The truth is near

Бог знает, сколько я пролежал, но тело уже кричало об этом ломотой и тягучей усталостью. Всё это начинало бесить — до боли знакомое чувство, дежавю. Честно, я думал, что не встану: всё так затекло и ныло, что даже пыль и грязь на скамейке, которая по-любому перебралась уже на меня со всеми пауками и тараканами, не подталкивали хоть на миллиметр сдвинуться с этого места. Опираясь на всё, что было со мной сегодня, — объятия с насекомыми звучат как детский лепет. Рука, которая функционировала как подушка, всё ещё находилась под моей головой и совсем не хотела двигаться. Мурашки бегали уже непонятно почему — то ли от холода, то ли от неудобной позы. Плечо совсем «поплыло» — хоть отрубай. С горем пополам я высвободил его и лёг на спину, делая полный вдох и выдох. Какое же это тухлое место. От скуки уже чувствовал, как сливаюсь с этой чудесной флорой травы и зелени и обрастаю корнями — если уже не в кокон. Очень хотелось домой, даже не представляя, как он выглядит. Но любое другое место, где есть мягкая кровать, на миллион процентов лучше, чем скамейка в холодном коридоре церкви с романтичной дырой в потолке — с видом на луну и звёзды, которые я уже успел пересчитать. Продолжая думать, понемногу приходя в себя, обдумывал свой пройденный путь через лес, пытаясь зацепиться хоть за что-то, чтобы понять, в какое этакое место я попал. И вспомнил про деревушку, которую пробегал мимо. От страха и не сообразил хотя бы помощи попросить у того сухаря, которого там видел. Хотя, маловероятно, что это был человек, а не ещё один мозгоед… или нет? Вот кусок идиотины — на кой хрен я не решился туда хоть зайти, крикнуть ему, помахать — делов-то. Конечно, я обратил внимание, что там были заколочены окна и двери. Утешая себя: «может, просто такие дома бросили хозяева и переехали в город. А дальше — нормальные.» Не какой город, что я несу. Тут паранормальщина какой-то творится: сожрали их уже всех, со всеми пожитками, и косточек не оставили. Вот сколько всякой всячины тут творится — я бы и сам уже дом из пуленепробиваемого материала сделал, ловушки, капканы, а в крайнем случае — бой врукопашную. Немного приподнял руки, стал делать махи кулаками, представляя, что воздух — это зомби. М-да, что-то меня понесло… Из мыслей вырвал скрип двери из далёкого угла церкви. Я напрягся, быстро убрал руки на грудь, губы сомкнулись в замок, не решаясь издать хоть писк. Но, кажется, прибывшие уже знали, что тут есть гость, так мило нашедший местечко, чтобы раскинуть свои пёрышки. Как солнечный зайчик, два силуэта почти настигли меня: — Ну-ну, живой. Глянь, крылья не понадобились, — прозвучал голос рядом со мной. Другой, совсем неожиданно, но чуть ли не в ухо, ответил: — Он что, типа, тоже ничего не помнит? — ткнув пальцем в лоб и сделав обороты, от которых я немного возмутился от такой наглости, но говорить о своём неудовольствии решил пока что глубоко и надолго засунуть. Прищурившись, я пытался прощупать почву — что за фрукты наведались и сообразить, что ответить, потирая место, где была рука. Из темноты уже во всей красе стояли два подростка. Я застыл. Тело будто онемело, ни шагу, ни вздоха. Нет… нет, это не может быть. Это слишком реально… слишком близко. Ведь… даже не верил, что небеса могут услышать меня. Я вообще не умею молиться… или… теперь умею? ..Господи… сам не ожидал, что способен на такое — и вот… это ответ? Первое, что ударило в голову — это крылья. настоящие, а не муляж. Хотелось их разглядывать и разглядывать. Моё сердце дернулось, дыхание сбилось, а пальцы похолодели, словно кровь ушла куда-то в пятки. Это впечатление на всю мою жизнь Моргнул раз, второй — и только тогда заметил нимбы над их головами. Они не сияли, как на картинках — наоборот, дрожали неровным светом, будто лампочки на грани того, чтобы перегореть, слишком грубо очерченные, чтобы принадлежать чистым ангелам. Я даже на секунду подумал: может, это вообще не нимбы, а какой-то обман зрения? Они стояли друг напротив друга, словно отражения в треснувшем