The truth is near

Слышал зов из пустоты — он плавно сливался с тишиной. Напоминал на чей-то вой, игру монотонной мелодии, что не переставала бить по вискам огромной волной боли. Немного приоткрыл рот в надежде напитать душу кислородом. От слабости или усталости у меня кружилась голова, сердце билось, но душа наполнилась невыразимым чувством надежды. Я не понимал, что за большая тяга жить меня настигла. Такое чувство, что где-то заблуждался, стоя над пропастью в бездонную яму, и на самом краю своего разума ощущал присутствие здравого рассудка — оно громко кричало мне: «Тебе надо срочно проснуться!». Я не почувствовал того комфорта, что присутствовал дома. Хотя... уже и не помню, что за чувства были в месте, где родился и вырос, если оно вообще существовало. Я ничего не помню… А плач всё не умолкал. Такой противный и писклявый, что ли? На обладателей четырёх лап и длинного хвоста. Стоп. Здесь крысы? В каком я сарае нахожусь? Меня похитили!? Предавалась ли мне в это мгновение неизбежная странность происходящего? Не упрекал ли самого себя в слабости — хотеть начать действовать, а не лежать? Сказать было трудно. Хотя что тут думать — надо срочно включать голову, а то совсем превращусь в овощ. Мало ли где я нахожусь... Может, это мой шанс сбежать. Как только эта мысль пришла мне в голову, невидимое чувство пустоты и страха стало стремительно исчезать, как наложенные колдуньей чары, и как перо, носящееся ветром, ушло восвояси. Честно — легче не стало. На всю эту канитель давило неприятное сковывание моего тела. Что-то очень твёрдое держало мои ноги и правую руку. Навевало сомнительные мысли, напоминая кандалы, что держат пленных людей. Но это не издавало холода, не зудело запястья и лодыжки, не звенело цепями, а наоборот — чувствовалось, что всё тело неприятно мокрое и всё чесалось. При попытке наконец открыть глаза они наполнились солёной водой от прилива света. Всё оставалось таким же непонятным, а этот писк всё больше увеличивался. Запах хлорки, что витал в комнате, заставлял всё больше понимать, где находился. Да, эту вонь ни с чем не спутаешь. Во рту ощущался привкус горьких таблеток и сухости — это заставляло закрыть рот и ужаснуться. Моя физиономия скривилась от неприятного ощущения. Дополнительно к этому — заложенный нос. С каждым вдохом и выдохом всё больше хотелось высморкнуться в первые попавшие пододеяльники. Хотелось закрыть лицо руками и ни о чём не думать. Пот катился с моей головы на и без того влажное тело, и, когда совсем очнулся, понял, что это не плач и не грызуны, а звуки больничных приборов, что так громко раздавались по комнате. А точнее — теперь уже в палате. Это было единственным, что звучало в рамках этого места. Ни песни птиц, ни гудки машин, ни вечно убегающих санитаров, ни ворчливых уборщиц. Глаза бегали по комнате, привыкая к обстановке, рассматривая белые плинтуса с узорами в виде цветов и лепестков потолка. Я всё медленнее спускался на стены. Простой, ничем не примечательный ремонт. Лучше здесь, чем оказаться в морге. Так, стоп! От шока чуть не ударился об изголовье кровати, вскакивая на ней. Я был в больнице! Наконец, прислонившись рукой к переносице, постепенно стал обдумывать варианты, как сюда попал. Были предположения одно хуже другого, и даже не знал, во что вляпался. Ответ крылся только в дальнейшем слове врача или медсестры, которую отправят проведать меня утром. Постепенно туман, окутывавший мой разум, с большой скоростью стал рассеиваться. Я вспомнил длинную мокрую дорогу и такую же глубокую ночь, и дальнейшее плохое происшествие, что привело меня сюда. Происходившее дальше было как в тумане, а что было до этого — не имел никакого представления. Не был уверен, что то, что мне пришло в голову, было реальным, а не плодом моего воображения, возникшим, чтобы просто быстрее успокоился. Одним словом — бред. Но сейчас, где я лежу, подтверждало мои предположения. Вскоре, я медленно поднялся и уселся на кровать. Гипс немного мешал мне двигаться. Смотря на него, ушёл в раздумье. Да, я попал в автомобильную катастрофу: мой автомобиль съехал с дороги и упал с утёса прямо в озеро. Но из-за чего я свернул — не помню. Я напрягся, и