The truth is near

Как это дылда ушла и хлопнула дверью, будто закрывая сарай; груди камнем слегло — аж дышать стало легче. Ну, обосраться — не встать, и что теперь будет? Неужели моей спокойной жизни пришёл конец? Хотя она ещё не началась, но лучше поздно, чем некогда. Я сам своей судьбы хозяин, ну как… Жить за чужой счёт тоже надо уметь и сохранять достоинство. А я в этом деле мастер. Никто не тыкал носом и не гнал из них двоих. Мне в этом даже учиться не пришлось. Я всё ещё смотрел в пустой дверной проём, не слыша, о чём бубнят эти двое — всё равно половину не понимаю, а вторую понимать и не хочется. Слов нет. И что, нам теперь придётся пердолить в какую-нибудь жопу мира за этими ингредиентами? А не легче где-нибудь купить или получше поискать? Нет? Ну и ладно. Сами себе усложняют жизнь. Хотя можно им и идейку подкинуть. Хотя вся эта затея легко может хлопнуться, если здесь такое днём с огнём не сыщешь или стоит как крыло от самолёта. А когда уж и обломается — то без меня. В конце концов, кому-то же надо остаться живым и целым, чтобы потом выслушивать, как всё было почти идеально, если бы не одно «но». За домом приглядывать, оплакивать их, говорить, что они были ещё молодые, и почему такие хорошие люди умирают первыми. Я в этих походах за редкими штуками всё равно лишний элемент: карту держу вверх ногами, следы путаю с грязными ботинками и вообще ориентируюсь исключительно по принципу: туда, где мох растёт. Это всё, что я знаю. Им сейчас важнее идея, азарт и уверенность, что мир обязан под них подстроиться. А мне — чтобы этот мир хотя бы не решил прикопать по дороге. Так что логика простая и, надо признать, очень даже гуманная. Они опытные и умные, судя по их даже дому. Им хорошо, и я целее буду. И мы счастливы! Я как бы не рождён превосходным географом и следопытом. С этими гениальными идеями, которым можно поделиться, подтолкнуть чуть ближе к истине. Я глазом не успел моргнуть, как комната, которая была чиста до блеска, не одной лишней бумажки превратилась в исследовательный пункт. Внутри воняло пылью и старым барахлом. Коко, с видом великого стратега, сидел, закинув ногу на ногу. Он чертил что-то на такой большой и пожелтевшей карте, что половины скатерти не видно. Даже не успел заметить или услышать, как эту волыну они достали. И ну и Инуи что-то ему поддакивал, смотрел с умным видом, покачивая головой и время от времени очерчивая на ней же пунктир — выглядит, будто мы собираемся на засаду на противника, завоёвывать земли. — Значит так, — сказал он, отвлекаясь от письма, показывая на меня пальцем, а затем на точку, — вечером ты, я и Инуи отправляемся в сторону Ауреллис. По словам Тайджу, там может быть первое зарождение кристаллов. Вообще их три, но оно ближе всех и самое козырное. — Он вмиг замолчал и стал всматриваться в место, где обозначил красным карандашом, покусывая кончик. — Ещё преграждает путь река — придётся кому-то переплывать. — Он резко взглянул с усмешкой, что хотелось уже стереть с лица земли. Так бы и плюнула ему в лицо. — Умею, — стараясь, чтобы это прозвучало не слишком устало, — просто не показываю это каждому встречному. — Ага… — сомневавшись в моём ответе, он продолжил: — мы там сто лет уже не были; в последний раз это было пять лет назад, и отчётливо помню, как едва не утонули в этих гребаных болотах Тиферидон. — Это была твоя идея идти через самый густой участок, помнишь? — усмехнулся Инуи. — Моя идея? — Коко фыркнул. — Я предупреждал: «не ходите через туманную низину, там нас