зеркале небес. Белые крылья, распластались за спинами, оставляя на тьме серебристые отблески. Слева стоял с собранными в высокий узел волосами, круглыми очками и с холодным прищуром, застывшей в безмолвии улыбкой. Его взгляд был резок, как сталь. Казалось, он мог пронзить душу одним только взглядом, словно взвешивая её на невидимых весах. Татуировки, чёрные как обсидиан, опоясывали его руки и ноги, вились по телу, будто древние письмена. Справа с длинными, свободно падающими на плечи волосами, был его противоположностью. На его губах играла тень насмешки — усталой и оценивающий, но в то же время странно притягательной. Его глаза, окрашенные в бледно-фиолетовый, смотрели лениво, но в этой лености скрывалось знание слишком глубокое, чтобы принадлежать смертным. Одежды их напоминали древние тоги — Что-то, похожее на платье, плавало на молодом теле волнами, закреплённое тонким ремешком на талии. Светлые, почти прозрачные, перехваченные на плече золотыми застёжками в форме солнца. Ткань спадала мягкими складками, едва скрывая тела, испещрённые узорами. Походили не столько на святых посланников, сколько на падших божеств, чья святость была изломана временем и грехом. — Ну вот, очередная потеряшка. «Кто вы? Где я? Почему мои штаны мокрые?» Мы это сто раз слышали, — фыркнул четырёхглазый, бросив взгляд на брата. — Я уж думал, что он больше таким не занимается. Совсем отвык от подобной работёнки. — Отвык? Да ты и не привыкал, — хмыкнул второй, скрестив руки. — Ну, сколько, по-твоему, протянет? — Четыре дня. Ну-ну, посмотрим, ты у меня ещё попляшешь. — Ха! Да он и суток не выдержит, зуб даю. — Будешь так раскидываться словами — без зубов останешься. Ставлю ставку, что он и одного дня не протянет. — И что ставишь? — Двести золотых, — ухмыльнулся тот, лениво усаживаясь на ступеньку лестницы, ведущей на полусгнивший балкон. — Кучеряво живёшь. Не боишься проиграть? — Ради зрелища не жалко. Я стоял рядом и чувствовал себя третьим лишним. Бесило до скрежета зубов. Я ведь человек, а не макака в клетке. И это они называют себя ангелами? Да скорее падшими, не иначе. Да и мёртвого взбесят. Хуже чертей. Едва сдерживался, чтобы не сорваться и не высказать всё в лицо. Но прикусил язык. Глядя на них… да они ж дети. У обоих молоко на губах не обсохло. Я выше всего этого. Но всё равно бесит. Что с них взять? Правильно, нечего. А от щеглов в платьях и подавно хочется ноги унести. — Пока ты не начал задавать тупые вопросы, я сразу введу тебя в курс дела, — закатил глаза косичка с усталым выдохом и продолжил свою речь: — Мы — ангелы, детка. Стражи. Приглядываем за этим местечком. Я Ран. — А я Риндо, — кивнул второй. — И мы оба почему-то теперь должны возиться с тобой. Хотя могли бы сейчас быть на Севере. Там, знаешь ли, хмельные ветры и пьяные души. Ммм. «Возиться со мной? Нашёлся нянька, чёртов мученик. Будто я сам просил вас таскаться за мной. Хотели на свой Север — так катитесь туда. Чтоб вас похмелье не слезало. Сказочник, блин. И бесит это больше всего: он говорит с таким видом, будто мне должно быть стыдно. А за что? Что я дышу рядом? Словно я помеха в их великой гулянке. Только фиг ли они думают? Я тоже не подарок. И если уж им приходится «возиться со мной», то пусть попробуют. Может, ещё пожалеют, что не пошли лесом.» — Я пока всё равно ничего не понимаю. С чего это вдруг вы должны со мной возиться? — Меня этот расклад не радовал. Я бы и сам справился, и без сопливых. — Нам было так повелено, дорогуша. Но зачем ты тут — не говорили. Он сказал это почти лениво, будто растягивая каждое слово, словно не хочет тратить на меня свой словарный запас. Лёгкая усмешка скользнула по губам, снисходительная улыбка. Голова чуть наклонена набок — как у кота. Рука небрежно скользнула по щеке, пальцы барабанят в такт его собственным словам, а взгляд цепляется за меня, словно хочет проверить — задел ли. И было ощущение, что он наслаждается этим моментом: тем, что знает чуть больше, чем говорит. — Слушай, — он чуть приблизился, — мы и сами не рады