паника затуманила мне разум. Я не знал, кто я такой. Кого я знал? Кого помнил? В голову не приходило ничего. Только пустота. Ни малейшего намёка не возникало на образы друзей или родственников. Почему я сразу об этом не подумал?.. Я действительно не знал, сколько мне лет, и сколько лежу в этой больнице. Ну, это-то ладно... но только одна буква крутилась на языке: «Т... Т... Так... Чи...» Это было бесполезно... Мой взгляд упал на окно, за которым уже сгущались сумерки. Искусственный свет лампочек стал казаться ярче, а небо — тяжелее и темнее. Вскоре маленькие жемчужинки звёзд начали проступать на чёрном покрывале ночи. Луна вновь появилась в просвете между высокими тополями и елями, будто специально выбрала именно моё окно, словно заметила, что наконец проснулся. Я медленно поднялся и подошёл ближе. Может, если посмотреть наружу, получится понять хоть что-то — где нахожусь, в каком городе, а может, даже в какой стране. За стеклом меня встретила обычная парковка — пустая, холодная, освещённая тусклыми фонарями. Несколько машин стояли неподвижно, как забытые игрушки. На мгновение пришла в голову мысль: если разглядеть номера, можно было бы понять хотя бы страну — по маленькому флагу или знакомым буквам. Это могло стать первой настоящей зацепкой. Я прищурился, почти прижался лбом к холодному стеклу, пытаясь что-то разобрать, но безуспешно. Находился слишком высоко, а темнота и расстояние лишь сильнее размывали детали. Номера превращались в белые пятна, не давая ни единого ответа. Чуть дальше, за рядами деревьев и серыми силуэтами зданий, виднелся город. Он сиял вдали яркими красками, огнями вывесок и жёлтыми окнами домов, словно жил своей жизнью, совершенно не замечая моего существования. Белый пух разлетался по окрестностям и ложился тонкой пеленой на землю, превращая всё вокруг в нечто нереальное, почти сонное. Тело оставалось вялым, веки наливались тяжестью, а внутри — пустота. В животе — голодная тишина, в голове — такая же бездонная пустошь. Лишь тиканье часов на стене и скрип кровати от моих движений напоминали, что это всё происходит наяву. Прошло уже несколько минут с моего пробуждения. В больнице стояла тишина — никто не ходил, не разговаривал. Я бы всё это отнёс на время суток, но всё больше и больше, глядя на них, замечал, что секундная стрелка даже не шевелится, хотя я продолжал слышать тиканье, и всё ещё показывала то же время — 3:30. Хоть чувствовал, что уже как не 20 минут тут сижу. Сильно клонило в сон, но что-то внутри протестовало моему желанию. И вдруг вспомнил про красную кнопку, что висела рядом с моей койкой. Нажав на неё, ожидал работницу. Во мне пылало любопытство. Попытавшись немного изменить позу, заметил, как мир вокруг исчез, а вместо него появились разорванные образы, словно порванные страницы книги. Чьи-то руки, длинные, как чёрные осколки, тянулись из тьмы и подходили всё ближе. Кожа на них была полупрозрачной, и под ней, словно в замедленном движении, шевелились тёмные жилы, будто наполненные густой чернильной кровью. Где-то над головой взорвался свет — не тёплый солнечный, а режущий, острее ножа. Он ощущался не спасением, а раскалённым уколом в мозг, и от него по спине пробежали дрожь и липкий холод. Сквозь это сияние мелькнули силуэты в искажённых масках — не лица, а застывшие гримасы из кошмаров. Ходячие мертвецы. Хладнокровные убийцы. Можно много перечислять, но больше всего запомнились эти глаза — цвета крови, наполненные ненавистью и личной обидой, как будто они одним лишь взглядом выкачивали из меня все соки. Запах железа и гниющей травы ворвался в лёгкие, и сердце заколотилось. Меня не покидало чувство, что меня пытались закопать живым. И снова это место… Я судорожными движениями начал цеплять край повязки и, срываясь на спешку, развязывать её. Ткань прилипла к коже, и при каждом рывке отрывалась с липким, влажным звуком. Каждое движение, каждый сброшенный виток бинта был не просто освобождением, а крошечным шагом к спасению. Глаза бегали по моему запястью и ладони. Мой взор упал на уродливый шрам по всей ладони, как от ножевого ранения. Может, это случилось из-за аварии, но уже ничему не верю — это может