Часть 1
26 мая 2024 г., 23:20
Доброго тебе утра, дня или вечера, мой неустанный искатель мудрости и веселья! Помню, я как-то говаривал, что не собираюсь более рассказывать, как жилось нашему развратному Бартоломью и его приятелям, но так уж мои руки соскучились и по перу, и по тебе, милый дружок, что я решил не пожалеть еще пары страниц и написать о его весьма поучительном паломничестве в священный город Рим, мать всех городов, которое свершилось незадолго после прошлого рассказа, в котором ворюга Клеменсо попытался украсть из дома Бартоломью и его жены драгоценный гребень. А вспомнил я о нем, посещая римский Пантеон в праздник Пятидесятницы, где встретил одного премилого паломника, искушенного как в богословских, так и в музических науках, и прекрасного внешне, как девица. Он сказал, что пребывает в восторге от моих литературных потуг, клялся в любви и показал кое-какое свое стихотворение, весьма возбуждающее чувственность и лишенное свойственных мне нравоучений (что, впрочем, не лишено смысла, ведь я человек пожилой и обремененный опытом — таким и пристало увлажнять вашу землю, а вам — распускать бутоны и сеять аромат), но проникнутое при этом подлинно христианским духом. Я чуть ни до слез умилился, снова ощутив себя молодым, полным сил и влюбленным, воочию увидел, сколь благоразумны и всячески одарены мои читатели по всей земле (тот милый юноша, видимо, был испанцем — признаюсь, в жизни бы в такое не поверил, если бы не тематика его стихотворения и не характерный выговор), и твердо решил написать еще один рассказ. Засим начинаю его, и, в этот раз, скажу сначала про Клеменсо, потому что так выйдет несколько забавнее.
Итак, подлый брат Клеменсо, как и собирался, прибыл в Рим, город богатый и людный. Его (Рима) великую историю я тебе здесь рассказывать не буду — ее ты можешь почитать у древних мужей, которые уже справились с этим лучше, например, у Корнелия Тацита. Там он осмотрелся немного, пожрал квадратных макарон с горячим сыром и встретился затем со своими высокопоставленными друзьями из ордена, обещавшими ему расположение некоторого кардинала Лоренцетти, числившегося за орденом бенедектинтским, и не совравшими — весьма скоро монах предстал перед этой величиной, которая выпорхнула мотыльком из своего дома, на ходу поправляя соскочившую красную туфельку. Послушай, дружок, как он выглядел — одно лишь описание такого красавца способно доставить удовольствие. Это был прекрасный золотоволосый юноша лет восемнадцати, высокого роста, светившийся здоровьем и благородством, которое не умаляло даже его очаровательно-дурашливое поведение. Он уже носил тонзуру, но такую маленькую, такую номинальную, что ее никогда не было видно под убором (тогда же он был в своей большой кардинальской шляпе, так щедро украшенной бусинами, спадающими спереди вуалью, что они бились друг о друга, когда тот наклонял головку). Широкая атласная лента подчеркивала стройность его талии и ширину плеч, и, несмотря на длинную кардинальскую сутану, всем было ясно, что под ней сокрыто гибкое, натренированное тело, ведь он регулярно занимался бегом, плаваньем, гимнастикой, метанием диска, прыжками и другими упражнениями, разве что меч в руках не держал, потому что считал это мерзостью для духовного лица. Таков был кардинал Лоренцетти!
