The truth is near

За столом у окна двое мужчин в доспехах орали так, что их голоса сотрясали стены и пол, по которому чувствовались вибрации и скрипы. Каждый удар кулаком по столу заставлял кружки подпрыгивать, расплёскивая пиво. Ещё немного — и звон металла перекроет всё вокруг. Я невольно подумал, сколько таких уже полегло в подобных стычках. В дальнем углу, где чад от факела клубился сизым облаком, сидела ведьма. Тёмно-зелёный плащ скрывал её фигуру, и только пальцы — длинные, костлявые, с пожелтевшими когтями — постукивали по столу. Она помешивала густое варево в казане, из которой тянулся едкий пар, отдающий травами и горечью. Ведьма то и дело всматривалась в этот пар, словно пыталась что-то разглядеть, а потом бросала быстрый, цепкий взгляд на зал. Когда её глаза скользнули по мне, холодный пот прошиб спину. У дальней стены сидели гномы — коренастые, бородатые, с кожей цвета старой меди с морщинами. Их бороды были заплетены в кольца, украшенные рунами. Один из них поднялся со своего места и, тяжело ступая, подошёл к стойке. Его кулак с глухим стуком лег на потемневшее дерево. — Эй, старичок, — гном привстал на носки, вцепившись в край стойки короткими пальцами, глядя снизу вверх. — По красоте организуй мне стаканчик крепкого настоя из ромашек. Бармен — был высоким, с прямой осанкой. Светлые волосы лежали неровно, пряди спадали на лицо и шею. По левой стороне тянулись чёрные узоры — сразу бросающиеся в глаза фигура змеи с открытой пастью. Уверенно ставил стаканы, вытирал стойку. Он смерил гнома брезгливым взглядом — как будто от того несло. — Сначала удостоверение покажи, — наклонив голову, прищурившись. Коротышка замер, потом медленно нахмурился. Борода едва дрогнула. — Ты издеваешься? Тут всем наливают. Татуированный криво усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. — Всем, — повторил тот же ровный голос, — кроме вас. И добавил тише, с плохо скрытой неприязнью: — Я не собираюсь потом оттирать стойку от ещё одного гномьего трупа после ваших пьянок. Ромашка— явно не твой уровень, лучше возьми яблочный сок. И проваливай на свою лужайку — среди травы и прочего барахла будешь выглядеть куда уместнее. Гном что-то злобно буркнул себе под нос, но отступил на полшага. В зале снова поднялся гул, будто ничего особенного не произошло. Двое викингов гремели смехом, похожим на рычание тигра. Один, обрызгав лицо жирным соусом, жадно рвал мясо с кости и кидал обглоданные ошмётки на пол. Второй, держа в лапище пятую по счёту кружку хмельного, бил себя кулаком в грудь — то ли выкрикивая тост, то ли проклиная невидимого врага. Пена стекала по его руке, оставляя липкие разводы, а громогласный хохот перекрывал даже рыцарскую перебранку. «Ну и зоопарк». Я стоял как вкопанный, таращась то на посетителей, и не мог до сих пор поверить, куда меня занесло. Казалось, вся округа сбежалась сюда: за каждым столом кипела своя свадьба, и ни одного свободного места. Гул голосов не умолкал; протискиваясь через большую толпу, голоса становились всё веселее. Как вдруг среди этой пляски, крутя головой, я увидел недовольное лицо, прожигавшее во мне дыру уже, наверное, как пять минут: — Ты чё, идиот? — зашипел Риндо, резко замахнувшись и ударил по спине с хлопком. По щелчку спина в форме ракушки улитки, как жгут, выпрямилась. У меня чуть глаза на лоб не полезли. Это что такое? В это время очкарик молча подозвал к себе рукой, со скрипом зубов всё-таки наклонился. — Не пялься на них! Проблем не оберёмся. Ты как-то косо посмотришь — ну, неосознанно, — и всё: тебя вынесут вперёд ногами. Сглотнув ошмёток последней храбрости, я опустил глаза. Сердце всё грохотало, будто