быть всё что угодно. Он выглядел «старым», как будто был и до всего, что сейчас происходит, — в той спокойной жизни. Я стал ломать гипс на левой ноге, используя как рычаг железный прут, который с трудом вырвал из изголовья кровати. Раздался громкий хруст — и да, мои ноги благополучно были освобождены. Глаза судорожно бегали расматривая два шрама и не мог представить, что со мной делали. Что мне пришлось пережить, чтобы в итоге оказаться здесь. Сделав пару упражнений, с полной уверености встать но... Ноги не удержали меня. Будто мешок из под картошки тяжело рухнул на пол, ударившись плечом и бедром. Воздух резко вышел из лёгких, а в груди неприятно заныло. Но сильнее боли был холод. Ледяной кафель. Он мгновенно пробрался через тонкую ткань одежды и коснулся босых ступней. Настолько, что у меня по коже прошёл озноб. Я попытался инстинктивно поджать ноги, но они… не ответили. Медленно перевёл взгляд вниз, на собственные ноги. Они лежали так спокойно и безжизненно, будто принадлежали не мне. Я попытался пошевелить ими. Ничего. Сердце внезапно забилось быстрее. Попробовал снова. Сильнее. С напряжением, от которого сжались зубы. Будто между мозгом и ногами оборвали все нити. Мысль пришла внезапно и так ясно, что у меня перехватило дыхание. Я… не могу ходить. Нет. Нет, этого не может быть. Резко попытался подняться, схватившись руками за пол, но тело снова подвело. Тело подломилось, словно у тряпичной куклы, и снова тяжело осел на пол. — Давай… — прохрипел сам себе, даже не узнавая собственный голос. Смотря на свои ноги так, будто мог заставить их двигаться одним взглядом. Шевелитесь. Пожалуйста. Но они оставались неподвижными. Я представил, как больше никогда не смогу ходить. Никогда не смогу просто пройтись, сделать шаг, пробежать, почувствовать под ногами землю. Всю жизнь — прикованным к кровати или креслу. От этой мысли стало страшно. По-настоящему страшно. Стиснул зубы и попытался сосредоточиться хоть на чём-то. Пальцы. Если смогу пошевелить хотя бы одним… В голове была только одна команда. Двигайся. Я закрыл глаза, сжал челюсти и попытался снова. Двигайся. Секунды тянулись мучительно долго. Палец дрогнул. Едва заметно. Настолько слабо, что сначала решил — показалось. Я задержал дыхание и попробовал ещё раз. На этот раз движение было чуть заметнее. По телу прошла волна облегчения. — Есть… Продолжал пытаться. Снова и снова. Пока пальцы не начали двигаться увереннее. Прошло много времени — не знал сколько. Минуты или часы. Наконец, появилось возможность опереться на ноги и перевернуться. Главное — тело начинало слушаться. Я подтянул колени. Они дрожали, медленно, с огромным усилием ухватился за край кровати и начал подниматься. На секунду мне показалось, что снова упаду. Но… я стоял. Сжав край кровати так крепко, будто это была единственная вещь, удерживающая меня в этом мире. Потому что только сейчас я понял — что всё ещё могу ходить. Вдохнув полной грудью, подошёл к стеклянному шкафу. Открыв нижнюю полку, затем и другие, с удивлением заметил, что одежды или хоть телефона там не было. Лишь пыль, которая покрыла всё толстым слоем, а в более дальних полках была липкая паутинка. Но заглянув в последний ящик, увидел баночку спирта — уже залежавшийся, но полный до краёв. Взяв холодную бутылку, я положил её на койку. Решив обыскать комнату полностью, чуть опустился и посмотрел, есть ли что-нибудь полезное под кроватью. Около стенки лежали резиновые тапочки. Нагнувшись, потянулся к заветной обуви. При ходьбе они немного издавали скрип, но главное — теперь был не босой. Мой взгляд снова упал на окно. Сев на подоконник, ладонь скользнула по холодной, пыльной раме, и пальцы машинально упёрлись в стекло, оставив на нём тусклый отпечаток. За окном, будто в другой вселенной, кипела жизнь: яркие огни витрин, бегущие строки неоновых вывесок, свет фар. Машины проносились мимо, спешили куда-то, и казалось, что там, внизу, в этой реке света и движения, никто и не подозревает, что всего в сотне метров стоит эта тёмная громада. И вот я здесь, разделённый стеклом с миром, который продолжал вращаться. Мысли вязли в голове, переплетаясь с воспоминаниями, которых, по сути, и