Брат Клеменсо учтиво поздоровался и сказал, что он ученый монах-проповедник доминиканского ордена и пришел сюда пешком из Толедо, вообще-то, не для едания макарон, а для посещения святынь и в надежде на встречу с Папой, мечтая облобызать его руки и получить из Первых уст благословение, индульгенцию и, если тот будет в настроении, обсудить кое-какие теологические проблемы. Лоренцетти пообещал, что сообщит о нем при первой возможности, но что епископ Рима будет свободен только через пару дней, и пригласил в баню. Клеменсо очень удивился, потому что представлял баню большим тазом с горячей водой, на который, в лучшем случае, можно поставить ровную доску и накрыть небольшой ужин для одного человека, и не понимал, зачем приглашать туда гостей. Одна рабыня-негритянка баловала его таким образом, а потом расчесывала ему кудри, искупав деревянный гребешок в молодом вине, пока тот отмокал прямо в нижней блузке и хлебал свой воскресный рис с шафраном и всякой подножной дрянью по типу улиток и креветок, который по-кастильски они зовут «паэйя». Однажды, Клеменсо размягчился после ночи с ней, чувствуя ее царственное равнодушие (на самом деле, той просто отрезали в детстве по варварским законам ее женский член) и заметив, что его бледные ступни даже не доставали до ее, когда лежал на ней сверху, подарил краденую много лет назад свистульку из стекла в форме птенчика и назвал своей царицей Савской. Как он переживал, наш глупенький черноглазый монашек! А та была язычницей и ничего не поняла.
Ну и вот, неискушенный брат Клеменсо стал принюхиваться к себе и хотел уже было спросить, не воняет ли от него после дороги и извиниться, видя, что кардинал настроен весьма демократично, но, войдя в баню, понял, что они пришли сюда не только для мытья. Баня, в которую юноша привел его, была очень красива, ведь Папа потратил на ее обустройство половину всех денег, что были в Риме (вторую половину он отложил на строительство своей гробницы, которую собирался оформить статуями извивающихся от скорби мускулистых юношей и розарием чистого золота). В нос ударил горячий влажный воздух и легкие ароматы масел, сам впечатляющих размеров зал, посреди которого располагался не слишком глубокий, чистейшей воды бассейн со ступеньками для сидания, был выложен керамической плиткой с прекрасными узорами, белым мрамором и золотом, рядом с водой лежали изящной работы ковшики для поливки, чистые губки и закупоренные сосуды с маслами. Было много места и для хождения, несколько круглых столиков под кушанья и балкон сверху, куда можно приглашать музыкантов. Сбоку был прохладный бассейн поглубже, чтобы смыть пот и освежиться после купания в горячем, а в нише на восточной стене была расположена драгоценная статуя обнаженного святого мученика Трифона Амапея, победителя вшей, с соколом и веткой белого винограда.
Лоренцетти завел Клеменсо в раздевальню, где можно было оставить одежды, чтобы они не отсырели, и сказал раздеваться, сообщив также, что им скоро принесут в главный зал холодный виноград, но что он может просить и о любой другой еде. Монашек по привычке разделся до скромного исподнего и принялся ждать кардинала, который достаточно долго избавлялся от всех своих ленточек и подвязочек, и вздрогнул от смущения, когда тот уверенно стянул свою шелковую камису! Его натренированное, но совсем ещё юное тело было покрыто легким здоровым загаром, ведь он часто занимался нагишом, бедра были слегка шире талии, а тонзура и без убора совершенно терялась за красивой челкой. Член кардинала был маленьким и аккуратным, как считалось прекрасным у древних. Доминиканец закрыл глаза рукой и отвернулся, едав успев узреть сей бесподобный срам, но Лоренцетти расхохотался в голос, успокоив, что в бане нечего стыдиться, и потребовал того тоже раздеваться догола, обещая, что купаться в исподнем после этого ему больше никогда не захочется. Тогда и брат Клеменсо снял блузку и остался в одной глазной повязке, боясь вызвать отвращение молодого кардинала, а также, что от влажного воздуха пойдет нагноение.
Юноша прыснул в ладонь, сдержав смех. «Да он же и так почти одет!» — подумал баловник, рассмотрев обнажившегося монашка. И, нет, речь тут была отнюдь не о повязке! Если ты читал другие мои рассказы, то, наверное, помнишь, что наш брат Клеменсо с малых лет обладал завидной растительностью по всему телу, хотя, в остальном, был почти напрочь лишен мужественности. Подмышки самого кардинала были покрыты первыми мягкими волосиками, которые послушно ложились вдоль тела и не топорщились. Это, конечно, может показаться диковатым для римского франта — кардиналам пришлось собрать конклав, чтобы принять решение о том, стоит ли их милому Лоренцетти покамест оставить волосы и, после долгого диспута, согласились — все-таки это очень мило, когда мальчик только-только входит в зрелость, и его подмышечки покрываются сей эдемской травкой, которая свидетельствует скорее о взрослении, чем о неухоженности.