зажуют как закуску, поданную к столу». Но кто слушал? И из-за тебя, гения, тогда шлёпались по мху, как утята, и чуть не потеряли карту. — И всё-таки нашли дорогу к пещере, — добавил он с усмешкой, — и эй, это по вине Тайджу: мы чуть не потеряли карту, видите ли, ему нужно было руки вытереть, и он перепутал её с тряпкой. — Ну, короче, для особо незнающих: лес Каллидора плотно сплетён деревьями похлеще, чем наши местные, а тропы частично скрыты валежником и густым туманом, а ядовитые растения на каждом шагу будут тебя щипать, и это в лучшем случае, если какой-нибудь неизлечимой хернёй не заразят. Сейшу тихо хмыкнул, не отрываясь от рисунков: — Главное — смотри, куда идёшь. Если повезёт, не упадёшь в яму. Так что пока не поздно, тренируйся, мальчик. Хотя бы, ммм… со своей внимательностью. А то опа — и нету нашего зайца. — Хм… — сглотнув, я уже увереннее посмотрел на него. — Переживай лучше о себе. Я остаюсь. — Руки сами сложились на груди. — И это не обговаривается. В этом лесу я заблужусь в трёх соснах, и потом вы уже меня искать будете. — Не то что пойдёшь, а побежишь ещё и нас на своём горбу потащишь. Или ты забыл, кто твою никому не нужную тушку спасает? Как раз таки из-за тебя все тут надрываются. Скажи братьям спасибо, что вообще соизволили говорить с тобой. Я даже не хочу думать, за какие заслуги, — переспросил Коко, приподняв бровь. Я хмыкнул, но не стал обращать внимание на то, что он сказал про меня и братьев. Слова Коко сейчас мало что меняли, как и моё сопротивление: идти всё равно придётся… — Отлично, — сказал я тихо, сдерживая раздражение, — только бы остаться при памяти. Коко фыркнул, но усмешка была больше предупреждением, чем насмешкой. — Но знай: они не те, за кого себя выдают. Эти два ангелочка — прихвостни одной главной персоны, которую я даже вспоминать не хочу; они волнуются только за свои жопы. Честно, мы даже ввязываться в это не хотели. Инуи с серьёзным выражением отвернулся, копался в чертежах и не стал ничего добавлять. Я лишь пожал плечами, но ничего же не случилось, а с этими чудами в перьях встретимся явно не скоро. — И вообще, иди уже спать: взрослые говорят, а ты сопляк мешаешь. Я, естественно, не послушался его упрёка и продолжал стоять. Наконец обсудив, кто будет тащить баулы, кто инструменты, и кто ответственный за путь с перекатами слов через зевки, разговор стал уходить в привычное ворчание о том, как «всё опять на нас» и «почему всегда таскаю тяжёлое». Я больше всех протестовал, но оказалось, без меня уже все решили. Тоже мне молодого нашли. Врут и не краснеют. Когда Коко, уже зевая, сказал «ладно, заколебали», я понял: разговор окончен. Но стоило лечь, как мысли полезли наружу — наглые, шумные и явно не собирающиеся отпускать. Вот ведь интересно: все нормальные люди вечером пьют чай, читают книгу… а я завтра иду, как какой-то Маугли, лазить по лианам. Звучит продуктивно. Снаружи уже чуть посветлело. Через открытое окно тянуло прохладой, где-то вдалеке мяукнула кошка, и в темноте, как свечи, замерцали огоньки светлячков. Лис, лежавший на подоконнике, лениво пошевелился, и я вздрогнул, когда его глаза блеснули в темноте, словно два крошечных фонаря. — Что смотришь? — пробормотал я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он моргнул. Один, два. — Понял, — заворачиваясь в тяжёлое одеяло, проваливаясь в дремоту. Я повернулся на бок и зарывался лицом в прохладную подушку. Хотелось кричать, но уже не было сил. Голова чугунная, тело ватное. — Спокойной ночи, мой пушистый