Единение

Цзян Чэн вернулся с работы около восьми. В квартире было тихо. Слишком тихо. Обычно Вэй Ин где-то шуршал, возился, включал телевизор, который так и не научился смотреть, или разговаривал сам с собой — привычка, оставшаяся с тех времён, когда рядом вообще никого не было. Сегодня — ничего. Только свет на кухне горел да из ванной доносился слабый запах геля для душа. — Я дома, — сказал Цзян Чэн, вешая куртку в прихожей. — Угу, — донеслось откуда-то из глубины квартиры. Ваньнин пожал плечами. Он уже привык к этим коротким, сухим ответам. Последние несколько дней они вообще почти не разговаривали — только самое необходимое, только «доброе утро» и «спокойной ночи». Тишина между ними стала густой, как смола, но сегодня в этом коротком «угу» ему почудилось что-то... другое. Какое-то напряжение, которого раньше не было. Он отогнал эту мысль и прошёл к себе, переоделся в домашнее — мягкие серые штаны и старую чёрную футболку, которая приятно обтягивала плечи и грудь — и лёг на кровать с книгой. Что-то скучное, аналитическое, про тактику охоты на крупных зверолюдей. Он читал уже третью страницу и не понимал ни слова, мысли были не здесь. «Он последние несколько дней странный. Ещё более странный, чем обычно. Замкнутый». Он перевернул страницу, заставил себя вчитаться в текст. Буквы прыгали перед глазами, складывались в слова, слова — в предложения, но смысл ускользал. Потому что где-то там, за стеной, находился Вэй Ин. — Чёрт, — выдохнул Цзян Чэн, откладывая книгу на грудь. — Успокойся. Всё же нормально. Он закрыл глаза и попытался сосредоточиться на дыхании, не получилось, и через несколько секунд дверь распахнулась. Ваньин поднял голову, и от увиденного, забыл как дышать. Вэй Ин сидел в ванной комнате на краю душевой и смотрел на себя в зеркало. Он только что помылся. Вода была горячей — почти обжигающей — и пар до сих пор клубился в воздухе, оседая на зеркале тонкой влажной пеленой. Волосы — длинные, чёрные, влажные — рассыпались по плечам и спине, доставая почти до пояса. Он провёл пальцами по ним — от корней до самых кончиков, чувствуя, как пряди скользят сквозь пальцы, тяжёлые и мягкие одновременно. Халат — белый, махровый, чужой — висел на нём мешковато, но почему-то сегодня он чувствовал себя в нём... по-другому. Мягче, нежнее. Халат пах Цзян Чэном — его гелем для душа, чем-то ещё, неуловимым, что заставляло сердце биться быстрее. Он думал. Думал о том, что сказала Вэнь Цин. «Ты взрослый мужчина. У тебя есть потребности — естественные, природные». «Тебя влечёт к нему. Ты можешь ничего не делать с этим влечением. Но перестать его чувствовать — не сможешь». «Он заботится о тебе больше, чем ты готов признать». Вэй Ин медленно провёл рукой по волосам, отбрасывая их за спину. Обычно он собирал их в хвост или пучок, потому что они мешали, но сейчас, распущенные, они казались ему... красивыми? Он не знал, и вообще редко задумывался о том, как выглядит. Брюнет повернул голову влево, потом вправо. Рассмотрел линию скул — острых, хищных, словно выточенных из камня. Разрез глаз — миндалевидный, чуть приподнятый к вискам, делающий взгляд одновременно дерзким и томным. Изгиб губ — полных, чувственных, которые сейчас, после горячего душа, казались ярче обычного. В зеркале отражался кто-то красивый. Вэй Ин знал это — ему говорили, и не раз, но никогда раньше он не смотрел на себя как на объект чьего-то вожделения. Никогда не думал о том, что он может кому-то нравиться. Может быть желанным... «Интересно, — подумал он вдруг, — а ему нравится? Как я выгляжу? Нравится ли я ему? Хочет ли он меня так же, как я...» Мысль застряла в горле, не договорённая до конца. Потому