— Подойди-ка сюда, брат Клеменсо, — Кардинал подозвал монаха взглядом и жеманно склонился к его уху, — Слушай… Я все понимаю, провинциальные нравы очаровательны в своей простоте, но у нас в Риме так не принято.
Поскольку Клеменсо, как обычно, растерянно молчал, бенедектинец повел его под руку в купальный зал, предложив на ходу немного побрить его, поскольку у них все равно есть время до прихода некоторого благородного женатого паломника из Флоренции, с которым кардинал подружился вчера во время мессы и тоже пригласил в баню. Бедный брат Клеменсо! С каждым словом кардинала он бледнел все сильнее! Мало того, что его догола раздел другой монах, теперь он собирается его брить? К ним присоединится еще один мужчина? Кардинал точит с кем-то лясы во время святой мессы?! Это все, конечно, никуда не годилось, но доминиканец боялся расстроить кардинала Лоренцетти и не встретиться из-за этого с Папой, поэтому неуверенно согласился на бритье. Тогда юноша уложил Клеменсо на теплый пол, заботливо облил все его тело из ковшика, что-то напевая, и пошлепал своими босыми ножками за бритвами — одного лезвия тут явно не хватило бы, пока хрустальные струйки стекали с того на пол. Доминиканец вздохнул и заметил, что потолок купальни над ним был украшен искусным рельефом крещения Господня — ну просто замечательно — крестись, толедец, к римской жизни. Так он засмотрелся на прекрасный рельеф, благодаря Господа, что Лоренцетти не додумался пригласить на балкон толпу музыкантов, чтобы те стали свидетелями его позора, и размышляя о всех своих жизненных решениях, что к реальности его вернул только звон тарелки с виноградом, поставленной служанкой возле него. Монах вздрогнул и вскочил, прикрывшись, как стыдливая Венера, чем очень насмешил и ее, и вернувшегося с лезвиями кардинала.
— Успокойся, брат! Эта женщина — трибада, и она поможет мне привести тебя в порядок, — Хихикнул юноша и ласково коснулся его груди, требуя лечь на место, после чего уселся у его ног и начал покрывать маслом волосы снизу. Женщина спокойно положила руки Клеменсо над его головой, тоже взяла сосуд масла, лезвие и принялась брить его подмышки.
«А не лучше ли было бы трибаде брить мой срам, а не тебе?!» — чуть не возмутился Клеменсо, видя, что кардинал не отрывает взгляда от его члена и, как бы случайно, слегка поглаживает его, но слова застряли в его горле, только он подумал о том, какого черта лесбиянки так спокойно расхаживают подле собора святого Петра. Кардинал Лоренцетти был так мил, так смазливо и похабно он поглядывал на доминиканца, держа в ручках его лежащий член, что холодность монаха казалась просто грубостью! Вообще, хотя бы физически очень тяжело не поддаться возбуждению, когда ты лежишь обездвиженным в таком прекрасном и благоухающем месте во власти столь миловидного и высокопоставленного юнца и взрослой лесбиянки-банщицы, склонившейся покрытыми полу-прозрачной рубахой грудями над твоим лицом (прости, читательница, но наш пол также любит трибад, как вы любите мужеложцев — и не смей мне перечить, мол это все вздор и клевета, если не хочешь прослыть дурочкой), которые так тщательно оголяют твои самые нежные части тела. Брат Клеменсо закрыл глаза и начал возносить молитвы святому Трифону, представляя его, каким он был запечатлен в статуе, только разодетым на византийский манер, чтобы его член не затвердел при этой интимной процедуре.