психотерапевт. И, кстати… я ведь так и не узнал, как тебя зовут. Я перевернулся на живот, простыни слегка смялись подо мной, кровать тихо скрипнула, когда я устроился удобнее. Я уже почти закрыл глаза, когда почувствовал движение. Он, будто уловив момент, осторожно подошёл ближе. Маленькие лапки мягко коснулись пола — быстрые шаги, почти неслышные, но отчётливо ощутимые в тишине. Через секунду он был уже рядом, у самой кровати. Ран что-то упоминал про Барсика, Коко, но ведь это имя кошачье, а кошек я здесь не наблюдал; но имя, которое он назвал, было совсем другое. … Г.. Ка… А точно — Гальдр! Ещё бы замудреннее имя придумал. Так ведь? Я протянул руку и легко коснулся его уха, затем медленно провёл пальцами дальше, по голове. Под ладонью ощущалось тепло. — А я бы назвал тебя Зефир. Тебе бы подошло. Он фыркнул и, лёгкостью прыгнув на кровать, а затем и около моей головы, свесил хвост мне на лицо. Да. Определённо, попал в точку. Сон окончательно накрыл голову тёплой волной. Я только проснулся и первым делом заварил себе кружку чая. Пар поднимался ленивыми клубами, запах сухих трав смешивался с прохладой утра. Очарованно смотрел на тёплое лицо в горячем паре. Дом стоял тихий, сонный, как будто все ещё спали. На улицу идти не хотелось — слишком холодно, и, честно говоря, я не был морально готов к приключениям. Тишину вдруг прорезал глухой топот — где-то снаружи, сначала далёкий, и как по кругу: сначала прямо, потом со стороны левого плеча, и всё ближе. Пол под ногами чуть дрогнул, и у меня неприятно ёкнуло сердце. Что-то — или кто-то — несся прямо к дому, как стадо носорогов. Даже не успел поставить кружку и сделать первый глоток, как дверь с грохотом распахнулась, едва не сорвав петли. Ветер ворвался вместе со светом и Коко — в своём обычном балахоне, с разлохмаченными волосами, как буря в человеческом обличье. — Подъём! — рявкнул он, хлопнув ладонями так, что уши свернулись в трубочку. — Хватит изображать страдальца — работа ждёт! День обещает быть долгим, особенно для тех, кто ленится. Я подпрыгнул так, будто подо мной взорвалась граната. Я ещё пять секунд сидел как мёртвый. Сердце ухнуло вниз, а чай, бедняга, расплескался по столу, впитываясь пятнами по поверхности. Ну вот бл… — Ты с ума сошёл?! — выдохнул, хватаясь за грудь. Сон как рукой сняло. Коко хитро прищурился, сдерживая ухмылку, и, не говоря ни слова, шлёпнул меня по голове свёрнутым ковриком, держа его как указку. — Совесть решила твою разбудить. — Очень мило, — стряхивая с себя капли чая. — Хочешь добить — лучше бей кружкой. Он усмехнулся и подкинул мне ведро, стоявшее у двери. Металл глухо звякнул, будто насмехаясь. «Вот собака с вечера, что ли, готовился?» — Щётку в зубы — и марш делать генеральную уборку! — Подожди, кажется, нигде не подписывался на это, — сначала посмотрел на это тупое ведро и на такое же тупое и счастливое лицо Коко. — Подписывался, — отрезал Коко, даже не моргнув. — Я тебе что, сто раз напоминать буду? Я обречённо выдохнул, отставив кружку, не убрав её в раковину — пусть сами моют, раз такие не занятие. Хотелось швырнуть в него чем-нибудь тяжёлым. Но вместо этого, а жаль, просто взял молча бадью. Хаджиме подошёл ближе, положил руку мне на плечо, будто собирался сказать что-то серьёзное, и торжественно произнёс: — Не бойся, мы тебя не обманем. Мы — честные изверги. — Великолепно. Спасибо, лорд, король, повелитель, за испорченное утро. На это он только расхохотался, схватил меня за локоть и, не слушая возражений, бегом потянул к