что она была странной, чужой, но она пришла и не уходила. Она пульсировала где-то в груди, в животе, в кончиках пальцев. Усянь вспомнил их первый поцелуй на крыше той самой высотки, где они впервые познакомились. Осколки воспоминаний, которые не связывались в единую картинку вдруг заставили сердце куда-то ухнуть, и резко подскочить обратно к горлу. Он провёл ладонью по своей груди — по ключицам, по ложбинке между мышцами. Кожа была горячей, чувствительной, как будто каждый нерв обнажили и оставили без защиты. Коснулся своих слегка приоткрытых губ, имитируя аккуратное чужое прикосновение. «Что со мной происходит?» Он смотрел в зеркало, и взгляд его постепенно начал меняться. Сначала это было просто любопытство. Потом — задумчивость, а далее — что-то ещё, более глубокое, более тёмное, более древнее, чем любые мысли, которые он когда-либо думал. Зрачки расширились, стали глубже, темнее. Серые глаза потемнели до почти чёрного цвета, поглощая свет, как две бездны. Вэй Ин перестал моргать. Перестал дышать ровно — дыхание стало поверхностным, частым, как у зверя, почуявшего добычу. Перестал думать — мысли ушли куда-то глубоко, на дно сознания, а на поверхности осталось только ощущение. Ощущение чужого тепла за стеной, запаха, пропитавшего всю квартиру. Чужого сердцебиения, которое отзывалось в его собственной груди эхом. В голове словно что-то щёлкнуло. Механизм, о существовании которого он не подозревал, пришёл в движение. И всё, сознание ушло, осталось только тело и оно знало, что ему нужно. Вэй Ин встал. Плавно, текуче, как вода, как сон, ставший явью. Как марионетка, которую кто-то дёргал за невидимые нити. И нити эти вели не на кухню, не в гостиную — вели они к комнате Цзян Чэна. Он открыл дверь ванной, прошёл по коридору — бесшумно, ступни чуть розовые после душа, оставляли на холодном полу влажные следы. Халат распахнулся на ходу, оголяя грудь, ключицы, длинную шею. Волосы струились за спиной, как чёрный шёлк, касаясь пояса, касаясь ягодиц, обтянутых мягкой тканью. Он просто шёл. Не стучал, просто открыл дверь. Цзян Чэн поднял на него голову, и замер. В дверях стоял Вэй Ин. Он был прекрасен. Эта мысль ударила под дых, выбила воздух из лёгких, заставила сердце пропустить удар. Ваньнин смотрел и не мог отвести взгляд — как будто впервые видел этого человека, хотя жил с ним под одной крышей уже больше двух недель. Длинные влажные волосы рассыпаны по плечам и спине, тяжёлые пряди падают на грудь, касаются ключиц, подчёркивают их хрупкий изгиб. Белый халат распахнут на груди— и видно всё: ложбинку между мышцами груди, часть плоского живота который уходит ниже, под ткань, скрывая то, что должно оставаться скрытым. Ноги босые, длинные, с тонкими щиколотками. Кожа после душа влажная, чуть розовая, будто светится изнутри. И лицо. Лицо было странное, пустое, застывшее, как маска, которую надели на спящего. Серые глаза смотрели прямо на него, но не видели — или видели что-то другое, что-то, что находилось за пределами этой комнаты, за пределами реальности. Зрачки расширены так, что радужка почти исчезла. Губы чуть приоткрыты, как у человека, который хочет что-то сказать, но забыл слова. — Вэй Ин? — осторожно позвал Цзян Чэн, откладывая книгу на колени. Голос его прозвучал хрипло — горло пересохло от одного только вида этого человека. — Ты чего? — У тебя всё хорошо? — спросил Вэй Ин. Голос был ровный, чуть приглушённый. В нём не было обычной живости, обычного огня — только странное, пугающее спокойствие. — Да... нормально, — ответил Ваньнин, приподнимаясь на локтях. Футболка натянулась на груди, и он почувствовал, как Вэй Ин проследил за этим движением — глазами, которые не видели, но почему-то всё замечали. — А у тебя? — И у меня нормально, — Вэй Ин сделал шаг в комнату, - в последнее время мы совсем перестали общаться. Плавный шаг, мягкий, бесшумный, словно поступь крадущегося зверя. Обычно Вэй Ин двигался резко, порывисто, с вызовом. Сейчас же он плыл, как привидение, как видение, как что-то, что не должно существовать в реальном мире. Ещё один шаг. С халата упал пояс, край ткани качнулся, оголяя бедро до середины. Вэй Ин не обратил на это внимания. Или не заметил, или ему было всё равно. — Вэй Ин, — Цзян Чэн сел на кровати, намереваясь встать. — Что-то случилось? Ты странный. Усянь подошёл к кровати и остановился в полушаге. Смотрел сверху вниз — на распахнутую книгу, на руки Ваньнина, вцепившиеся в одеяло, на его лицо — растерянное, встревоженное, с расширенными зрачками. — Я пришел, чтобы ты меня согрел — Сказал он, как ни в чем не бывало, ровным голосом. — Вэй Ин... — начал Цзян Чэн. Но договорить не успел, потому что Усянь наклонился, взял книгу с его колен — длинными, тонкими пальцами, которые чуть дрожали, хотя сам он был абсолютно спокоен — и, не глядя, отбросил её в сторону. Книга упала на пол с глухим стуком, раскрылась, замолкла. После чего Вэй Ин сел на него сверху, как на трон, как на единственное место в мире, где он хотел находиться. Он приподнял края халата, устраиваясь удобнее, и опустился на бёдра Цзян Чэна всем весом — не тяжело, но ощутимо. Его кожа — горячая, влажная после душа — коснулась ткани домашних штанов Ваньнина, и даже через неё Цзян Чэн почувствовал этот жар, проникающий сквозь одежду, сквозь кожу, сквозь все барьеры, которые он пытался выстроить. — Вэй Ин, — голос Цзян Чэна сел до хрипоты. — Что ты делаешь? Брюнет не ответил. Он смотрел на него — тем серым, пустым взглядом — и медленно, словно пробуя, положил ладони на живот Цзян Чэна поверх футболки. Сначала просто положил — ладони горячие, чуть влажные, пальцы длинные и тонкие. Потом начал гладить медленно, лениво, почти сонно. Круговые движения — от пупка к рёбрам, от рёбер к бокам, затем обратно к центру. Он чувствовал под пальцами чужой пресс — твёрдый, рельефный, напряжённый. Чувствовал, как под тканью вздрагивают мышцы, как участилось дыхание Цзян Чэна — вдох, выдох, ещё вдох, уже не такой ровный, как раньше. — Вэй Ин... — повторил Ваньнин, но теперь это было не предупреждение, а скорее просьба, или мольба. Он сам не понял. Руки Вэй Ина скользнули выше — к груди. Мышцы под пальцами напряглись ещё сильнее. Он провёл по соскам через футболку — небрежно, как будто случайно, но в этом «случайно» было столько намерения, что у Цзян Чэна перехватило дыхание. Он хотел этого. Никому не известно, как он хотел этого. Всё последнее время он только об этом и думал — о том, как прикоснуться, как почувствовать, как забыться в этом теле, в этих руках, в этих глазах. О том, как пахнут чёрные волосы Вэй Ина, как они скользят сквозь пальцы, как его кожа становится розовой от горячей воды, как стекают капли по шее, по груди, по животу, уходя туда, куда Цзян Чэн запрещал себе смотреть. Он хотел. Он так сильно хотел, что это было похоже на болезнь. И сейчас, когда Вэй Ин сам пришёл, сам сел сверху, сам начал... Рука Цзян Чэна поднялась сама собой. Он коснулся голого бедра Вэй Ина — там, где халат разошёлся, открывая кожу. Гладкую, горячую, влажную после душа, пальцы скользнули выше, не спрашивая разрешения, не думая о последствиях. Вэй Ин выдохнул — тихо, почти беззвучно, но этот выдох обжёг лицо Цзян Чэна, и Ваньнин почувствовал запах: мятная зубная паста, горячая вода, что-то сладкое, неуловимое, своё. И в этом выдохе, в этом