меня застали на месте преступления. — Просто… — я хотел оправдаться, но язык заплетался. И правда, что-то засмотрелся. Это ведь не просто люди, которые живут, работают, заводят семьи, а обладающие неземной силой, будто сбежавшие со старых баллад и сказок. Как дикие животные на цепи. — Просто?! — уже толкнув плечом. Что за дурная привычка — бить? — Тебе за это «просто» морду набьют. Упусти глаза, не знаю… Притворись слепым. — Он быстро натянул мне капюшон на голову, как раз в тот момент, когда кто-то из зала в очередной раз повернул голову в нашу сторону. Но было поздно. Ведьма снова смотрела прямо на меня. Её улыбка расползалась, кривилась, будто в ней было больше зубов, чем должно. Она помахала мне морщинистой рукой, слизнув пальцем остатки похлёбки. Фу… — Кажется, ты ей понравился, — прошептал Ран, сдерживая смешок, тоже замечая старуху. Ха-ха-ха, обхохочешься. Я ещё глубже вжался в капюшон, будто бы это могло мне помочь. Он оглядевшись, смотрел вдаль всматриваясь и усмехнулся. — По крайней мере, здесь стало намного лучше чем раньше. Вспомни, когда тут был старый хозяин Тот сразу скривился: — Не напоминай. До сих пор, как унюхаю запах варёной моркови, внутри всё выворачивает. Я заинтересовано завыл намекая на подробности. Он посмотрел на меня, как на ребёнка, который лезет не в своё дело. Хотя, кто бы говорил. — Когда мы только начал здесь работать, после войны, в округе вообще пусто было. Представь: домов нет, дорога разбита, и вдруг посреди всей этой пустоши — забегаловка. Стоит себе криво, крыша протекает. Он сделал паузу, поджав губы, продолжил уже с откровенной насмешкой: — Ну и мы, молодые, дурные, ввалились туда. Старый хозяин встречает так, будто королей за стол сажает. «Прошу, господа, лучшая похлёбка в этих краях!» — и тащит миски. И нам тогда уже стоило усомниться, ведь какой идиот будет ставить столовую когда, вокруг одно говно? Мы, значит, раззявы, обрадовались. А там… — он изобразил ладонями круг, потом ткнул пальцем, — кипяток. И один кусок морковки. Риндо хохотнул: — Там ещё лист капусты плавал, вроде как. — Лист?! — Ран вскинул брови. — То, что ты назвал «капустой», наверное, спутал с соплями повара, что готовил нам это орудие массового уничтожения. Я прыснул в ладонь, а он, довольный эффектом, продолжил:— Сидим, смотрим на этот суп, а он смотрит нам в ответ. Ну, совсем дебилизм — как такое есть? А потом… после этого пришел другой. Не тому он дорогу перешёл. Сказано это уже без улыбки. — Хозяина нашли за дверью. Лицо у него было такое, будто свою папашу доел сам. — Ран пожал плечами. — Вот так и появилась нынешняя таверна. С тех пор тут всегда шумно. Я сглотнул, не зная, смеяться ли или молчать. Тогда уже подошли к чуть дальше от столиков. — Вот наверх, — рявкнул Риндо и ткнул пальцем в широкую лестницу. Его голос уже был жёстким, без тени шутки. — Бегом. — Это «бегом» точно было адресовано мне. Не долго песня играла. Я без колебаний направился за ними хвостиком. Мы начали, наконец, подниматься. Гнилые ступени стонали под ногами, ковёр едва смягчал шаги. Я старался идти быстрее — лишь бы поскорее оказаться подальше. Факелы, вбитые в стены, полыхали слишком ярко. Пламя било горячими языками, то и делал инстинктивно отшатывался, когда проходил мимо. Тени, вытянутые пламенем, прыгали по стенам. Ран шёл чуть впереди, даже не моргнув, будто жара не замечал. А я всё сильнее вжимался в стену, стараясь пройти между огнём. Снизу всё ещё доносился пьяный гомон — смех и звон, но с каждым отдалением звучали глуше. С потолка свисали засаленные тряпки вместо люстр, и отовсюду тянуло плесенью. Тут было холоднее, чем на