торчать здесь. Но раз приказ был отдан — надо делать. Чтоб ты знал в няньках мы не нанимались. Так что будь хорошим мальчиком и слушай нас. Еще подумаем, что с тобой сделать. И, к слову, ты не умер, если что, — продолжая смотреть мне в лицо, Ран просто ликовал. — А то я смотрю, ты весь бледный какой-то, как поганка, и замызганный, как поросёнок. Он прищурился и медленно поднял руку, жестом давая понять: «Не двигайся». Я застыл на месте. — Фу… Подожди, — проговорил он тихо, почти с благоговением, — ты чего, из всех обитателей этого… места… решил подружиться с ним? Я вопросительно моргнул. — С кем? — С пауком, — сказал он с холодной серьёзностью и указал мне в сторону головы. — У тебя в волосах. Я занервничал. — Где?! Его лицо не выражало ни тени улыбки, он говорил спокойно и очень серьёзно, будто смотрел на взведённую бомбу. — Огромный. Чёрный. Мохнатый. С лапками. Наверняка уже завёл с собой хозяйство. Поздравляю, ты теперь отец, — поддакивал второй, рассматривая меня всё больше и больше. Я в панике замер, лихорадочно дёргая плечом и пытаясь нащупать что-то в волосах. Мои руки метались, тело на мгновение заледенело от ужаса. И как на пружинах я отпрыгнул от греха подальше — к стенке. Теперь мне было совсем не всё равно… может, он ядовитый!? Ран подошёл ближе. Его глаза сузились, губы дрогнули. Он медленно протянул руку… и неожиданно щёлкнул меня по лбу. Опять! — Нет там никого, — с ухмылкой заявил он. — Шутка. Ты, правда, думал, что паук забрался на твою несчастную голову? Я растерянно уставился на него. — Ты чего вообще… — А ты повёлся, — показывая пальцем. Два звонких смеха раздались эхом по зданию. Державшись за животы, два брата чуть ли не валялись на полу, умирая от гогота. Не видел, но чувствовал, как мои щёки стали красные от стыда. Прикрыв на секунду лицо, я опустил взгляд на пол: — Придурки! — крикнул я на этих балбесов, но, конечно, меня они не слушали. — Кто из нас ещё придурок? В другой раз он тебе скажет, что у тебя за спиной стоит голая ведьма, танцующая стриптиз, и ты снова поверишь. Я молчал и тихо хавал их смех. Выдохнув, снова ощупал волосы — теперь больше с неловкостью, чем с тревогой. Всё было пусто. — Не сы. Если он и был — теперь уже убежал. Мы его испугали. Почти так же сильно, как и тебя. Завязав и развязав все узлы языком, решился спросить: — Что насчёт моей, типа, не-смерти? Братья потихоньку стали приходить в себя, обращая, наконец, на меня своё драгоценное внимание. — Ты хоть понимаешь, куда ты попал? — вздохнул Риндо, посмотрел на меня с улыбкой. — В какой-то гадюшник, — буркнул я. — Гадюшник — мягко сказано, — усмехнулся он криво. — Ты застряли между слоями. Это место зовётся Фестерхолл самая гнилая часть Ауремнокса. Это тень, в искажённом отражении. Ноги у тебя стоят на земле, но сама земля давно прогнила, и под ней — пустота. Фестерхолл — место, где гниёт сама память. Раньше здесь было торговое поселение, мы сами тут бывали. Шумный перекрёсток караванов, где кланялись гостям и встречали их пиршественными залами. Но во время одной из войн город предали огню и чуме. Он живёт только потому, что питается чужими шагами и чужой памятью. Каждый, кто приходит сюда, оставляет часть себя. Я хмуро оглядел за окном туман, что стелился по мостовой. Ран, нервно дернув плечом. — Это приёмник. Сюда отправляют всех, кто ослушался, обманул или предал. Непослушные подданные, изгнанные жрецы, маги-бунтари, солдаты, сбежавшие с поля боя… Все они так или иначе оказываются здесь, их судьба не известна, они выжевают как могут. — Значит, мы в ссылке? — я был в смятении. Риндо ухмыльнулся: — Если хочешь — называй это так. Только учти, выбраться отсюда почти невозможно. Фетерхолл цепляет душу, как паутина муху. Даже те, кто выжил и сохранил рассудок, всё равно остаются пленниками города. — Замечательно… — пробормотав, в который раз ощущая холод, словно стены давили на грудь. — И как мне теперь выбраться?.. — Ох, ну вот опять: «скажите мне путь…», — протянул Риндо. — Бе-бе-бе. Ни привета, ни ми… — Хах. За