В общем, справились они оба на удивление ловко, по ходу дела подкармливая гостя холодным виноградом (уж от угощения Клеменсо никогда не отказывался, даже когда ягодки так бесстыдно и игриво поступали в его ротик), и побрили еще грудь и зад, отчего тот окончательно смутился. Руки и ноги его брить не стали, потому что уже подустали от этого занятия, и тогда служанка чисто собрала волосы с мокрого пола и оставила монахов наедине. Клеменсо отошел обтереть лицо водой из холодного бассейна и облегченно выдохнул. К этому времени они уже хорошо распарились, поэтому умаслили свои тела и стали обтираться губками. Молоденький кардинал все еще старался привлечь внимание Клеменсо к своей красоте. Но, когда Лоренцетти поднял перед его лицом свою чистенькую нежную пяточку и попросил потереть ему ножки, а тот обхватил его под коленкой, попросив «Его Преосвященство не дергаться», и обстоятельно принялся тереть его икры без тени желания, кардинал понял наконец, что, то ли он лично монашку совершенно не интересен, то ли тот просто слабоумен, как устрица.
Закончив с этим, брат Клеменсо раскрыл было рот, чтобы завести с бенедиктинцем благочестивый разговор о беспокоивших его церковных вопросах, как тут главные двери распахнулись, и лицо монаха скривилось от ужаса. На пороге стоял одетый по флорентийской моде, с резным посохом в руке и в паломнической шляпе с ракушками и костями (ну прямо-таки святой Рух!) никто иной, как развратный Бартоломью! Доминиканец в праведном гневе ударил обоими кулаками по воде, обрызгав кардинала Лоренцетти, отчего тот рассмеялся и тряхнул мокрыми волосами, но не ответил, боясь уже за свой нос.
— Брат Клеменсо, ты тоже здесь! — Воскликнул наш благородный паломник, выронив от радости посох, — Вот дела!.. Ваше Преосвященство, я присоединюсь к тебе через минуту!
— О, Боже, Боже, святая Мария, чем я настолько прогневал небеса, какая из украденных мной безделушек стоит тех оскорблений, которые этот обласканный Фортуной похотливый чурбан нанес моей чести… — Пробубнил в отчаянии монах и закрыл лицо руками, когда Бартоломью скрылся в раздевальне.
Такова жизнь! Незадолго после того, как брат Клеменсо с позором покинул дом Бартоломью, они с женушкой спонтанно решили совершить паломничество в Рим, и добрались туда быстрее ушлого доминиканца, которому приходилось искать, где поживиться, и ползать иногда по кустам, когда те пользовались деньгами, заработанными честным трудом. Как всякие флорентийцы, ветреные по складу ума и чувств, наша счастливая чета чередовала на своем пути благочестивый аскетизм и увеселения, а в столице уже окончательно склонилась ко второму, обогатив все местные кабачки и разломав на постоялом дворе постель отнюдь не в молитвенном сокрушении! Римлянки обожали мудрую блудницу Флоренсу, от которой Бартоломью только и успевал отгонять молодых поклонников, и по-доброму ей завидовали, поэтому муж отпустил ее поделиться с новыми подругами всякими хитростями и посплетничать, а сам пошел в баню, куда, как ты помнишь, его пригласил кардинал Лоренцетти, с которым они пьяными в прошлый день ухахатывались на проповеди какого-то напыщенного лысого недоучки.
Развратный паломник Бартоломью (тоже уже успевший где-то побрить все тело, кроме бороды), выбежал из раздевальни и сразу погрузился в бассейн, подплыв к лесенке, на которой сидели монахи, и наслаждаясь горячей водой. Лоренцетти чмокнул его в щеку, и наш красавец шутливо подставил другую Клеменсо. Доминиканец подумал, что с превеликим удовольствием вмазал бы ему, хоть бы это стоило ему жизни… Но Папа, Папа, аудиенция с Папой!.. Нельзя так рисковать. Поэтому Клеменсо только выдавил с нескрываемым презрением набожное «Слава Иисусу Христу», закатил глаз и опустошил взгляд.
— Во веки, во веки, приятель, слава Ему и Его лучшему другу, который взялся тебя побрить! — Повеселил Бартоломью кардинала, уселся на ступеньку подле юноши, учтиво промолчавшего насчет их отношений с Клеменсо, и быстро разговорился с ним о всяких светских новостях, будто бы жил в Риме, сколько себя помнит, беззастенчиво покрывая себя маслом и потирая губкой во всех местах.