первом. Много свободных столиков, пару окон и прямой вид на весь первый этаж. — Сюда, — Ран кивнул на дальний угол. Там, за шторками, притаилась тесная «комнатка», освещённая лишь тёплым светом свечи. Задрав занавес повыше, нас окутал запах сигаретного дыма. Покашляв и закрыв нос, я прищурился. Сидели двое. Стол был накрыт скромно, но сурово: одна бутылка полупустого вина, бокалы и пара канапешек с сыром, ветчиной и оливками. Выглядело словно романтичный ужин на двоих. Но это вроде два мужчины — как мне казалось в этой бесящей темноте. Первый — белобрысый, с длинным шрамом на пол-лица. Один глаз был закрыт чёрной повязкой. На плечи наброшен широкий серо-чёрный шарф. Поверх тёмной рубахи лежала накидка. Больше всего внимание привлекла блестящая подвеска в виде когтя или клыка на груди. Руки защищали беспалые кожаные перчатки с металлическими вставками и ремешками. Второй — с длинными чёрными волосами, переброшенными на левый бок; другой открывал бритый висок с парами полос. В коротком чёрном кожаном пальто. На груди и вдоль живота — металлические застёжки, похожие скорее на зажимы из оружейного магазина, чем на обычные пуговицы. Капюшон, отороченный серым мехом. Высокий ворот перекрывал половину лица; виднелись глаза, чем-то напоминавшие кошачьи, — они удивлённо смотрели на наше появление. — Инуи Сейшу. Коко Хаджэмэ, —присаживаясь на край дивана, облокотившись, и, если не растёкся на нём, положил две руки на спинку: — Рад вас видеть на том же месте, в то же время. Вы как раз вовремя. У нас к вам дело жизни и смерти. Они медленно подняли глаза. Холодные, хитрые. Я уже хотел спрятаться за ширмочку, но Риндо упёрся рукой в моё плечо , и резким движением дёрнул мой капюшон, растрепав волосы. «Так. Взгляд суровый, лицо — кирпичом, спина ровная. Я ничего не боюсь». — Давненько вас не было, — протянул белобрысый, прислонив полупустой бокал к губам и сделав один быстрый глоток. — Похмелились и за работу? — Ага, — Коко усмехнулся, схватил шпажку, и взгляд скользнул по мне. — Что за бедолага? Ещё один? Что-то он разбушевался в последнее время… Что же у него там творится в столице? Зачем вы его привели? — Поэтому мы и здесь, — вмешался Рин, сев на бархатное кресло почти рядом с Инуи, взял с тарелки закуску и закинул в пасть. — Считай, спасли пацана от гибели. Мы им заниматься не хотим уж точно, так что пусть валит, откуда свалился. Сейшу хмыкнул, снова посмотрев на меня, и остановился на Риндо. — Вы хоть понимаете, кого просите о помощи? — его тон стал насмешливым, уверенным. — Я понял, на кого ты намекаешь. После того, что было на южной границе. Это... было самое жалкое поражение в нашей истории. Ты его наверное, и не узнаешь. Стольно прошло. Не думаю, что он соизволит прийти сюда и помогать этому… Да что ты на меня полешься — я понять не могу! Своим косым взглядом у меня прям мурашки не перестают бегать, или это уже вши от такого места? Посмотрел бы, как он выглядел после того, что я прожил тут. Разве мы не к этим двоим пошли на переговоры? Есть ещё и третий, ептваюмать? Ну что такое! Что за шишки тут сидят, в жопу целованные?.. Стены давят, а воздуха становится меньше. Как же ноги устали стоять. Пузырёк терпения скоро лопнет такими темпами. Коко скривился в улыбке. Пахло жареным, а скорее палёным. Ну конечно, так накурить — и муха бы умерла. — За какие дела вам обязаны помогать? И по-вашему, мы должны сорваться, бросив всё, ринуться помогать этой шавке? Вам надо — вы и говорите. — Он медленно поднял бровь, поглядывал на реакцию, но они продолжали молчать. Сейшу тихо поддакивал словам своего «спутника». Конечно, все им надо усложнит. — Нам просто нужен