запахе, в этой близости была такая интимность, что голова пошла кругом. — Вэй Ин... — прошептал он, не спрашивая, не предупреждая. Просто имя, звук, просьба, которую невозможно произнести вслух. Усянь наклонился. Медленно, бесконечно медленно, как будто время растеклось, как утренний туман над рекой, и каждое движение можно было разложить на сотню крошечных мгновений. Вот его лицо приближается к лицу Цзян Чэна. Вот серые глаза — пустые, затянутые пеленой — смотрят в фиолетовые. Вот их дыхание смешивается — горячее, прерывистое, чужое и своё одновременно. Вот кончики их носов касаются — лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого у обоих перехватывает дыхание. А потом — губы. Сначала просто касание, лёгкое, как шелест крыльев бабочки. Верхняя губа Вэй Ина скользнула по нижней губе Цзян Чэна — мягко, неуверенно, как будто пробуя, как будто спрашивая разрешения. В этом поцелуе не было страсти — была нежность, любопытство. Было "можно?". Цзян Чэн ответил. Он не мог не ответить, его губы приоткрылись, впуская чужие, принимая этот поцелуй, как принимают глоток воды после долгой засухи. Он почувствовал вкус Вэй Ина — мятный, свежий, чуть сладковатый, какой-то невероятно родной. Хотя пробовал он его не впервые, те моменты казались давно забытым прошлым. Первый поцелуй длился всего секунду, а может, вечность. Вэй Ин отстранился, посмотрел на губы Цзян Чэна, потом снова наклонился. Второй поцелуй был другим. В нём появилось что-то игривое, заигрывающее, почти кокетливое. Усянь прикусил нижнюю губу Ваньнина — не больно, а так, чтобы оставить след, чтобы напомнить о себе, чтобы сказать: "Я здесь. Я не уйду". Потом провёл языком по месту укуса — медленно, смакуя, дразня. Цзян Чэн застонал, сдавленно, гортанно, не в силах сдержаться. Руки его сжали бёдра Вэй Ина сильнее, пальцы впились в кожу, наверняка оставляя следы. Он хотел большего, так сильно, что это было физически больно. — Вэй Ин... — прошептал он в губы, и это имя прозвучало как молитва. — Пожалуйста... Он не знал, о чём просил. Остановиться? Продолжить? Уничтожить его? Спасти? Третий поцелуй стёр все вопросы. Это было уже не касание — это было нападение. Вэй Ин вцепился в его губы с такой жадностью, будто боялся, что Цзян Чэн исчезнет, растворится, превратится в дым. Он углубил поцелуй, скользнул языком внутрь — настойчиво, требовательно, ища чужой язык, сплетаясь с ним в медленном, тягучем танце. Цзян Чэн отвечал, его руки гладили бёдра Вэй Ина, поднимались выше, к талии, к спине, сжимали, притягивали, не давали отстраниться. Он чувствовал под пальцами каждый позвонок, каждое движение мышц, каждый вздох, который Вэй Ин делал в его губы. В комнате было тихо. Только дыхание — прерывистое, шумное, почти неприличное — нарушало тишину. Только шорох халата, который сползал с плеч Вэй Ина, обнажая спину, лопатки, печать, которая горела алым в полумраке. Вэй Ин провёл руками по груди Цзян Чэна, сжал ткань футболки, потянул вверх, обнажая живот, ключицы, плечи. Пальцы дрожали от нетерпения. Он хотел чувствовать кожу — не через ткань, а напрямую. Горячую, живую, настоящую. Цзян Чэн помог ему — стянул футболку через голову, бросил куда-то в сторону, и теперь они были близко, как никогда. Кожа к коже, сердце к сердцу. Вэй Ин наклонился, прижался губами к шее Цзян Чэна — к тому месту, где пульсировала жилка, где билась жизнь. Поцелуй, ещё один. Чуть ниже, к ключице, к плечу, он целовал его так, будто хотел запомнить вкус каждой клетки, каждого миллиметра этой чужой кожи. Цзян Чэн откинул голову назад, закрыл глаза. Всё тело звенело от напряжения, от желания, от этого бесконечного "можно?", на которое он