Но вот они мельком затронули одну христологическую тему (речь шла о студентике богословского факультета, пойманного одним банкиром с его женой прямо на обеденном столе), и тут доминиканца, еще и привыкшего в снисходительной тональности верещать с кафедры беднякам про Апокалипсис, конкретно понесло — для начала он осудил итальянское образование, но очень скоро стал в свойственной ему манере вываливать на юного Лоренцетти все, что знал. Бартоломью быстро смекнул, что бедный кардинал пока что не силен в схоластике, и захотел его спасти. Ах, как больно было ему видеть смущение на его прелестном личике и то, как беспомощно захлопали его длинные реснички, когда этот умник начал сыпать «первопричинами», «материями» и «формами», попутно вбрасывая какие-то громоздкие имена! Ладно — святой Томас Аквинат — у любого гордость взыграла бы и голос прорезался, имей он столь толкового и благочестивого земляка. Но уж брат Гавнилон из монастыря Мармутье!.. Нет, наш Бартоломью всё-таки был рыцарем и защитником святой католической веры — он никому не позволит компостировать светлую головку кардинала словоблудием подобных личностей.
— Чисты твои речи, брат Клеменсо, а таким шустрым языком только грязь счищать, — Прервал его Бартоломью и схватил за руки, с силой притянув к себе, и уткнул лицом в свою подмышку, которую еще не до конца помыл, а Лоренцетти, надрываясь от смеха, переместился по другую сторону — Иди сюда, ублюдок испанский, можешь хоть наизусть прочесть свою «Сумму теологии», но твой рот будет открываться только здесь!
Клеменсо пришел в ужас и попытался спастись, но вспомнил, какой Бартоломью силач, да ещё догадался по звонкому смеху кардинала, что власть (обещавшая встречу с Папой!) была не на его стороне, поэтому перестал мычать и дергаться и принялся лизать, что-то попутно хныкая. Как только монах присмирел, Бартоломью немного погладил его по волосам, но не слишком ласково. Наш развратный флорентиец всегда следил за собой, поэтому его пот, сильнее выступивший в бане, пах не противно и был просто солоноват на вкус, и, клянусь, ничем не хуже паэйи, хотя Клеменсо вряд ли согласился бы со мной.
— Мне весьма стыдно это признавать, мессир, но то, чем занят наш брат Клеменсо, выглядит достаточно привлекательно, — Столичный потаскун изобразил на лице подобие смущения, но ни капли краски не выступило на его нежных щеках! — Я весьма благодарен тебе за услугу, и то же чувство должен испытывать и он. Признаюсь, мне уже хотелось отказать ему в аудиенции с Папой, о которой он просил, но это так мило, что я готов передумать.
— Ха! Я не сомневаюсь, что ему самому очень нравится.
— Mierda, шлюха! Запирай крепче окна, когда пойдешь спать!.. — Возник брат Клеменсо, но Бартоломью уткнул его на место, отчего тот снова отчаянно простонал.
— Это странно, но я тоже хотел бы попробовать… Прости, если мои губы не доставят тебе удовольствия, мессир, и никому не рассказывай, ведь людям моего статуса не к лицу таким заниматься! — Прозвенел кардинал и опустил глаза.
— Ваше Преосвященство… — Мужчина польщенно убрал за голову вторую руку, — Это великая честь для меня!
Тогда кардинал Лоренцетти хихикнул и стал ласково вылизывать подмышку Бартоломью. Иногда он наклонялся к горячей воде и, набрав немного в свой прелестный ротик, так, чтобы его щёчки не раздувались, понемногу выплевывал ее на гладкую подмышку Бартоломью, одновременно с этим целуя. Облеченный властью юнец, очевидно, соврал, что делал это впервые, желая сильнее очаровать паломника. Простим ему это кокетство, а кто не простит — анафема!