Тайджу. Свяжитесь с ним, и мы от вас отстанем. Чем он сейчас занимается? Я думал, он с вами. — Рана это только смешило. Что за концерт… Выпендрежники. — Тот, что в прошлой битве сгорел дотла. А теперь? Проповедует где-то в Лондоне. В рясе священников. Трудно его уговорить будет. У тебя даже смелости не хватит, к нему подойти. Не то что двух слов связать. — Если кто и знает, как свалить из этого измерения, — так это он. Так что я постараюсь. Опа, это уже интересно! — Вопрос только один, — Сейшу прищурился. — Если мы и согласимся помогать, то что за это будет? А теперь — нет. Я пялился, уже убивая взглядом Рана, но он, как назло, даже не обращал на внимания. Что он скажет? Стоит вмешаться? И Риндо сидит, развесив ножки… Что же делать, что же?.. Помощники, блин. И как раз, словно роза среди навоза, голос Рана уверенно и смело огласил своё решение: — Пфф. Помнится, у вас там сарай загажен после вашего Барсика… или Мустафы, как его зовут? Вот пусть приберётся там, воду потаскает с колодца, приберётся на чердаке, где надо, за ингредиентами в раскопках поможет. Ну вы поняли, не глупые. Тишина. Я чуть не вывалился от его слов на ногах. Чего?! Прибраться? Воду носить? Какой ещё сарай? Он что, серьёзно? Сидит, гад! Да он тяжелее вилки и ложки ничего не держал, а меня хотят продать как крепостного?! Будто это самое обычное дело — отдавать неизвестно кому для непонятно чего! А вдруг меня в жертву отдадут или съедят?! Я даже не знал — смеяться или начать швыряться чем под руку попадётся, желательно потяжелее. Риндо всё-таки взглянул на меня с таким же удивлённым взглядом и заулыбался шире некуда, чуть ли не смеялся, закрывая рот рукой. Да ты хотя бы мне помог! Разве эти несколько минут вместе не сблизили? Мы не стали семьёй? Да пошёл ты! Моё недовольство скакало хуже бешеной блохи. Слова застряли где-то, как мне надоело молчать, потому что слишком явственно ощутил — если сейчас открою рот, то обратно уже не закрою. Коко вдруг расхохотался. Не громко, но заливисто, так что даже бокал в его руке качнулся. — Барсик, говоришь? — выдохнул он сквозь смех. — Ну ты и придурок, Ран… Его зовут Гальдр. Он мотнул головой, но смех постепенно сошёл на нет, и выражение лица сменилось на задумчивое. Пальцами он постукивал по краю стола, будто что-то прикидывал. Потом скосил взгляд на Инуи, что тоже немного рассмешило его слова. Что до самого Рана, он терпеливо ждал. — А вообще… почему бы и нет? — неожиданно спокойно сказал Коко. — Хотя это самая малая цена за наши услуги. Пусть попробует. Если сдуется на первом же поручении — сам виноват. Справится… значит, так тому и быть. Инуи медленно поднял взгляд от бокала, их глаза встретились. Несколько секунд он молчал, затем еле заметно кивнул. — На пробу, — подтвердил он хрипловато, — но что скажет наш подчинённый? А я… я стоял ошарашенный и чувствовал, как у меня внутри всё перевернулось. Молчал так долго, что самому стало не по себе. Все таращились на меня, предвкушая отклик. Внутри я кипел: да я даже не знаю, где у вас тут сортир, а вы уже с поручениями! Я уже хотел рявкнуть, но как-то не шло. Вышло только какое-то хрипение. И вот, наконец, выдохнул — тихо, как будто сам себе под нос: — …Ну, наверно, можно… — пауза затянулась. И язык сам предал меня. Сказал — и тут же пожалел. Голос дрогнул, щёки моментально загорелись. Я неловко поёрзал на месте, отвёл глаза, стены стали ужасно интересными. Хотелось провалиться под стол. — Что, если о ваших проделках узнают? Вы потом проблем не огребётесь. — А что нам теперь, за каждую шепотню в углу трястись? Скажем, что в первой попавшейся канаве умер, да и дело с концом, — лениво