языком следи. Рин чутка смутился, что его тут затыкают. С презрением посмотрел на брата. — А то тут неженки-одуванчики таких слов не знают, — косичка быстрым взмахом зацепил мою недовольную рожу и продолжал говорить: — Тем не менее, — вздохнул Ран, уже сбавив насмешки, — у нас к тебе предложение. Мы поможем тебе… временно. — Но не бесплатно, — перебил второй. — Одно желание. Не сейчас — потом. Мы скажем, когда наступит время. А его тут предостаточно. Предложение было сомнительно до изнеможения. Таким личностям и быть должным — это себя не уважать. Но выбора у меня нету: как-никак, об этом месте они знают больше, чем я. Взглянув на обоих, решил спросить: — Чего вы хотите?.. Два мелких Цербера переглянулись. — Ты не готов его слышать, — тихо сказал Риндо. — Пока нет. Ран подмигнул. — Но зато мы готовы устроить тебе экскурсию по твоему личному аду. Вставай, герой, — Ран немного подумал и ухмыльнулся. — Мы ведём тебя… в деревню. Этого я не ожидал. Туда идти хотелось меньше всего: если умирать — то только своей смертью, в старости, а не в левой дыре с сумасбродами. -Ты наверняка уже её видел. Только учти: те, к кому мы идём, — не сказочные спасители. Им твои слёзы и сопли до лампочки. За «спасибо» там даже нос не сотрут. Они посчитают всё — даже воздух, которым ты рядом с ними дышишь. Риндо коротко фыркнул, метнул на меня ленивый взгляд снизу вверх: — За каждую фигню с тебя что-то вырвут. Денег у тебя нет, памяти тоже, связей ноль. Значит, платить будешь другим. И поверь, либо мы, либо они придумают чем. Холодок пробежал по позвоночнику. Я почувствовал, как пальцы сжимаются сами по себе, ногти больно врезаются в ладонь. Мысль, что придётся «заплатить», прозвучала слишком двусмысленно. Уже хотел отказаться от их помощи — слишком рискованно, слишком страшно. Ран наклонился ближе, ухмылка стала шире, а глаза остались холодными, как лёд: — И вот тут в игру вступаем мы. Да, мы можем тебя прикрыть. Но не вздумай надеяться, что мы сделаем всю грязную работу вместо тебя. Запомни: любая помощь имеет цену. Риндо не оставил ни шанса даже подумать как добавил: — Когда придёт время, ты сделаешь то, что мы скажем. Без вопросов. Захочешь сбежать? Забей себе в башку: мы тебя достанем хоть из-под земли. И поверь, эта встреча будет такой, что ты пожалеешь, что вообще родился. Так что сиди ровно и жди, пока мы скажем, что ты нам нужен. Их слова били, как молотки по вискам. Каждое — приговор. Они были правы: у меня ничего нет. Я никто. Мне либо пресмыкаться, либо сдохнуть. Никаких карт в руках, никаких гарантий. Только я сам… и долг, который уже висит камнем на шее, делая меня жалким и беспомощным. Но придётся терпеть. Хоть сквозь зубы. Чёртовы малявки… С кем я вообще связался? Я что, реально опустился до уровня тряпки?.. Ран откинулся назад, прищурился, выпустил облачко пара. Улыбка не сошла с его лица, и он протянул руку: — Ну вот и отлично. Добро пожаловать в сделку. Меня снова окутал рой мурашек. Вцепившись за мантию, я нехотя поднялся, опираясь на стенку. Как они в таких тряпках не окоченели? Пока я рассекал в своих мыслях о халате, две белобрысые головы уже маячили около входа. После них остался странный запах, вперемешку с цветами. Не ладаном. Скорее… дождём, железом. Когда тяжёлая дверь церкви закрылась за моей спиной, я услышал, как скрип металла растворился в пустоте. Воздух сразу стал другим. Влажная древесина, полынь, старая сажа — не так чувствовались в церкви, как тут. Я стал разглядывать, как в первый раз, — тот не считается: я быстро, поджав хвост, пошёл внутрь, толком не рассмотрев окружность. Небо — всё то же: серовато-синее, с рваными облаками. Перед нами раскинулся двор — старый, заросший травой и крохотными белыми цветами с запахом чего-то приторного. Они пахли не радостью, а прощанием, тоской и скорбью. Между кустами стояли статуи. Их было много. Каменные фигуры, покрытые мхом и трещинами. Некоторые — с выбитыми глазами. Некоторые — без лиц вовсе. Одна сидела на коленях, вытянув руки вперёд, словно молила