Тело Бартоломью уже не было таким чувственным, как в юношестве, но какие-то мысли порой возбуждают наши члены сильнее касаний. Конечно, то, что делали эти красавцы с его подмышками, было очень приятным, особенно с той стороны, где трудился ротик кардинала. Но также ему нравилось думать о том, что он так легко заставил этих слуг Божьих служить его похоти! Насчёт Клеменсо все было ясно — он законченный ворюга, нахлебник и нахал, и заслуживает только такого обращения. А кардинал Лоренцетти, милый кардинал, такой же прекрасный, как он сам много лет назад, но при этом такой умненький и учтивый! И, при этом, намного выше его по статусу, а все равно делает ровно то же самое, что и подлый толедский монах.
Когда член развратного Бартоломью приподнялся, он решил, что настала пора отблагодарить эти святые души за труды, слегка отстранил их от себя и, видя по их лицам, что без блуда сегодня не обойдется, взял каждого за сосочек. Кардинал сразу ахнул, а монашек прикусил губу, но долго так не продержался, потому что дальнейшие ласки заставили и его раскрыть ротик! А поступил Бартоломью так: он начал по-всякому играть с соском каждого, ни на секунду не останавливаясь и не трогая второй, отчего удовольствие становилось лишь острее и накатывало волнами, только иногда накрывая ладонью всю грудь и сжимая ее, как женскую. Он и мял их разнообразно между пальцами, и потягивал, и просто водил пальцем, и для каждого все делал одинаково и единовременно. Клеменсо и кардинал вскоре оба прерывисто дышали и постанывали, иногда со смущением поглядывая то на насмешливого Бартоломью, то друг на друга, и видели друг в друге самих себя! Представь, как это было унизительно для обоих, ведь сорокалетний учёный Клеменсо теперь был наравне с молоденьким Лоренцетти, который ничего почти не смыслит в схоластике, а для второго казалась наиболее стыдной разница в их происхождении и церковном статусе, но от этого их возбуждение только усиливалось. Более того, весьма прискорбно было понимать, что такова их награда за предшествующее унижение, и они рады ей! В это время их тела сделались настолько чувственными, что гладь воды слегка щекотала их талии. Потом кардинал осторожно приблизился к Клеменсо, так, чтобы Бартоломью вдруг не выпустил из пальцев его сосочек, и монахи стали целоваться, поглаживая друг друга, хотя это далось не просто, ведь их губы дрожали и почти не смыкались от шумных вздохов и постанываний.
Тут кардинал Лоренцетти, будучи уже не в силах терпеть такую сладкую муку и видя, что член развратного паломника стоит, решил занять возле него почетное место. Надо сказать, он с гордостью и некоторым облегчением подумал о том, что сообразил об этом раньше монаха, ведь мальчишка привык, что именно его тело приводит всех в восторг, и не потерпел бы бледной тощей задницы доминиканца на таком совершенном орудии. Да, вражда двух духовных орденов бывает и такой! Было время, когда бенедиктинцы и доминиканцы спорили о том, пристало ли красить монашеские облачения — ты, может, и помнишь о таком, если послушался моего совета и учил прилежно Церковную Историю, но, посмотри, как трудно бывает им примириться, даже будучи напрочь лишенными своих облачений (здесь речь идёт только о теологуменах — оба ордена, в любом случае, святы). Для начала мальчишка попросил Бартоломью пересесть на бортик, чтобы вода не сковывала их движений, и стал возбуждать его, всячески ласкаясь попкой о член — ему очень хотелось, чтобы тот сам умолял на него усесться, но, как ты увидишь, сегодня избалованный кардинал впервые не дождется таких почестей! Развратный паломник провел руками по его прелестной, сильной, но очень податливой спинке и помял в больших ладонях зад, после чего запустил их ему под мышки, не только красивые, но и приятные на ощупь, заставив кардинала поднять ручки. Бартоломью стал гладить их и слегка пощипывать, пока его член скользил между упругих ягодиц кардинала — как жаль, что можно обозревать объекты только с одной стороны, сколь бы прекрасны они не были! В этом, читатель, тебе повезло даже больше, чем Бартоломью, ведь ты можешь лежать в постели и, обращаясь к своему воображению, которое великий светоч Томас Аквинат назвал «сокровищницей образов», свободно представлять описанную картину с любой стороны, какая тебе больше по вкусу, не заботясь, при этом, об ублажении юнца. Впрочем, касания его сладчайшей ангельской попки ты не ощутишь, и этот недостаток воображения перед реальной жизнью перевешивает все достоинства.