отозвался он. Коко фыркнул, глядя на него в упор: — Мёртв? И вы думаете, это прокатит? А если узнают, что он живее всех живых — что тогда? — А это уже не наши проблемы, — выдохнул Риндо. — Мы не видели и не слышали, это не наша работа — за каждым проходимцем следить. Одним балбесом меньше, другим больше. Инуи ухмыльнулся, покачав головой. Коко приподнял бровь. На секунду повисла гробовая тишина. Посмотрела на меня, потом снова на них. Инуи долго обдумывал, потом вдруг хрипло рассмеялся. — Ха! Ну ладно, Хайтани. Ваш выбор. Но не удивляйтесь, если однажды за ним придут… и вместе с ним потянут и вас. — Опустошив последние капли вина, он положил бокал около пустой бутылки. — Ой, тут что, людей нету? Чё мы-то сразу? Нашёлся тут старичок-башмачок сердобольный до мозга костей, помок молодому мальцу— ну и скрылся. — Стоп— коротко бросил Коко. Я замер. — Как тебя зовут? — спросил он спокойно, без нажима. Вопрос повис в воздухе. Я открыл рот… и понял, что внутри — пусто. Тишина затянулась. — Ну? — он нетерпеливо цокнул языком. — Имя у тебя есть или тебе в род доме имя не дали? Я сглотнул. — Я… не знаю. Коко медленно повернул голову. — В смысле — не знаешь? — Не помню, — честно ответил я. — Ничего не помню. — Так не знаешь или не помнишь? Инуи чуть прищурился. — Совсем? Я кивнул. Несколько секунд они молчали. — Прекрасно, — Подобрали безымянного. Значит, проблем с привязанностью не будет. Коко щёлкнул пальцами, откинулся на спинку и лениво протянул: — Изазель! — это было так громко сказано, что я аж вздрогнул и перекрестился. Ответом стало резкое движение воздуха у виска. Прозвучало будто звонкие колокольчики — и передо мной зависла… эээ, фея? Что? Маленькая, ладонь с полторы, но с таким видом, будто она сейчас может вмазать любому за столом. Крылья переливались прозрачным серебром, волосы — тёмные, пряди, спадающие волнами, немного торчали из пучка, заколотого иглой. Леопардовое платье, но больше к оттенку розового. — Кто тут жрать опять вздумал? — прожёг слух жёсткий женский голос, скрестив руки под пышной грудью. — Ну я, — Коко поднял руку смело и без капли страха. Конечно, что эта муха может ему сделать? Она резко швырнула книжку. — Напишите, когда определитесь. Мне ещё мужикам пиво наливать, пока они глотки друг другу не повырезали, — огрызнулась фея и ткнула в него миниатюрным кулачком. Взмахнула крыльями и умчалась к стойке, оставив за собой тонкую серебристую искру. «Да ну…» — я ошарашенно следил, как она исчезает. Толстый том, переплетённый с потёртыми краями, лежал рядом со мной. На мгновение мне показалось, что это просто старая книга, но потом я заметил: обложка едва заметно подрагивала, словно в ней билось сердце. Я машинально протянул руку — и тогда понял: обложка напоминала человеческое лицо, плотно стянутое кожей. Губ не было, но в центре «лица» сиял вырез, в котором грубо, словно ножом, было выцарапано слово «МЕНЮ». Книга издала тихий, влажный вздох, когда я коснулся её пальцами. Вдруг Ран без колебания её открыл — и лицевая сторона резко загорелась жёлтым светом. — Скажешь слово — и книга сама передаст сигнал поварам и официантам, — он перевёл взгляд на моё удивлённое лицо. Риндо прыснул в кулак, всматриваясь в текст. Сейшу только цокнул, закатил глаза. Видно, для них это было в порядке вещей. Я уже расселся, переваривая злость и обиду. Так они мне союзники или враги? Что за выступление двух актёров? Они вроде неплохие, хотя что мне пока о них говорить — мы знакомы только пару минут. Но Коко точно мне не будет другом. А вот Инуи… непонятно, молчаливый. Изазель гремела где-то на кухне. В зале загудели струны лютни, и над толпой разнёсся