о пощаде. Другая прятала лицо в ладонях. А третья — ухмылялась, как будто знала, что будет дальше. — Не смотри им в глаза, — тихо сказал Ран, проходя мимо. — А если у них нет глаз? — спросил я, невольно задержав взгляд на безликой фигуре. — Тогда не позволяй им смотреть в тебя, — отозвался Риндо. У него в голосе снова зазвенела насмешка, но уже с приглушённым эхом. Ветер пробежался, собирая воронку из лепестков, мха и сухой земли. Камни под ногами были белые, создавая иллюзию дороги. Из трещин росла трава — выжженная, как будто её кто-то поджигал, и она всё равно проросла обратно. Кованые ворота, ведущие из двора, скрипели от малейшего дуновения. Петли были ржавые, но каждая линия завитка — выверенная, словно создана с любовью, которую давно забыли. — Это место меня пугает, — сказал я, оглядываясь. — И правильно делает, — обернулся Риндо. — Если бы ты чувствовал себя здесь уютно, мы бы тебя сразу обратно в церковь затолкали. — Теперь аккуратно: не зацепи корнями, не споткнись о чьё-нибудь прошлое и не дай лесу влезть в разум. Тебе крайне повезло, что ты тут не откинулся сразу, когда бежал. Обитающие твари за такого, как ты, жопу будут рвать, чтобы сожрать. Я немного съёжился: «Что ж, мне крайне повезло, что эти двое ещё не проголодались. Черт его знает, чем они питаются». Риндо насвистывал себе под нос — тихо, спокойно, почти рассеянно. Их нимбы светились лучше всех фонарей, давая нам путь среди закрученных деревьев. Лес расступился неожиданно. Перед нами раскинулась деревня. Дома стояли кривые, потемневшие, словно лепил трёхлетний ребёнок. Их крыши были покрыты гнилой дранкой, стены — чёрным от времени брусом, местами перетянутым ржавыми железными полосами. В редких окнах горел свет — тусклый, мутно-жёлтый, как от свечи, давно обросшей потёками. Под ногами мостовая была неровной, из скользких мокрых булыжников. Нет, не от дождя, а от помоев и грязи. В узких переулках стояли бочки, вилы, стопки сена, смешанные с пищевыми отходами и остатками остальной жизнедеятельности. Перевёрнутые телеги и старые корзины, в которых гнили остатки прошлогоднего урожая. — Фу, ну и мерзость, — скривившись, перепрыгивая через лужу с плавающими ошмётками. — Тут крысы, наверное, сами от себя дохнут. — Да ладно тебе, — усмехнулся Риндо, подталкивая его плечом. — Вон, видишь? — показывая пальцем на очередной объедок. — Бесплатный обед прямо под ногами. — Ага. Щас. Только ложку найду. Это чума в чистом виде. От неё прям плещет радиацией: только постой рядом — и ты уже весь светишься. Самое интересное, на чём вообще дома держатся? — Сто лет, а держатся. Может, у них секрет какой — дерьмом стены укрепляют? — Ну, судя по запаху, ты близок к истине, — хмыкнул я. — Только, похоже, укрепляют этим всё подряд. — Ага, и из гостей. Смотри, как окна горят, — кивнул Рин на мутный свет. — Такое чувство, будто они ждут нас. — Может, ждут, — Ран склонил голову. — «Чего вы желаете — на чай или в казан?» — В таком случае я бы предпочитал свалить нахрен. — Через казан было бы быстрее. Мы шли совсем не торопясь. Я пытался держаться смирно и не оборачиваться при каждом шуме и всё думал, почему я так быстро согласился принять их помощь. Я знаю их от силы несколько минут. И то — эти несколько минут знакомства всё больше давались большими сомнениями. Если эти два полупокера реально собираются мне помочь — тогда я нереальный везунчик. Не знаю, насколько я был доверчивым в той жизни и доверял свою драгоценную жизнь первому бродяге. Вдали виднелся силуэт. Из-за одного забора на нас смотрели чьи-то глаза — два тусклых, янтарных огонька. Когда мы сделали шаг ближе, они трусливо пропали. Это повторялось не раз. На нас смотрели словно на европейскую диковинку, на иностранный фрукт, который не решаешься попробовать. Чем глубже мы заходили в деревню, тем сильнее было ощущение, что она живая. Не в том смысле, что здесь кто-то ходит, смеётся или разговаривает. Нет. Сами дома, молчаливые строения, казались живыми. Что они в любой момент рассыплются прямо на глазах. На