не помнил. Что-то тянуло в сердце — тихая, давящая тоска по тому, что утрачено навсегда, даже если я не знал, что именно потерял. Снова взглянув на дверь, я был полностью решим уйти отсюда. Никого не было — ни через десять, ни через двадцать минут. Так никто и не пришёл ко мне. Что-то внутри говорило, что я делаю всё правильно. Подойдя ближе к двери, тронул ручку и медленно стал её открывать. Раздался тихий скрип, в нос ударил запах сырости. Воздух был густой, влажный, с запахом старой пыли и чего-то прогорклого. Здесь было ужасно — это не то, что представлял, когда собирался убегать. Потупив взгляд на стенку, заметил её плачевное состояние: вся краска слезла и по кусочкам ломалась, её остатки крошками валялись на полу, а по ним медленно ползал жирный червь. Он блестел, как намазанный маслом, и поднимался всё выше и выше. По коридору эхом раздавалось капанье воды. Осмотрев коридор справа, ужаснулся виду, который мне представился: разбитые окна, окутанные ржавыми решётками, всё погрязло в сильные заросли, длинные ростки деревьев росли как ни в чём не бывало, комары и мошки, как пылинки, малым роем летали через щели и дырки, а остальная фауна напоминала ботанический сад. Коридор был окутан остатками шпаклёвки с потолка и ошмётками чьей-то одежды, чем-то напоминающей больничную сорочку, но всю в засохшей крови и грязи, которая уже въелась в ткань. Туман холода овладел этим этажом. Повсюду стояла гробовая тишина, и только свет от моей палаты освещал кусочек коридора. Я не мог поверить в увиденное; потерев глаза, увидел то же самое. Когда попытался ущипнуть себя, был уверен, что это мне кажется. Моя комната сверкала блеском, как будто портал в другое измерение или скорее взгляд на чистую правду, показывающий всю иллюзию. Не вписываясь в интерьер, это было за гранью фантастики. Держа в руках железный прут и перешагнув через порог, я вспомнил про баночку спирта, побежал к кровати и положил её в карман белого халата. Маленькими шажками приближался к выходу. Сделав ещё пару шагов, держа дверь открытой, но чуть ослабив хватку (о чём скорее пожалел), услышал грохот — она захлопнулась так, что с потолка посыпалась крошка штукатурки. Будто кто-то выдернул из-под ног последний кусок надежды на спасение. Стоя в кромешной темноте, чувствовал, как душа упала в пятки. В палате, какой бы мрачной она ни была, всё же оставалась хоть обманчивая иллюзия безопасности. Я хотел уже выть от безысходности, но я не протянул бы долго в любом случае. Тьма словно липла к коже, со всей грязью и нечистью ползала под одежду. С каждой секундой всё яснее осознавал: эта больница была клеткой, но здесь клетки нет — здесь пустота. И эта пустота живёт и диктует сама свои правила. Внутри всё сжалось, и каждый шаг отдавался гулким, предательским эхом, как выстрел в этой бесконечной черноте, когда услышал нечеловеческий рёв вдали. И вдруг из тьмы вынырнула тень, и она сложилась в фигуру, состоящую из одних косточек. Можно было разглядеть всю анатомию человека, обтянутого трещинами и копотью. В глазницах полыхало живое, обжигающее пламя, от которого кожа на лице сразу стала липкой от пота. Запах палёной плоти и жжёных костей ударил в нос так резко, что во рту появился привкус золы и рвоты. В руках он сжимал длинный ржавый меч, покрытый тёмными потёками, будто его делали из чистой крови. Пламя, охватывающее фигуру, не жгло металл, а будто питалось им. Он двинулся ко мне. Не бежал, нет — шёл медленно, но в каждом шаге была неотвратимость, как у волны, сметающей всё на пути. С каждым ударом его костлявых ступней по полу поднимался едкий дымок, щипавший глаза и заставлявший их слезиться. Его шаг всё больше набирал темпа, и, как марионетка в руках кукловода, он размахивал своим оружием во все стороны, а голова крутилась; изо пасти доносился смех и щёлканье зубов. Пальцы нащупали холодное — железную балку. Скелет был уже в паре шагов. Огонь в его глазницах дрожал и будто тянулся ко мне, обжигая до щёк. И когда его первый удар не увенчался успехом, и меч застрял в полу, я рванулся вперёд. Воздух разрезал металлический свист, и балка со всей силы врезалась в череп — сухой, звонкий удар, как битой по