность. Он — твой хозяин, и твоё тело и магия знает это, и они реагируют. — Он не мой хозяин, — возразил Вэй Ин, но без прежней злости, просто по привычке. — Какая разница, как его называть, — Вэнь Цин пожала плечами. — Это не важно. Важно, что вы связаны, и то что ты находишься рядом с ним постоянно. Без перерыва, без возможности отстраниться. Конечно, твой организм сходит с ума. Она помолчала, потом добавила тише: — Честно говоря, я удивлена, что ты ещё держишься. При твоей чувствительности, при том уровне гормонов, который сейчас должен зашкаливать... ты настоящий молодец. Но держаться вечно не получится. Будешь дальше так упорно сопротивляться — с ума сойдёшь как минимум. А как максимум — загнёшься. — И что мне делать? — тихо спросил Вэй Ин. Вэнь Цин посмотрела на него — долго, серьёзно, без тени насмешки. — Для начала — перестать себя мучить, — сказала она. — Ты не больной, Вэй Ин. Ты не сломанный, с тобой всё в порядке, просто твой организм требует того, что ему нужно. Это естественно, нормально, и это не делает тебя слабым или неправильным. — А если я не хочу... его? — голос его дрогнул. — А если не хочешь... — Вэнь Цин улыбнулась уголками губ. — Прими уже как факт: тебя влечёт к нему. Это печать, гормоны, природа. Ты можешь ничего не делать с этим влечением, но перестать его чувствовать — не сможешь. Она отпустила его руку, откинулась назад, опираясь на ладони. — Знаешь, — сказала она задумчиво, глядя на закат, — я много слышала про Единение. Для зверолюдей это всегда... тяжело в первое время, когда они становятся Высшими. Слишком много всего смешивается — магия, чувства, инстинкты. Организм привыкает к новому состоянию, и это бывает... болезненным. — Ты хочешь сказать, это пройдёт? — с надеждой спросил Вэй Ин. — Пройдёт, — кивнула Вэнь Цин. — Но не сразу, и не само по себе. Тебе нужно... выпускать пар. Не обязательно с ним, — она покосилась на него, заметив, как он напрягся. — Просто не сидеть на месте. Двигаться, тренироваться, уставать физически, чтобы тело успокаивалось естественным путём. — Не помогает. — Тогда придётся разговаривать с ним, — Вэнь Цин пожала плечами. — Объяснить, что тебе тяжело, что нужно какое-то время побыть одному, или наоборот — чтобы он был рядом. Тут как вы договоритесь. Вэй Ин закрыл лицо руками и застонал. — Я пробовал справиться сам, но... — его уши покраснели от воспоминаний. — Не помогает. Почему всё так сложно? — Потому что мы живые, — Вэнь Цин мягко потрепала его по голове. — Потому что мы не камни. У нас есть тела, чувства, потребности и это нормально. Она встала и отряхнула джинсы. — Слушай, — сказала она уже серьёзнее. — Если станет совсем невмоготу — приходи. Поговорим, поживёшь у нас, поиграешь с нашими мелкими сорванцами. Все по тебе ужасно соскучились, отвлечёшься в конце концов. — Спасибо, — тихо сказал Вэй Ин. — Не за что. Ты же мне почти как брат. Она улыбнулась — тепло, по-лисьи, с хитринкой — и добавила: — Но всё-таки... попробуй с ним поговорить, просто по-человечески. Не как зверочеловек с хозяином. Как два человека, которые оказались в одной лодке. — А вдруг он не поймёт? — А вдруг поймёт? — Вэнь Цин подняла бровь. — Ты же сам говорил — он тебя кормит, лечит, защищает. Вон, документы сделал, чтобы ты гулять мог. Мне кажется, этот охотник заботится о тебе больше, чем ты готов признать. Вэй Ин промолчал и мысленно продолжил её мысль: «Он меня любит. При этом не требуя ничего взамен». — Вэй Ин. — М? — Только не делай глупостей, хорошо? — она посмотрела на него серьёзно. — Каких глупостей? — Ну не знаю, вдруг укусишь его там или ещё что. Ты же всё-таки зверь, даже если Высший. Инстинкты — штука сильная. Вэй Ин фыркнул, но улыбнулся. — Постараюсь. — Вот и молодец. — Вэнь Цин перекинулась в лису — рыжую, пушистую, с умными карими глазами — и бесшумно скользнула вниз по пожарной лестнице, оставив после себя лишь запах яблок и корицы. Вэй Ин остался один. Он сидел, смотрел на закат — и думал. О том, что Вэнь Цин права, как всегда. О том, что он не больной, не сломанный, просто живой. И о том, что возвращаться в дом, где пахнет хвоей и «им», будет трудно, потому что там — в том доме — на него снова накатит это чувство. Горячее, липкое, невозможное. Но теперь он хотя бы знал, что с ним это происходит не потому, что он сломался, а потому, что он жив и рядом есть тот, кто заставляет его сердце биться быстрее. — Ладно, — сказал Вэй Ин вслух, вставая. — Разберёмся. Он прыгнул вниз, перекидываясь на лету в ворона. Чёрная птица полетела домой, к человеку, который её ждал. И в груди у неё всё ещё горело. Но теперь это пламя не пугало. Оно просто было.