голос. Грубый, хрипловатый, но сильный, будто сам воздух зазвенел. — Přišla bída, mor a hlad… (Все равны перед чумой…) Я дёрнул ухом. Музыка будто разлилась по костям. И слова — резкие, как стрела, пронзили помещение. — To neustojí žádnej chlap… (Голодом и нищетой.) За соседними столами завыли, подхватывая припев. Кто-то стукнул руками по дереву, кто-то вскочил и заорал строки, словно молитву. Воздух сгустился от этого дикого хора — уже было не слышно даже себя. Я не выдержал. — Эй… а это что за язык такой? Риндо ухмыльнулся и кивнул в сторону музыкантов. — Местные. Коко скривился, но всё же пояснил, жуя кусок мяса: — Те, кто здесь живёт давно. Для них это родное. — А знакомые знакомых, как ты, — добавил Инуи низким голосом, — говорят на обычном. Я моргнул, ещё раз вслушиваясь в гул слов, которые разносились по залу. Музыканты тем временем били в такт ногами, стучали по столам, и зал гремел в ответ, будто сам готовился к Судному Дню, о котором они пели. Все побежали к перилам, моё любопытство скакнуло вверх — тоже очень хотелось посмотреть. A vožerem si huby jako v poslední den! (Жрём грибы, живём одним днём!) В этот момент дверь кухни распахнулась с таким треском, что даже хор на миг сбился. В зал влетела Изазель с подносом. Крылья её гудели, как у боевого барабана, а сама она, будто командир в походе, рявкнула на весь зал: — Расступись, черти! Жратва идёт! Толпа заржала и радостно закричала, принимая новые угощения. Она с размаху шлёпнула поднос на стол, от чего бокалы звякнули. Пар от блюд обдал нас жаром. Удивительно, как такое маленькое существо носит такие тяжёлые подносы. Толпа снова завыла припев, а я сидел с выпученными глазами. Изазель, довольно фыркнув, начала расставлять блюда. Жаркое источало туман, будто его варили прямо в облаке; шашлык из мамонта дымились густо и аппетитно; а вот драконий пирог выглядел особенно зловеще: золотая корочка, на которой словно пробегали едва заметные искры. Фея уперлась руками в бока, тяжело дыша, улетела, ничего не сказав. Ран подтолкнул ко мне пирог, от которого валило пекло, будто это кусок угля прямо из кузницы навалили мне в тарелку. — Ешь, это тебе. Я сомнительно отломил часть и поднёс ко рту. В ту же секунду, как только начинка коснулась языка, рот словно наполнился чистым пламенем. Я закашлялся, глаза полезли из орбит, дыхание перехватило. Казалось, что горло сейчас вспыхнет факелом. — Кх-кха-а-а!.. Я вскочил, сжимая горло, а изо рта вырвался настоящий язык огня — короткий, но яркий, будто я реально стал драконом на секунду. Весь зал взревел от восторга, хлопая и улюлюкая, музыканты тут же подстроили пару оглушительных аккордов в такт. Я выдохнул остаток пламени, тяжело опустился на место и залпом схватил первый попавшийся бокал. Холодное вино хлынуло внутрь, туша пожар, но ощущение жара ещё долго трепетало в груди. Кто-то возмущённо цокнул, но от закрытых глаз было не видать. Махая руками, словно веером, я снова сел на место. Аппетит сошёл на нет, а в желудке прошла Вторая мировая. Меня осветило недовольное лицо Коко, который с отвращением отодвинул от себя бокал и скрестил руки. Я сглотнул, пытаясь подавить отголоски жара внутри, и посмотрел на стол. — Да уж… — хрипло выдавил я, вытирая губы. — Такие себе у вас тут закуски… В этот момент в зале вдруг погасли свечи. Словно кто-то одним движением выдрал из воздуха весь свет. Остался только треск костра в очаге да красные отблески на лицах. Музыканты замерли. Струны зазвенели — длинный пустой звон, похожий на треснувшую кость. Затем — смертельная тишина. Я не слышал ничего, кроме как собственного сердца — оно стучало так громко, будто в