отвечал "да", даже не произнося этого вслух. Он чувствовал, как теряет контроль, как грань между "можно" и "нужно" стирается. Как он готов перестать думать, перестать сомневаться, бояться, готов позволить этому чёрному волку сделать с ним всё, что тот захочет. Но где-то глубоко, на самом дне сознания, сверкнула искра. Сомнение. Странное, холодное. "Что-то не так". Цзян Чэн открыл глаза. Вэй Ин всё ещё был рядом — горячий, тяжёлый, желанный. Его губы скользили по шее Ваньнина, его пальцы гладили грудь, живот, спускались ниже, к поясу штанов, и у Ваньнина перехватило дыхание от одной только мысли о том, куда они направляются. Но что-то было не так. Цзян Чэн заставил себя поднять голову, посмотреть в лицо Вэй Ину. Через силу, через желание, которое кричало "не останавливайся, идиот, чего ты ждёшь?". Взгляд Вэй Ина всё ещё был пустым, стеклянным, невидящим. Он целовал его — страстно, глубоко, требовательно — но делал это как будто во сне. Как будто не он это делал, будто кто-то другой управлял его телом, его губами, его руками, а сам Вэй Ин находился где-то далеко, за закрытой дверью, в тёмной комнате, и не понимал, что происходит. Печать. Эта проклятая печать. Цзян Чэн помнил, что читал в документах. Когда инстинкты зверочеловека берут верх над разумом Высшего, особенно того, кто долгое время подавлял свои желания. Тело действует, а сознание может спать. И проснуться такой зверочеловек может только от резкого внешнего воздействия, или от приказа хозяина. — Вэй Ин, — позвал Цзян Чэн. Твёрдо, чётко, громче, чем хотел. — Остановись. Вэй Ин замер. Его губы застыли на шее Ваньнина. Пальцы перестали гладить живот, всё тело напряглось, как струна, которую перестали трогать. — Вэй Ин, — повторил Цзян Чэн, беря его лицо в ладони, отстраняя от своей шеи, заставляя посмотреть на себя. — Ты здесь? Ты слышишь меня? Серые глаза абсолютно безжизненно смотрели на него, не моргая, как кукла, но при этом теплая и очень податливая. - Чёрт..., - зло рыкнул Ваньнин, Вэй Усянь, приди же в себя! - А-Чэн, - парень томно выдохнул. - Ты не хочешь меня? Цзян Чэн сильно стиснул зубы, и шумно выдохнул. - Слушай мой приказ ,- место на руке, где находилась его печать всколыхнулось красными языками магии. - Сейчас же приди в себя! Стеклянный взгляд медленно начал меняться, как будто кто-то выключал помехи, настраивал изображение. Зрачки сузились, серые глаза стали... глазами. Живыми, человеческими. — А-... — губы Вэй Ина шевельнулись, но звук застрял в горле. — Ты понимаешь, что происходит? — спросил Цзян Чэн, не отпуская его лица. Пальцы чуть дрожали — он чувствовал это, но не мог унять дрожь. Вэй Ин моргнул. Раз. Другой. И вдруг — взгляд изменился полностью. Стеклянная пелена спала, как будто кто-то щёлкнул пальцами, и мир снова стал реальным, острым, слишком ярким, слишком громким, слишком настоящим. Серые глаза сфокусировались на лице Цзян Чэна — и расширились от ужаса. — Что... — прошептал Вэй Ин. Голос его дрожал. — Что я... Он посмотрел вниз. На свои руки, лежащие на обнажённой груди Цзян Чэна, пальцы всё ещё касались чужой кожи, чувствовали её жар. На свои бёдра, сжимающие чужие бёдра, на то, как низко сполз халат, открывая спину, грудь, живот. На шею Цзян Чэна — там, где он только что целовал, остались влажные следы, чуть покрасневшие, почти невидимые. На футболку Ваньнина, валяющуюся на полу, на собственную полуобнажённость. — Твою мать... — выдохнул Вэй Ин, и в этом выдохе было всё: стыд, ужас, отчаяние, непонимание. — Прости, я не... я не хотел... я не понимаю, как... Он попытался отстраниться, соскользнуть с колен Цзян Чэна, но ноги не слушались — они дрожали, подкашивались, превращаясь