двери: — Пошли, философ. Пока ты тут киснешь, Инуи уже проверяет запасы. А если он доберётся до лошадей первым — тебе достанется двойная смена. Но где-то глубоко внутри было странное чувство — будто всё это стало привычным. И, чего уж скрывать, немного… уютным. Но черт, я думал, я тут чисто чтобы быть. Вот Ран, падлюга… --- На улице пахло мокрой землёй и сеном. Утренний ветер шевелил листья; где-то вдали кукарекал петух, и всё это — совокупность приятной компании, только сильнее бесило. Я ворчал, плёлся за ним, проклиная всё на свете — Коко, Инуи, уборку, жизнь и даже этот проклятый мир. Хаджиме распахнул двери. Лошади мирно жевали свежий овёс, негромко фыркая и постукивая копытами по деревянному полу. Воняло тёплым запахом сена. Где-то за окном скрипнула створка, и в щель пробился утренний луч, рассыпавшись по пылинкам в воздухе. Я стоял посреди конюшни, чувствуя, как вонь навоза и влажной земли въедается в одежду — стало противно от облегающей одежды. Одна из кобыл лениво повернула голову и посмотрела на меня, словно оценивая. Её челка свисала на глаза, переливаясь в солнечном свете — ухоженная, мягкая, будто из шёлка. Шерсть поблёскивала, и я поймал себя на том, что любуюсь. «Не знаю, чем их моют… но это требует отдельного уважения». — Всё просто, как швейцарские часы, — раздался голос Коко за спиной. Стоял, прислонившись к стойке. — Мой. Чисти, только не трогай их и не разговаривай с ними — они злопамятные. — Ага, — поднимая тяжёлое ведро, — особенно когда узнают, что их хозяин — полнейший осёл, — последние слова я сказал тише, но он всё равно, думаю, слышал. Я подошёл к первой. Она подняла голову, чуть повела ухом, и мы встретились взглядами. В её тёмных глазах отражался свет. Очень мило. — Привет, красавица… — слова вылетели почти шёпотом. Ответом стало громкое фырканье — и внезапный чих прямо мне в лицо. Тёплые капли попали на щёку, даже почувствовались какие-то камки. В шоке моргнул, отшатнулся. «Вот же зараза!» Коко согнулся от смеха, хватаясь за живот: — Белиссимо, грация! Думаю, они тебя уже обожают! Я вытер лицо рукавом, стараясь сохранить остатки достоинства. — Если это любовь, то я не готов к таким отношениям. — Нравится — не нравится, — терпи, моя красавица, — фыркнул Коко. — Рабочие дни закаляют дух. А тебе, судя по телу, это жизненно необходимо. Я хотел что-то ответить, но тут за спиной вдруг послышались мягкие шаги — настолько тихие, что подумал, мыши пробежали. — Я смотрю, у нас новый специалист, — произнёс ровный голос Инуи. Резко обернулся. Он стоял, как призрак в лучах солнца; его силуэт казался белым. Сложив руки на груди, наблюдал за мной. — Очень смешно, — процедил, не находя лучшего ответа. — Нет, серьёзно, — невозмутимо продолжил. — Если выдержишь сегодня, тебе можно будет поручить туалет. А потом — кладбище. Там, по крайней мере, тише, и работе будет полегче. А коллектиив… — Инуи завыл, как волк, растягивая букву; от этого Коко вообще полетел — прыснул, пытаясь не рассмеяться в голос, и отвёл взгляд. — Не зли его, Инуи — он и так на грани; превратится в чайник. Вот уже фляга свистит. — Чего? — я приподнял бровь, глядя на обоих по очереди. — Ну… что слышал, — уклончиво ответил Коко, явно наслаждаясь ситуацией. — Да чтоб вас обоих! — Поднял ведро и сделал вид, что собираюсь плеснуть, но оно было настолько тяжёлое, что мне хватило еле-еле сил поднять его и наклонить. Коко ловко увернулся, но несколько капель попали на Инуи. Бинго. Тот медленно моргнул, перевёл взгляд на меня — спокойный, ледяной, от которого будто по коже пробежал холодок. Ха-ха. — Ошибка номер один, — произнёс он тихо. — Неравный бой — это не честь, а позор. Но тебя, пожалуй, мне даже жалко будет бить. — Принято, — выдохнул, не моргая. — Ошибка будет исправлена, урок усвоен. Коко уже в открытую смеялся, хлопая меня по спине: — Всё, хорош! Бывай,борец. Пока солнце не село — работай, а то Инуи действительно вызовет кого-нибудь из преисподней. Взял метлу, вдохнул всю эту пылюгу, готовился к изнурительной работе. Щётка скрипела по полу; было прохладно — ну что пожелать, сам видимо накаркал. --- Да уж, они явно хотят меня доконать. Не в бровь — а в глаз. С этими поручениями они прекрасно понимают, что у меня и руки, и спина болят, и воняю на милю. Я стоял с двумя вёдрами и пытался убедить себя, что это не просто тупое таскание воды, а некий значимый ритуал — «дело жизни и смерти». Верёвка заскрипела, когда я стал опускать ведро. Внизу послышалось глухое плескание — звук, который отозвался внутри, будто кто-то дал по голове ложкой. Вокруг было слишком тихо — только ветер гонял сухие листья по двору; где-то пронеслось воробьиное «чик-чик», и скрипнул старый забор. Оно ударилось о воду и зацепилось за что-то, но я медленно и уверенно вытянул его. Капли обдали ладони — холодные, ледяные до костей. Ручки вёдер врезались в пальцы, плечи стянулись, и я почувствовал, как вся тяжесть корпуса ложится на спину. — Главное — не расплескать. Главное — не… — бормотал я, аккуратно набирая шаг. И, конечно же, камень под ногой, который видел тут сто раз, решил сыграть в прятки. Нога соскользнула. Вёдра мотнулись, и на долю секунды я думал, что полечу в какую-нибудь славную позу для йоги. Но случилось чудо: успел подпереться носком, выровнялся и удержал равновесие. Плеснуло — да, но не на меня. Победа — маленькая и гордая. — Молодец, ты победил гравитацию, — выдохнул в такт с ветром. — Осталось победить лестницу в баню — всё человечество. Путь обратно дался медленнее: ветер усилился, листья шуршали громче, и с крыши ледяные капли падали, оставляя холодные удары по лицу. На крыльце меня встретил Коко. Он появился так внезапно, что на секунду я подумал — не привиделся ли он. В теле что-то сжалось: неужели — ещё одно «маленькое» и «нехитрое» поручение? — Долго ты там? — ухмыльнулся он, глядя на мои промокшие штаны и пустые вёдра. — Что, русалок вылавливал? — Почти, — ответил я и поставил вёдра на землю с тяжёлым вздохом. Спина хрустнула как печенье — одна согласилась, но запросила жильё и питание. Коко расхохотался, и его смех ехал по двору, отскакивая от стен. — Прекрасно. Совет да любовь, но жить вы будите не у нас, — отозвался он, подмигнув. Я вытер пот со лба рукавом, чувствуя, как влага стекла по шее. — Ага. Тогда займусь чем-то посерьёзнее. Как бы тебя ночью не прибить, — сказано это было больше себе, чем ему. Он подошёл ближе, положил руку мне на плечо — неожиданно тяжёлую и тёплую — и с той своей лукавой полуусмешкой добавил: — Когда наберёшься смелости — попробуй. Все иди отдыхать, не беси меня. Его голос был ровным, но в нём слышалась доброжелательная угроза — мол, отдохнёшь до завтра, а завтра опять будешь полезен. Я посмотрел ему в глаза и, не сказав ничего, позволил себе крошечную улыбку. --- Уборка чердака — будто это была эпическая миссия, а не обычная чистка после долгой зимы и тотальное уничтожение моих последних нервных окончаний. Коко молча вручил мне тот же веник, как меч; Инуи, выпрямив спину и спрятав руки за спиной, произносил