ушах. Каждый удар отзывался тупым гулом, будто молот бил по наковальне внутри черепа. Бух… бух… бух… Каждый его шаг накладывался на мой пульс, и от этого было невыносимо жутко. — Эй! Что за чёрт?! — чей-то голос злостно заорал. Резко нечто взмыло вверх и с глухим стуком разбилось. Холодный осколок швырнулся в темноту. — Я за свет плачу, или как?! — подхватил другой, и раздался стук кулака по столу. — Музыка! Верните музыку! — взвизгнула женщина, но вместо ответной мелодии прозвенели только оборванные струны. Сначала — шёпот. Потом — ропот. Ропот стал клокочущим гулом, гул — криком. Крики цеплялись за стены, поднимались к потолку и падали назад, нетерпеливые и злые. Кто-то свистнул. Кто-то стукнул кружкой. Пара человек завизжала, затем хрупко захохотала — нервный смех. — Да заткнись ты, истеричка! — Сам заткнись, пьянь! — в ответ — удар локтем, посуда заскользила по дереву. Темнота сгущалась. Она не была пустой — в ней что-то дышало. В ней что-то слушало. Мне стало трудно дышать. Я инстинктивно закрыл рот ладонью; холод пробежал по спине, словно по позвоночнику выползла ледяная гусеница. Дверь на улицу заскрипела. Сначала медленно, потом распахнулась с отчётливым, ранящим звуком — и в зал ввалилась ночь. Сорвав со столов салфетки, все обернулись на дверной проём. В тот же миг над крышей раздался оглушительный треск. Молния! Яркая, слепящая вспышка рассекла небо, озарив зал так, что на миг были видны все лица — перекошенные от страха. А за вспышкой грянул гром — такой сильный, что стены затрещали, а бокалы подпрыгнули на полках. Толпа ахнула в один голос, и только треск костра ещё пытался удержать видимость уюта. Стулья заскрипели, в темноте кто-то толкнул соседа, и тут же посыпались возмущённые выкрики. — Где хозяин?! Свет зажгите, свет!! В тени стоял высокий силуэт в тёмном плаще. Капюшон скрывал лицо, с ткани стекали дождевые струйки, словно с него лился сам ливень. За плечом мерцал длинный, тяжёлый меч. Его сапоги сдавили половицы — жалобный скрип, как скрежет гроба. Никто не двинулся. Даже самые пьяные замерли, как статуи. Голоса смолкли на полуслове. Он шагнул внутрь. Коко и Инуи оба застыли, их глаза расширились. — Это он, — прошипел Сейшу, ладонью скользнув к кинжалу под плащом. Я напрягся, обернувшись. Между шторками виднелось движение на первом этаже. — Чёрт, — выругался Коко, резко поднявшись. — Я же говорил, что сюда хвосты тянутся! Риндо вскинулся: — Кто? Он, что ли?! Да не может быть. Инуи медленно прищурился, пытаясь разглядеть наши силуэты. — Судя по походке… да, это он. «Да кто это!?» — Что он тут делает? — Ага, я откуда знаю! Сейчас пойду и спрошу! Наверное, патрулирует. Но ему желательно не видеть нас всех вместе, особенно с ним. Хрен его знает, за что он тут. Внутри я хотел возразить, но страх переборол. Коко рявкнул: — Меньше болтовни! Если он догадается или хоть мельком нас заметит — вам хана. — Нам уже хана, — спокойно добавил Инуи, — если они донесут, что мы вообще разговариваем. — Тогда открываем окно и спускаемся. Тихо, никаких лишних движений. Ран, Риндо — идите обратно в свои хоромы. — Коко ткнул на меня пальцем. — Пойдёшь с нами. Мы вскочили почти одновременно. Тяжёлый диван жалобно скрипнул, когда мы срывались с мест. Хайтани младший сорвал задвижку, и в зал влетел ночной шквал. Дождь бил по стенам, как пули. Ветер вырвал из воздуха всё, что ещё держалось — покровы, иллюзии, остатки безопасности. Мне показалось абсурдным, что до этого в таверне не было слышно ни капли — будто стены держали бурю за щекой и выпустили её только сейчас. — Быстрее! — прошипел Коко. Инуи первым зацепился руками за мокрый карниз