«Какой позор, ну что за извращённый паломник!» — подумал с задором кардинал, посмеялся про себя и сделал вид, что ему очень стыдно. Но вскоре ему и правда стало стыдно, потому что Бартоломью не останавливался, хотя Лоренцетти ожидал, что он лишь немножко там его потрогает, и начал просто щекотать его, спускаясь иногда к ребрам, а сзади уже член Бартоломью дразнил отверстие юноши, а не наоборот. Да и само положение Лоренцетти было сейчас весьма нелепо — римский развратник привык возлежать в красивых, искусных позах, что в покоях, что в бане, а сейчас он стоял, слегка согнувшись в коленях, весьма глупо и невпопад вилял попкой, обхватив себя за локти над головой, и чуть не хохотал от щекотки. Бедный, заикаясь от стыда и смеха, он крикнул, чтобы паломник вошел в него, наконец, и трахнул!
Бартоломью, как ты знаешь, был уже очень опытен в разврате, поэтому давно догадался, несмотря на все ужимки юноши, что этот кардинал Лоренцетти — умничка, но шалава, каких ещё поискать, поэтому только смазал свой член, потряс руками его ягодички и похлопал их друг о друга единственно смеха ради, шлепнул посильнее и насадил без подготовки. Попка молодого кардинала была, и правда, разработана на славу, так легко вошёл в нее член. Юноша был в отличной физической форме и полон сил, поэтому без труда стал скользить по нему, пока тот крепко держал его заломанные за спинку руки и наслаждался своей маленькой победой. Брат Клеменсо обиделся на них, потому что Бартоломью возбудил его и перестал уделять внимание, и хотел было молча уйти, но вспомнил, что сейчас перед ним во всех смыслах открывается единственная дверка к архиепископу Рима, и тоже уселся на бортик, прислонившись к сильному плечу Бартоломью и слегка поглаживая его грудь. Умиленный паломник повернул к нему голову и стал целовать его губы, что монашек принял и немного расслабился.
В одной бестолковой книжке сказано, что якобы на другой половине света живут различные монстры, не знающие Христа, и что есть племя монстров с двумя членами размеров конского, разведёнными в две противоположные стороны. Представь, если бы Папа организовал миссию в такое племя и отправил наших Клеменсо и Лоренцетти к ним с проповедью, а все остальные ждали бы на берегу. Вот, они пришли к этим диким монстрам в своих лучших сутанах, с благоухающими воскурениями и Евангелием на устах, но их вождь, избранный по величине его достоинства, церемонился бы с ними меньше нашего Бартоломью, и через минуту они лежали бы рядышком, прижавшись щёчками к сырой земле, и кричали бы молитвы, единственно благодаря которым и уцелели бы, пока тот грубо содомит их бедные задницы! В это же время другие дикари выстроились бы в очередь со своими дубинами в каждой руке, желая залить бедняжек своим семенем, которого и в одном таком члене содержалось бы раз в пять больше, чем в человеческом. А что бы они сказали, вернувшись к братьям в слезах, с головы до ног залитые семенем, с дрожащими коленками и в разодранных, измазанных в грязи платьях?! Тебе-то, может, такое и по вкусу. Может, я зря тут распинаюсь, а ты, читатель, развратник, каких свет не видывал, да ещё и веришь во всякие небылицы о монстрах с двумя членами, глазами на жопе и ртом вместо пупка, или о каких-то молодчиках, которые принимают в себя чудовищных размеров причиндалы, да ещё и получают при этом удовольствие. Знай же, что это все от Лукавого, и ничего подобного в Библии нет. В реальной жизни тоже все иначе — мужчине дан был всего один член — для кого-то он будет в самый раз, для кого-то — мал или велик (чего стесняются только законченные глупцы; у нашего Бартоломью, например, член был средним, но все девицы и юноши его обожали), да и поделить его бывает не так-то просто, если желающих сразу двое, да еще и в таком нетипичном месте, как баня.
