Унмён

      От второй вершины Пэктусана остался лишь пепел, что развевался на ветру чёрной дорогой, ведущей в ад.       Уён, опустившись на колени, не мог поверить глазам: тропинки, по которым он босиком прогуливался, разглядывая каждую звезду на синем небосводе, дома, где всегда звучал смех, и даже старый колодец, в глубине которого можно было увидеть, как опавшие лепестки вишни плавали в воде, — всё это было сожжено дотла. — Люди никогда никого не жалели, — вдруг проговорил Сонхва, с ужасом наблюдая за чёрными руинами, которые когда-то назывались «домом». — Никогда. И ни в чём. — Чем мы заслужили это? — не понимал младший, сжимая в кулаке сожжённую траву. — Тем, что мы существуем бок о бок с людьми, — тут же ответил старший, громко и тяжело выдыхая. Каждое слово было пропитано горечью, что обжигала уголки губ. — Человек никогда не примет никакую иную жизнь. Будь то маленькая букашка или же мы — лисы, народ, который сильнее и мудрее их. — И… что же нам делать? Что делать? — Уён опустился на колени, касаясь головой ещё не остывшей от огня земли, и тихо шептал: — Спаси нас, Боже… — Всё, что нам остаётся, — это прятаться в тени человека, никогда не говорить о себе и… вечно быть скитальцами.       Сонхва, хлопнув его по плечу, тихо добавил: — Пора на юг. Туда, где о нас никто и никогда не узнает.