и, почти беззвучно, как мотылёк, спрыгнул вниз. Его сапоги глухо чавкнули о грязь. Коко следом выскользнул в проём. — Давай! — Ран подтолкнул меня. Я ухватился за краешек, воздух рвал меня вниз; удар о землю отрезал дыхание, грязь брызнула в лицо. Ноги дрожали, но я встал. Всё на том же месте стояли два коня — тёмные, нетерпеливые, фыркающие сквозь дождь, недовольные приливом бешеной погоды. Коко уже забирался на своего, ловко поправив седло. Инуи резко повернулся ко мне испуганным взглядом — даже через тьму было видно его обескураженное состояние. От этого и у меня сердечко немного скакнуло. — Живо сюда. — Ч-что? — я опешил, глядя на здорового, даже где-то накаченного коня с переливающейся гривой. Он был под стать своему хозяину. — Времени нет! — рявкнул он, перехватывая поводья и подавая руку. Я не успел спорить: он буквально втянул меня в седло перед собой. Я сжал зубы, ощущая, как его рука жёстко удерживает меня за плечо, чтобы я не вывалился. Второй уже рванул с места, лошадь под ним с грохотом копыт сорвалась в темноту улицы. — Держись крепче, — бросил Инуи и пришпорил скакуна, чуть не опрокидываясь назад. Животное заржало, взбрыкнуло и понесло нас в бурю. Ветер хлестал по лицу, дождь сбивал дыхание, я вцепился мёртвой хваткой во всё, что можно было. Казалось мелочью, что я «зависим» от незнакомых мне людей. Всё вокруг смешалось в один поток воды и звука. А позади, там, в тьме, будто оставался чей-то взгляд. *** Дверь с гулом захлопнулась. Нечто вышло на пустую улицу, пересекая порог. Из тумана два силуэта беглецов исчезали, растворяясь, но он продолжал стоять и смотреть им вслед. Сбоку на втором этаже хлопало окно. Старые петли визжали от ветра, и створки то били друг о друга, то разлетались в стороны. Он остановился под тусклым фонарём, чьи огни едва пробивались сквозь водяную пелену. Тьма вокруг будто зашевелилась, стянулась к его фигуре, жадно пожирая свет. Он поднял руку, и в ладони вспыхнуло чёрное зеркало. — Повелитель… — голос прозвучал хрипло, с надломом, в нём сквозила усталость. — Я видел его. Снова. Он убегал… с двумя неизвестными. В зеркале заплясали тени, и холодный голос рассёк шум дождя, как нож горло: — А Ран и Риндо? Он сжал зубы до боли от злости, будто хотел перекусить собственный язык. — Их не было на посту. В церкви — пустота. Тишина в зеркале стала невыносимой. Казалось, сам воздух сжался, не смея колыхнуться. Наконец, голос заговорил вновь — спокойный, но обжигающий, как ледяное пламя: — Прекрати поиски. Возвращайся на базу. Он сам вернётся. Зеркало погасло, но мрак вокруг остался. Он медленно поднял взгляд на лес вдалеке, туда, где скрылся беглец. И шёпотом, низким, словно чужим голосом, сказал: — Сам вернётся… или мы заберём его по-другому. Гром расколол небеса. Фонарь над ним дёрнулся и погас. В тот же миг его силуэт начал меняться. Сначала с плеч сорвались клочья мокрой ткани, обернувшиеся перьями цвета ночи. Пальцы выгнулись назад, треща костями, кожа лопалась, и под ней проступали крылья. Шум дождя заглушал хруст, но из темноты слышалось сиплое дыхание, переходящее в утробное карканье. Его лицо вытянулось, изо рта с треском пророс клюв, а глаза вспыхнули жёлтым пламенем, как угли в печи. Через миг на мокрой мостовой уже не было человека. Там стоял ворон, но слишком огромный, чтобы быть птицей. Он каркнул низко и протяжно. Этот звук не был похож на птицу — скорее на предсмертный крик, что рвал душу изнутри. Эхо пронеслось по пустым улицам, и даже гроза на миг смолкла, будто сама буря боялась этого голоса. Взмахнув крыльями, он взмыл в небо. Туман дрогнул и расступился, а затем сомкнулся вновь, поглотив след.