в вату. Он сполз с кровати, едва не упав, схватился за край тумбочки, чтобы удержаться на ногах. — Вэй Ин, подожди... — Ваньнин потянулся к нему, но брюнет отшатнулся, от него как от огня. — Не трогай меня! — выкрикнул он. Голос сорвался на фальцет, в нём слышалась истерика. — Не подходи! Пожалуйста! Я... я не знаю, что я мог сделать... я не помню... я просто... Он попятился к двери, натыкаясь спиной на косяк, прижимая края распахнутого халата к груди дрожащими руками. Волосы рассыпались по лицу, по плечам, по груди — мокрые пряди прилипли к щекам, к шее. — Вэй Ин, — Цзян Чэн встал с кровати, но не сделал шага вперёд. Стоял на месте, подняв руки в успокаивающем жесте. — Ничего не случилось. Мы ничего такого не сделали. Слышишь? Всё нормально. — Нормально?! — Вэй Ин засмеялся — отрывисто, нервно, почти истерично. — Я... я на тебя набросился! Я сидел на тебе! Я целовал тебя! Я... Он не договорил. Потому что не мог, воспоминания возвращались — не все, но достаточно, чтобы захотелось провалиться сквозь землю. Вкус губ Цзян Чэна. Тепло его тела под пальцами, звук его голоса — хриплый, сломанный, произносящий его имя. «Вэй Ин...» — Ты не набрасывался, — твёрдо сказал Ваньнин. — А если бы ты не остановился? — Вэй Ин смотрел на него широко раскрытыми глазами, полными ужаса и стыда. — Если бы я... если бы мы... — Но я остановился. — А если в следующий раз не сможешь? Цзян Чэн молчал, потому что не знал, что ответить. В данной ситуации, что бы он не сказал, все слова будут против него. Вэй Ин выдохнул — судорожно, всхлипывающе — и, не добавив больше ни слова, развернулся и выбежал в коридор, на ходу перевертываясь в кота, но не прошло и мгновенья, как он потерял концентрацию, и перевернувшись обратно в человека кубарем покатился по полу. Через секунду хлопнула дверь его комнаты, и щёлкнул замок. Цзян Чэн остался сидеть на кровати. Он смотрел на дверь, за которой только что скрылся Вэй Ин, и пытался отдышаться. Сердце колотилось как бешенное, разгоняя кровь, которая всё ещё кипела. Всё тело звенело от напряжения, от нереализованного желания, от этого проклятого "почему ты остановился?", которое кричало где-то внутри. Он закрыл лицо руками и выдохнул — тяжело, протяжно, как после долгого бега. — Чёрт. Он пробыл в таком состоянии минуту. Или пять, а может десять. Время потеряло смысл. Потом он встал, нашарил футболку на полу, натянул через голову — ткань пахла Вэй Ином, и от этого запаха снова закружилась голова. Выйдя из своей комнаты, он дошел до комнаты, где прятался Усянь, и слегка тронул входную дверь. Там было тихо. — Вэй Ин, — позвал он негромко. — Ты в порядке? Молчание. — Вэй Ин, я знаю, что ты слышишь, ответь. — Отвали, — донеслось из-за стены. Голос был глухим, сдавленным — будто он говорил в подушку. — Не отвалю, — Цзян Чэн прислонился лбом к двери. Она была холодной, шершавой, и этот холод немного отрезвлял. — Что это было? — Я не знаю! — голос сорвался. — Я просто... я смотрел в зеркало, и потом... я не помню. Я пришёл в себя, когда ты... когда ты позвал. Всё как в тумане. Как будто я спал, а тело жило своей жизнью. Цзян Чэн закрыл глаза. — С тобой такое раньше бывало? — Нет. Никогда. — Пауза. — Наверное, это из-за печати, или из-за того, что мы слишком долго рядом. — Я тоже так думаю, — тихо сказал Ваньнин. Тишина. Густая, тяжёлая, почти осязаемая. — Цзян Чэн, — голос Вэй Ина стал тише. — Ты... ты не злишься? — На что? — На то, что я... ну. Напал на тебя. В прямом смысле. Целовал... — голос сорвался. — Я тебя даже не спросил, хотел ли ты этого. — Хотел, - ответил он тихо, честно, почти шёпотом. — Что? — Я сказал — хотел. — Он выдохнул. — Я