Проза жизни

***

I came across a fallen tree

I felt the branches of it looking at me

Is this the place we used to love?

Is this the place that

I've been dreaming of?

«Somewhere Only We Know» -Keane

      Томас Бергер–трус.       Он бежит, спотыкаясь о собственные ноги, от правды, прячется от неё и по-детски надеется, что всё само собой закончится, что придёт кто-то сильный и решит каждую из возникших проблем. Однако никого нет, а Том продолжает бежать.       Он боится, но отрицает этого.       Он не нужен родной семье. Она считает его позорищем и посмешищем, человеком, который никогда и ничего не добьётся. Отец постоянно на то намекает и твердит, что Том должен благодарить и богов, и удачу, и жизни за то, что настал такой режим, при котором даже идиот сможет примерить форму уважаемого человека.       Тому страшно от того, что его отец прав.       Если подумать, то Том ничем не выделяется, не может ничего добиться своими талантами, он способен только слушать и отрицать правду. Он верит, будто это не он плохой, а другие. Это они идиоты не понимают его гения.       Конечно, проще обелить себя, чем признать, что никаких талантов нет. Арвид прекрасно играет на гитаре, пусть и не может нормально ходить, а Петер восхитительно танцует, отлично учится и умудряется работать, смотреть на мир сквозь призму оптимизма. Один Том отличается — он ничего из этого полноценно не может. Его навыке застряли на отметке «средне» и отказываются ползти выше. Том хорошо танцует, но не настолько, насколько Петер, не знает столько же, сколько Арвид, не блещет спортивными талантами, по сути обычный.       И Том не готов того признать.       Петер часто говорит, как сильно любит его, когда обнимает, прижимает к себе, страстно целует в губы, распускает руки, щипает и гладит кожу. Прикосновения желанные, помогают Тому поверить, что он кому-то нужен таким обычным.       Он цепляется за плечи Петера утыкается в его шею, горит от стыда, желания и самоненависти. Хочется рассказать Петеру правду о переживаниях, перестать строить из себя вечно весёлого и ветреного человека, попросит поддержки… Это было бы умно: Петер не откажет, позволит выплакаться, но… но Том не хочет выглядеть слабым и жалким в его глазах.       Тому бесконечно страшно.       Он честно пытается быть хорошим человеком, поэтому идёт в югенты вместе с Петером.Это должно было стать эдаким актом поддержки и способом выразить благодарность за годы поддержки. Вполне себе благородные цели, которые Петер на эмоциях оценивает, крепко обнимает и от всего сердца благодарит, широко улыбаясь.       Однако что-то идёт не так.       Том начинает вслушиваться в лекции невольно: от скуки и лени. Он ловит слова и думает, будто он не так уж и плох, хотя бы потому что родился не евреем. Оказывается, что этого достаточно, чтобы быть неплохим человеком.       Разбитая самооценка вгрызается в эти слова намертво.       Петер по-прежнему не воспринимает их серьёзно, называет лекции бредом, а Том соглашается из-за приличия, но внутренне трепещет перед фактом, что он неплохой хотя бы из-за факта чистоты крови.Над происхождением не нужно было стараться. По сути, оно является эдакой лотереей, в которой Том, оказывается, победил.       Его самооценка будто немного склеивается.       Он не чувствует себя настолько жалким и бесхребетным. Он неплохой, потому что родился. Его уже готово принять хотя бы государство. А это греет, дарит надежду и зализывает раны, а ещё дарит чувство собственной значимости. Конечно, Том сделал правильно, смог отличиться хотя бы «нормальностью» своего происхождения.       Том впервые ощущает каково это — быть особенным.       Вряд ли тот же Петер способен разделит радость: он всегда был уникальным и вряд ли познавал горечь своей «обычности». Потому приходится держать эмоции в себе, тешить их и с интересом глядеть на форму югентов.       Она, действительно, открывает новые возможности.       Она показывает, что Эмиль, ставший «предателем» — неплохой парень, а понимающий и смотрящий в будущее. Он помогает освоиться в югентах, рассказывает нюансы, делится сплетнями и постоянно отвешивает приятные колкие шутки, не обижается, когда получает их же взамен. Он не нежный и не обидчивый, как Арвид, и не обладает воспалённым чувством справедливости, как Петер. Эмиль нечто среднее.       И с ним хорошо.       С Петером тоже хорошо, но по-другому.       Хорошо реветь ему в плечо, хорошо трахаться с ним, хорошо сосаться, хорошо смеяться, хорошо быть тем неудачником Томом.       С Эмилем будто можно быть кем-то большим.       И Том невольно цепляется за этот шанс, особенно когда видит, что Петер «застыл» в развитии, остался всё тем же бунтарём в мире, где бунт не нужен.Это неудивительно. Петер пошёл в своего отца-максималиста, чем невольно (или вольно?) гордился. Петер бился за то, что считал правильным и отказывался увидеть сто-то хорошее в «неправильном».       С ним стало невыносимо сложно.       Он продолжает ненавидеть нацистов, а Том проникается страной вс больше и больше. Она говорит ему: «Эй, Томас, ты можешь быть кем угодно, а не просто разочарованием родителей! Ты не неудачник! Ты уже сделал кое-что правильно — родился не евреем. Страна откроет для тебя все двери, тебе просто стоит получше прислушиваться к ней».       И Том прислушивается.       Она говорит, что те отношения с Петером неправильны. Для мужчин созданы женщины, для женщин — мужчины, и это правильно.А те отношения с Петером, те поцелуи, те объятия, те ночёвки, тот секс, неправильные.       Том больше не хочет быть неправильным.       Он отстраняется от Петера сближается с правильным Эмилем. Он не целует и не тащит в кровать, когда уличается свободная минута, зато с ним можно чувствовать себя полноценным человеком, а не ничтожным неудачником.       В сущности, Том им и остаётся.       Из-за него отца едва ли не отправляют в лагерь, он отталкивает от себя Арвида и совершенно не реагирует должным образом на его смерть, а потом и вовсе заявляет: «Таким немощным, как он, не место в новой Германии». А ведь Арвид был не просто немощным, но и добрым, чутким, чудесным музыкантом, чья игра восхищала.       Ругань с Петером становится последним нормальным разговором с ним. Этим же вечером Том встречает своего бывшего любовника в клубе в неправильной форме, загоняет его за машину, начинает с ним драться, а потом начинает душить дубинкой, вкладывая в это всю ярость, всю ненависть, всю зависть, всё отчаяние. Петер бьётся, сопротивляется, хрипит, мычит, тяжело дышит. Он честно бьётся за свободу, но Том упускает момент, когда тело прекращает сопротивляться, беспомощно обмякает в руках, перестаёт хрипеть, дышать, жить.       Том в панике отпускает Петера, и тот падает на асфальт, не встаёт, а его глаза устремлены в пустоту, пока на лице играет подобие кривой улыбки.       Петер Мюллер мёртв.       С ужасом Том смотрит на свои руки, кидается к чужой шее, проверяет пульс, но не нащупывает его. Тогда страх вгрызается в сердце и разбивает его.       Мёртв единственный человек, любивший Том настоящим — жалким.       Том сам его убил.       И теперь он снова поступает, как настоящий трус.       Том сбегает прочь от трупа Петера Мюллера и ревёт в переулке.

***