мячу. Череп треснул, пламя рванулось наружу и распалось в воздухе, оставив после себя только вонь горелого и тишину, в которой слышался мой сбившийся, тяжёлый, почти звериный вдох. Я ощутил большое счастье, что начал лить слёзы. Мои руки дрожали, а в голове крутился его бегущий облик. Кости, отлетевшие, до сих пор горели, и, осмотрев свою трубу, на которой остался изогнутый след от удара, и коридор, вспомнив про баночку спирта, что осталась цела после боя. Я оторвал низ своего халата, намотал на балку и покапал немного спирта. Подойдя к огню, она резко заполыхала. Подойдя чуть вперёд, через разбитые обломки окна я увидел… Нет, не тот живущий мегаполис, а дремучий лес, а дальше — бескрайнее поле с маленькой надстройкой, чем-то напоминающей церковь. Моя надежда погасла: спасения мне не ожидать. Один и сам по себе. Идя всё глубже по этажу, я видел, что интерьер не менялся. Белая плитка стала цвета мокрого картона, местами треснула, местами просто отвалилась, открывая бетон с пятнами ржавчины. Некоторые окна пустовали — вместо них зияли чёрные дыры, другие были заколочены досками, да так криво, будто прибивал их пьяный плотник. Ветер дул в щели и издавал протяжный, почти живой стон. В основном двери были металлические, тяжёлые, ржавые. Толкнув одну плечом — она скрипнула так громко, что, кажется, её услышали все призраки в радиусе километра. Плесень, пыль и что-то горькое, будто протухший йод — вот основной запах этого места. В щелях пробивалась тонкая, бледная трава. На стенах висели старые таблички: «Приёмное отделение», «Рентген», «Палаты 1–20». Буквы на них выцвели и были покрыты шрамами от когтей. Коридоры тянулись, как кишки огромного зверя. Стены были облицованы облезлым зелёным кафелем, местами треснувшим, а местами исчезнувшим совсем, обнажая влажный бетон. Лампы висели на проводах, внутри некоторых плавали мёртвые мухи, а из других капала чёрная смесь, прожигая пол. Я поймал себя на мысли, что жду, когда одна из этих ламп вдруг загорится сама по себе. Двери палат стояли либо широко распахнутыми, либо закрытыми наглухо. Заглянул в одну — кровати перевёрнуты, матрасы рваные, простыни слёпшиеся в один комок. На тумбочках — пустые пузырьки от лекарств с пожелтевшими этикетками, которые уже не прочтёшь. Операционный блок оказался хуже всего. Здесь воздух был густым, насыщенным запахом старого металла и чего-то приторно-гнилого. Каждая комната в этом месте хранила свой запах… В центре стоял операционный стол с пятнами, явно не джема. Инструменты лежали на подносе: ржавые, но некоторые блестели подозрительно свежо. Зажав нос, начал дышать ртом, чтобы меньше чувствовать запахи. Самое жуткое шло снизу. Лестница в подвал. Узкая, крутая. Оттуда тянуло холодом, как из открытой могилы. Я остановился у двери, и взгляд невольно упёрся в табличку. Металл был матовый, покрытый мелкими точками ржавчины, словно его пожирала какая-то болезнь. Буквы, выбитые когда-то ровно и чётко, теперь выглядели усталыми. Слово «МОРГ» читалось без труда. Дверь — массивная, выкрашенная в грязно-серый цвет. Из-под резинового уплотнителя тянуло холодом — тонкой, ледяной струйкой, как дыханием. Ручка была тяжёлая, потемневшая от времени, и в её изгибах застрял липкий налёт, даже не касаясь хотелось вытереть ладонь. Идя дальше, слышал ту же беззвучность. Только сверчки да где-то вдали — кваканье лягушек. Была надежда, что больше не встречу таких чудес по пути. Уже встав на повороте, я увидел долгожданный выход. Стоя у двери, услышал жалобные стоны и оглушающие крики боли где-то в глубине комнат. Моё желание уйти поскорее только усилилось. Передо мной начинался лес. Дремучий, старый, с чёрными стволами, словно обугленными, и ветвями, переплетёнными так, что они напоминали лапы гигантских пауков. Я шагнул по тропинке в чащу. Каждый хруст ветки под ногой отдавался эхом, будто лес прислушивался. Местами стволы деревьев были треснуты, а кора содрана — будто что-то большое проходило здесь голодным. Надеюсь, оно уже наелось… Лёгкий шорох поднимался в верхушках деревьев, возбуждая во мне жуткое ощущение полустраха. Их уродливые стволы напоминали искажённые лица людей в гримасе ужаса, а