наипростейшую инструкцию: «быстро, тихо, всё по красоте, ничего не трогай лишнего». Я, конечно, воспринял это как приглашение к гладиаторским боям. Лестница скрипела так, будто каждый шаг записывал мой вес на старой древесине, готовясь, как бы в шутку, где-нибудь не удержаться и рухнуть. Дышать приходилось медленно; тёплый от дня, но с запахом пыли и того дня, как мы в последний раз сюда взбирались. Сейчас я мог рассмотреть это во всей её синяками и царапинами. К горлу подходил кашель, ворчал себе под нос, отмахиваясь от паутины, что липла к волосам. И с отвращением надел перчатки и завязал на лбу бандану. Первым делом открыл ставню — свет пробился тонкими лучами, осветив хаос: стопки ящиков, мешки, книги, разбросанные тряпки, какая-то рухлядь. Пыль клубами поднималась при каждом шаге, заставляя чихать так, будто я собрал коллекцию вековых спор. Слева громоздились потрёпанные ящики и коробки — без подписей. На одном из них стояла треснувшая керосиновая лампа; склянки и пробирки покрыты серым налётом. Рядом — стопка пожелтевших газет и перевязанных бечёвкой писем. По углам свисали густые паутины, похожие на старые занавеси; пауки, казалось, чувствовали себя здесь законными хозяевами. Временами сквозь трещины стен прорывался ветер, шевеля обрывки ткани. Посреди комнаты стоял старый сундук, украшенный разноцветными камнями; крышка которого держалась на честном слове. Покрышки от колёс, десять одинаковых горшков и три ржавых ведра, которые почему-то хранились здесь. Сунул руку в первый ящик — куча непонятных железяк, старые винты, куски кожи, заплесневевшая тряпка. Всё это с грохотом полетело в пакет для мусора. Собрал старые газеты, едва не порвав одну — на обложке была дата с эры динозавров. Под бумагами образовалась плесень — жирное пятно. Это тоже надо выбросить. Каждый раз, когда нагибался, доски под ногами угрожающе стонали, а я — вместе с ними. Изредка откуда-то сверху падали куски шпаклёвки и щепки — прямо на голову. Великолепно. Швырял в пакет старые ткани, подметал веником, больше поднимая пыль, чем убирая. Хотелось ругнуться на всех, кто оставил это «сокровище» мне. Где-то в углу послышался тихий шорох. Я замер, вглядываясь — пробежало маленькое семейство мышей. Сердце всё равно неприятно ёкнуло. Постепенно комната начала обретать хоть какой-то порядок. Меньше мусора, больше пространства. Осталось сложить всё по местам. И опять какое-то шевеление в тёмном углу. Я с колебанием выпрямился, потянулся и тихо сказал: — Всё, с меня хватит. Если духи решили навестить эту помойку — пусть наводят порядок сами. Осталась вторая половина, которая состояла из такого же барахла. Ну, среди всего этого старья лежала коробка, совсем не такая, как другие. Она была чуть сероватого цвета; её поверхность украшена изящной резьбой, а на верху красовались два дракона. Открыв её, моё внимание притянул старый картонный альбом, закрытый кожаным ремешком, который выглядел так, будто видел несколько войн, детство и влюблённость. Я открыл его из чистого любопытства. Может, я найду постыдные фотки — хоть поржу. На первой фотографии — куча людей мужского пола, с голыми торсами, которые прикрывали чёрные плащи, в глупых улыбках, плечо к плечу. Рассматривая каждого, меня привлек силуэт мальчика. Он был по росту чуть поменьше их. — Это что… Инуи? — подумал я. — Но, по крайней мере, он очень был похож. Короткие волосы, торчали иголками, как у ёжика. В той же чёрной повязке на глазу, прикрывающей ещё свежие шрамы. Рядом с ними — высокий