этого хотел, Вэй Ин. Может, не так, не в таком состоянии, но... я хотел. Поэтому и не оттолкнул, и... Ответил. — Ты идиот, - послышалось злое шипение. — Знаю. — Зачем ты говоришь мне это? Тебе не станет легче. Мне не станет легче. Мы оба знаем, что это неправильно. — А почему это неправильно? — спросил Цзян Чэн, и сам удивился своему вопросу. Вэй Ин не ответил. Долго молчал, так долго, что Ваньнин уже решил, что разговор окончен. — Потому что ты не обычный человек. Ты охотник, — наконец сказал Вэй Ин. Голос его был глухим, усталым, как будто он нёс эту мысль в себе годами. — А я зверочеловек. Потому что ты охотишься на таких, как я и мой вид боится таких, как ты. Этого недостаточно? Цзян Чэн молчал. Прислонился спиной к двери, сполз по ней вниз и сел на пол в коридоре. Холодный пол отрезвлял, но не помогал найти ответ. — Недостаточно, — наконец сказал он. — Потому что я перестал быть просто человеком в тот момент, когда мы прошли через Единение, ты перестал быть просто зверочеловеком, ты Высший. — А толку, — горько прошептал Вэй Ин из-за двери. — Ты хочешь, чтобы я ушёл? — спросил он тихо. — Я действительно могу уехать. — Нет, — ответ пришёл слишком быстро, и потом повисла пауза. Вэй Ин добавил уже тише: — Не знаю. Я не понимаю, что хуже — когда ты рядом или когда тебя нет. Цзян Чэн хотел сказать что-то ещё — что-то важное, что-то, что могло бы всё объяснить, всё исправить, но слов не было. Только тишина и холодный пол, и дверь между ними, и эта проклятая печать, которая пульсировала, изнывала, потому что не подпитывалась чужой энергией. — Вэй Ин, — позвал он. — Что? — Ты не один, мы обязательно что-то придумаем. Из-за двери донеслось — тихое, почти неслышное: — Достал... Если бы Усянь хоть немного догадывался, через какие муки заставит пройти его эта проклятая печать, он бы в жизни не согласился пойти на этот договор. Он сотни раз прокручивал в голове тот момент, когда он стал Высшим, и что можно было сделать в моменте, чтобы избежать того, к чему они пришли сейчас. Любой сценарий вел к гибели Цзян Чэна. Был и другой вариант - он мог бы использовать Ваньнина для своих целей. Использовать силу Высшего, напитать себя магией, и жить со своей стаей, став грозой не только нескольких районов, а возможно всего города. Можно было заткнуть моральные принципы в одно место, раз в три дня приходить в этот дом, исполнять «супружеский долг» для подпитки печати и магического сосуда, и так же уходить во свояси. Но он был не такой. Вэй Ин не мог так поступать, и даже от одной мысли о таком развитии событий ему стало тошно, ведь Цзян Чэн ему не безразличен. Где то на уровне подсознания существовала связь, которую он не хотел признавать. Усянь связал свою душу и свои мысли с этим человеком еще тогда, когда они встречались будучи юными. И как бы он не пытался забыть, закрыть свое сердце, стереть того из памяти - ничего не получалось. Цзян Чэн поднял руку, прижал ладонь к двери — туда, где, наверное, на другой стороне сидел Вэй Ин. Не стучал, не звал — просто держал. — Спокойной ночи, Вэй Ин, — сказал он, но никто не ответил. Цзян Чэн убрал руку, поднялся, прошёл на кухню и выключил весь свет. Вернувшись в свою комнату, он лёг на кровать и уставился в потолок. Где-то за стеной Вэй Ин наконец перестал ворочаться или просто затих, прислушиваясь к чужому дыханию. Или заснул — устал, вымотался. Ваньнин закрыл глаза. «Что мы делаем? — подумал он. — И как нам выбраться из этого, если мы оба не знаем, куда идём?» Ответа не было. Он уснул под утро — тяжело, без снов, провалившись в чёрную пустоту, где не было ни запахов, ни голосов, ни этой вечной боли где-то под сердцем.