некоторые — сороконожек, словно извивающихся и перебирающих лапками. Неба уже почти не было видно — только деревянные руки, тянущиеся вверх. Повсюду лежали сухие ветки, шишки и различные плоды в виде грибов. Как-то даже попалось огромное бревно, лежавшее посреди дороги. По пути со мной журчал ручей, уходящий вдаль. Мой жалкий факел уже не спасал от такого тумана и горел тусклым огнём. Сколько здесь блуждал, столько он и тускнел, и поговорка «как ёжик в тумане» уже была не просто словом, а реальностью. Здесь было холодно и как-то особенно безмолвно; всё кругом прислушивалось и караулило, и я, охваченный силой страха, невольно останавливался, тоже прислушивался и караулил. Мурашки бегали по щекам, глаза холодели от мгновенной слезы. Мне следовало бы двигаться бесшумно, прятаться, красться. Резко ветерок набежал сбоку, чуть вздрогнул и замер на месте. Сонный жук свалился с ветки и стукнулся о листву; я тихо воскликнул: «А!» — и снова замер. Минут через десять я начал ощущать, что за мной следят. Я обернулся — пусто. И именно в этот момент сверху донёсся звук. Низкий, протяжный, похожий на порхание крыльев. Я поднял голову. Между облаками мелькнуло нечто. Большое. Не самолёт — слишком живое. Крылья были набиты перьями, а тело вытянуто и светилось чёрным светом. Оно парило, будто выбирая, за кем сегодня поужинать. — Этого мне не хватало… Нет, птичка, в меню я не записывался, — пробормотав под нос и, не раздумывая, метнулся в сторону. Канава. Глубокая, с грязной водой и гнилой листвой. То, что доктор прописал. Я прыгнул туда, вжал голову в колени и замер. Существо в небе пролетело низко, и я услышал шум, как будто кто-то взмахнул ковром, усыпанным костями. Лес снова погрузился в тишину. А вдаль, уходил раздражённый крик. Посидел я примерно 10 минут не шелохнувшись. Вылез я из нее осторожно. Тапки чавкнули так громко, что чуть не заорал сам на себя: «Тише!» Но вдалеке мелькнуло что-то ещё. Слева, между деревьями, замелькали окна деревеньки. Они были все заперты, а некоторые даже заколочены старыми досками. При самом её начале, направо от дороги, под двумя пышными елями находилась мелочная лавочка. На неё веером падал лунный свет, и она заманчиво светилась, притягивая к себе, словно предлагая отдохнуть. Но я боялся даже близко подходить к этому месту: слышал крики, звуки плача, монотонные вопли и даже мельком углядел движение в дверном проёме. Не вглядываясь, бегом устремился к концу леса и, наконец, оказался в бескрайнее поле. Впереди темнел силуэт церкви, и туда направился в первую очередь. На вершине холма вдали гор возвышалась она. С золотыми крестами — огромными, покосившимися и даже перевёрнутыми, расположенными на разной высоте, но всё ещё стоящими. Верх блестел разбитыми куполами и окнами с изображениями Иисуса в разноцветном стекле. Разрушенная постройка могла послужить мне местом для ночлега, пока не выйдет солнце, но, вспоминая те часы, висевшие у меня в палате, мысли о лучах солнца пропадали. Это место не было похоже ни на ад, ни на рай. Странный мир, где не работают законы логики, а скорее — законы джунглей… Двери были приоткрыты, и это выглядело как приглашение. А я, как известно, умел принимать приглашения без лишних вопросов. Влетев внутрь, захлопнул створки и прислонился к ним, пытаясь отдышаться. Это был огромный храм с расставленными в ряд деревянными лавочками. И в самом конце, в лунном свете, находилась чудотворная икона Божьей Матери и Животворящий Крест Господень, усыпанный букетами засохших цветов и уже растёкшимся воском свечей. А у самой стенки стоял большой орган. Пройдя по первому ряду, я заметил белую мантию с капюшоном. Ткань была довольно плотной, ею можно было укрыться. Я подошёл к одной скамейке в первом ряду и притёрся рукавом, чтобы лечь. Смотрел через большую дыру в потолке и любовался луной. За весь путь, который прошёл, она совсем не меняла своего положения — находилась на самом верху, показывая своё величество. Я пытался осилить прилив сна: мои веки закрывались, то открывались, но доверие к этому месту и эффект безопасности, будто боги в любом случае на моей стороне, позволили мне спокойно здесь спать, ни о чём не думая.