молодой человек: чёрные волосы в странной причёске, более мягко меняя строгие черты. На второй — те же люди у костра, в лесу с гитарой, на третьей — в какой-то лавке с инструментами, и он в грязной форме подаёт ключи этому незнакомцу. «Где я видел его?» — мысль каталась по мозгу, как шар для пинг-понга. Лицо тянуло из памяти какие-то обрывки — дом, деревня. Но не всплывало ничего определённого. Я перелистывал дальше. Под альбомом лежали разрозненные предметы: свёртки с выцветшими фантиками от конфет, пустые пачки сигарет и обрывки бумаг, на которых были вытеснены странные символы, только более вычурные; маленькие жетоны из чёрного камня с вырезанными рунами; столь же отёкам золото. В другой коробке — покрытые тонкой пылью доспехи, сложенные аккуратно, длинная катана в кожаных ножнах, на эфесе которой вырезаны те же перекрученные узоры, похожие на корни. А в другой — белой, с красивой надписью какого-то магазина… Пару каблуков… Епрст… Это чьё? Высокий каблук, с застёжкой, лакированный, с острым, почти хищным носиком. Я вытащил одну туфлю, покрутил в руке и посмотрел со всех ракурсов. Их явно давно никто не надевал — наверное, как положили, так и забыли. Свет пробежал по изогнутой поверхности, и в отражении увидел себя и своё удивлённое лицо. — Что за чертовщина?.. — ещё не отошёл от шока, прикидывая размер и положив для сравнения свою руку. Определённо не женский. Разве что для женщины с большой ногой. Я прищурился. — Неужели это… пфф, Инуи носил? Сразу представилось: он в этих туфлях, с сумкой, брюками клёш. Идёт и цокает ими. ЦОК-ЦОК. Картинка вышла настолько абсурдной, что я хмыкнул. — Да нет, — сказал сам себе. — Хотя… кто их знает. Может, у него тайная жизнь, про которую лучше не спрашивать. Я поставил их обратно, но на секунду ощутил странную дрожь. Этого меньше всего ожидал. — Так… это уже становится интереснее, — прошептал я, глядя на вещи. Там же с тяжестью достал чёрный плащ с похожими символами, как на жетонах, а под ним — пачка писем, перевязанная красной лентой, и один конверт, оторванный от связки отдельно. Конверт был незапечатанный. Сердце сжалось. Рука дрожала от жуткого интереса. Письмо было написано аккуратным, слегка наклонным почерком. Слова — неправдоподобно простые и сразу же тяжёлые от значения: «Инуи. Надеюсь, это письмо доберётся до тебя в целости — голуби нынче ненадёжны, а магические каналы всё чаще барахлят. Передаю тебе обещанный подарок — зеркало. Не простое, как ты, вероятно, уже понял. Через него можно звонить. Да-да, именно так — отражение способно соединить двух людей на любом расстоянии, если оба держат в руках свой кристалл. Скажу честно, достать его было непросто. Эта модель — старого образца, ещё времён Первого правителя, когда зеркальные сети только начали внедрять. Сейчас, конечно, всё это считают устаревшей игрушкой, но мне показалось, что тебе пригодится. Уж ты-то умеешь использовать вещи не по назначению. Он запакован, и инструкция по применению тоже есть. Передай привет остальным. — «Ш.» Подпись — просто одна буква. Точка под ней казалась выдавленной в бумагу чуть глубже, чем нужно. Положив письмо на ладонь, я почувствовал в нём тепло чужой жизни. Внезапно всё в комнате — доспехи, мечи, карты — перестало быть предметами. Они стали остатками истории. Что-то в голове щёлкнуло, связав в крошечный узел картинку из альбома с письмом. «Ш… кто он? Друг? Брат? Или… что-то большее? Почему письмо просто лежит тут, на пыльном чердаке?» — я провёл взглядом по старым фотографиям, разбросанным