перекрёстке мы заметили фонарь — высокий, кованый, с мутным стеклом, внутри которого мерцал свет. На нём была забита доска со стрелкой, направляющая прямо. И текст гласил: «Приходи ко мне в бар, только сильно не бухай». — Мда… Сколько не прихожу сюда — это самое тупое, что я читал в своей жизни. И самое гениальное из всего, что он мог придумать. Над ним уже бродячие собаки ржут, а он всё не убирает. Меня одолел смешок. Мне стало интересно, что за гений такой. — Ему что, за тридцать? — в голове представился мужчину с усами и вывалившимся пузом из-под костюма. — Пфф, ты не поверишь — ему двадцать лет. Кажется, сам Риндо не мог поверить, произнося эти цифры вслух. Это звучало как очередная шутка, но их обоих снова понесло на смех. Что ж, я им верю. Дальше начиналась улочка, в конце которой виднелось здание, выделяющееся на фоне остальных. А вот и он — бар. Он стоял чуть на отшибе, у самой более-менее оживлённой части. Стены — из чёрного камня, местами покрытого мхом и цепкими, вьющимися растениями. Местами камень был потрескавшимся, и в трещинах копошились крошечные жуки с панцирями, переливающимися, словно капли ртути. Пропитанный веками пьянства и бредов под белочкой дом. Над дверью скрипела ржавыми петлями покосившаяся вывеска: щит с полустёртым изображением кубка, из которого струилась алая капля. Дверь была массивная, обитая железом, с ручкой в форме волчьей пасти. Окна были узкими и высокими, как бойницы, с витражами различных оттенков — бордовых, фиолетовых, густо-синих. Изнутри они светились тусклым золотом. Когда мы подошли ближе, я почувствовал, что воздух стал теплее. Пахло пряностями, дымом и вином — густым, терпким. Перед крыльцом, вцепившись в почерневший от времени столб, стояли два коня. Первый — белоснежный, с длинной ухоженной гривой, блестящей даже в сером свете вечерних туч. На спине висели две кожаные сумки. Он дышал медленно, ровно, с едва заметным паром, источая спокойную, почти величественную силу. Второй — вороной, с шерстью, словно впитал всю злость этого места. Его глаза горели тусклым, болезненно-жёлтым светом, и, когда он тихо фыркал, из ноздрей вырывался пар, больше похожий на дым. Ран остановился, вдохнул воздух и негромко сказал: — Вот она. Сердце местного мрака. Или желудок. — Смотря как посмотреть, — добавил младший. Я нахмурился. Если сердце — то явно с аритмией. — Они как раз уже на месте, — продолжил Риндо, кивнув на двух животных. Я сглотнул. В груди стучало напряжение. Страх всё ещё был, но внутри появилась тонкая, упрямая решимость. Косичка, не секунды колеблясь, толкнул дверь, которая отворилась со скрипом, впуская нас в заведение. Над головой прозвенел колокольчик. Интерьер был неплохой. По крайней мере, он сильно отличался от того безумия на улице. Пару ярко-красных диванов, деревянные столы. Где-то в углу граммофон играл старую английскую мелодию. Бодрая музыка рассеивала всю мою напряжённость. Рядом была лестница наверх, на второй этаж, похожий на балкон. На левой стороне были туалеты. Барная стойка тянулась, как длинная, шрамированная спина дракона: тёмное дерево, инкрустированное медными вставками, потемневшими от времени. На полках за стойкой стояли бутылки с жидкостями всех оттенков — от густо-чёрного, как нефть, до серебристого, как утренний туман. Некоторые из них слегка светились изнутри. Совсем неподалёку были большие бочки с пивом. В дальнем углу стоял огромный камин. Часть комнаты обжигал не обычный огонь, а холодное синее пламя. Оно отбрасывало странные тени, удлиняя их и заставляя изгибаться в формах, которых в природе быть не должно. Всё это было в совокупности разноцветных фонарей: где-то горел синий, где-то зелёный, жёлтый. Наверху висела картина с полуобнажённой женщиной, окутанной полупрозрачными лоскутами, на ковре из медвежьей шкуры. «А вот и сама голова», — пройдя дальше, я заметил голову Грызли с широко открытой пастью. Цепи, топоры, клетки, из которых виднелись маленькие тела скелетов. «Либо раньше здесь была комната пыток, либо БДСМ-комната».