вокруг. Может, он тот самый, из письма? Но ощущение, что этот человек связан со всем происходящим, стало почти осязаемым. Если это он — но тогда почему… Писем было не так много, но всё-таки решил ещё одно открыть, хотя бы для понимания всей картины. Она была самая свежая из всех пожелтевших и по-особенному упакована. «Инуи, мне жаль, что я пропал, ничего не сказав. Поверь, у меня была весомая причина. Иногда уход — единственный способ не разрушить всё окончательно. Я долго думал, стоит ли вообще писать, но, видимо, ты всё же должен знать — я не забыл. Ни тебя, ни ребят, ни того, кем мы были. Но, если честно… это уже не мы. Мы повзрослели, Инуи. И наша «банда» — это просто тень того времени, когда нам казалось, что можно всё. Сейчас всё иначе. Слишком многое поменялось — люди, цели, даже мы сами. Не злись, я решил идти своей дорогой. Просто знай — я не предавал вас и свои же принципы. Иногда, чтобы сохранить хоть что-то, нужно отпустить всё остальное. Если судьба позволит, мы ещё увидимся. А если нет — пусть прошлое останется там, где ему место. Береги себя. И не вини меня — я сделал то, что должен был. — «Ш.»» Я отнёс связку конвертов ближе к свету. На обратной стороне одного из листов были аккуратно набросаны те же символы, что в подвале, но дополненные стрелками и пометками: «печать», «защита». Рядом — запись на другом языке, которую я не мог прочесть. Где-то в глубине раздался приглушённый голос — неразборчивый, как будто слышал его сквозь воду, — и я понял: сейчас не тот момент, чтобы бросать всё на самотёк. Но и оставить всё это без ответа тоже было невозможно. Уже с конкретным раздражением я положил на место тряпку, закрыл коробку. Горло пересохло. Но вдруг снизу донёсся знакомый голос Коко: — Эй! — прокричал он, слегка раздражённо. — Ты там что, заснул? Ни звука уборки не слышно! — Да убираюсь я, убираюсь! Просто тут… паутина атакует, — пробормотал я вполголоса и, поднявшись, стал поспешно складывать всё найденное в старую коробку. Фотографии, странные символы, которые окружали этот дом, старые доспехи — всё легло по своим ячейкам. Чердак снова наполнился тихим шумом — переставляемые баулы, глухие шаги, скрип половиц. Но теперь, когда я убирал, взгляд то и дело возвращался к тому месту, где нашёл письмо. Мысли упорно крутились вокруг одной фразы: «Это уже не мы…» «Что это значит?» — размышлял я, вытирая пыль со старой лампы. Что с ними случилось тогда? Глядя на заоконное небо, где медленно темнело, шум ветра пробивался через щели в крыше. Снизу снова донёсся голос Коко, уже мягче, с усмешкой: — Если найдёшь там клад — дели пополам! — Поздно, — отозвался второй голос. — Уже всё в твою сторону упало, — и впервые за день я действительно улыбнулся. Я собрал остатки хлама, стряхнул пыль с рук. Прошло ещё несколько мучительных попыток привести чердак в порядок. Каждый раз, когда я поднимался и опускался: «Хочешь порядок? Держи хаос». Уже не чувствовал пальцев, а рубаха прилипла к спине. Я попытался поставить на место старый подсвечник, но тот с грохотом рухнул обратно, чуть не задев ногу. Наконец, скинув с себя последнюю волну бородки, собирался немного перевести дух, когда снизу послышались уверенные шаги — их нельзя было спутать ни с кем другим. — Эй, ты там жив вообще? — донёсся знакомый, спокойный, но слегка усталый голос Инуи. — Спускайся. Хватит бороться с древними тараканами. Я выпрямился, отряхнул рубашку, осмотрел поле боя — теперь хоть немного стало похоже не на притон. — Да-да, уже иду.