Когда невоздержанные стоны Бартоломью и кардинала Лоренцетти стали указывать на то, что оба близки к завершению, брат Клеменсо мельком обернулся на заднюю дверь для слуг и обмер, встретившись взглядом с высокой светловолосой девицей, внешне очень похожей на кардинала. Она, соответственно, была юна и невероятно хороша собой без следа косметики, да еще и нарядна — белое платье с квадратным вырезом, туго облегающее маленькую грудь, было густо расшито золотыми нитями, а прическа украшена лучшим жемчугом. А в руках у нее было два блюда сливочного крема, и так эта девица угрожающе посмотрела на монаха, что тот решил не возникать, тем более, что она вошла сюда никем незамеченной (и, явно, не по его душу), и с тревогой развернулся обратно к случившимся любовникам. И вот, в тот самый момент, когда Лоренцетти с громким стоном излился в воздух одновременно с Бартоломью, ему в лицо с обеих сторон прилетело содержимое этих блюд! Паломник тут же отпустил руки кардинала, и тот, измазанный в сладком креме, плюхнулся в бассейн.
— Ах, ты, дрянь!.. Сластолюбец бессовестный, нравится тебе это?! — Закричала эта бестия, швырнув блюда об стену, так, что они разлетелись вдребезги, когда кардинал поднял головку из воды и в недоумении слизал с губок растекшийся крем.
Так много всего произошло за эти несколько секунд — почти как при сотворении мира в шесть дней — что никто, включая несчастного измазанного юношу, поначалу ничего не понял! Оказалось, девку эту звали Винсента Лоренцетти, и она была родной сестрой и любовницей кардинала, возмущенной его поведением в бане. Вот что я скажу, зная это — было бы куда справедливее, если бы сливочным кремом угостился и Бартоломью, отсодомивший попку ее братца, но куда уж там! Озлившаяся малолетняя баба (именно с приходом которой, что удивительно, и начались настоящий Содом и настоящая Гоморра) испугалась последствий, поэтому совершенно игнорировала недоумевающего паломника, наделенного большой физической мощью. А вот когда юный Лоренцетти, скорее гибкий, чем сильный, вылез из воды, то сразу принялась колотить его обеими руками, матерясь, при этом, хуже пирата. И только мальчик стал отбиваться, как снова полетел в бассейн, но уже в холодный. Потом он вылез, весь дрожа и не представляя, ни как совладать с сестрой, ни что сказать гостям, но ему и не пришлось, ведь римская волчица повалила братца на кафельный пол, задрала юбки и оседлала его не успевший передохнуть член, как загнанного лошака! Благо, он был не так уж велик и не слишком глубоко погрузился в эти адские врата.
Неужто она думала, что рыцарь Бартоломью стал бы ее колотить, эту слабую девчонку, если бы она обрушила свой гнев на обоих, вместо того, чтобы так унижать кардинала, к которому он успел проникнуться самыми искренними дружескими чувствами, при незнакомых гостях! Ревность есть ревность, и наш герой готов был бы стать ее верным слугой за это случайно нанесенной ей оскорбление, но только если бы та ответила на него достойно. Развратный паломник вскочил со своего места и решил поставить гордячку на место, заткнув ее грязный, но такой милый ротик своим возбужденным единственно от злости членом, потому что из женщин он по-настоящему желал только свою жену Флоренсу. Наглая, строптивая девица! Раз суешься, куда твоим благопристойным подругам и не снилось, раз решила играть в мужские игры, то имей смелость делать это по правилам (а по ее поведению было хорошо видно, что она привыкла к мужскому окружению — такие и толстые романы читают, и в карты играют, и перепить любого смогут, только ума им от этого не прибывает, не потому, что женщины, а потому, что дуры природные)!
Бартоломью подумал об этом, бросился к нахалке и сорвал с ее головы украшение, отчего жемчуг разлетелся во все стороны, громко ударяясь о кафельный пол. Животик Винсенты дернулся от рвотного позыва, только Бартоломью опустил свой причиндал в ее горло, а из обезумевших на мгновение глаз брызнули слезы… И гнев его тут же смягчился — он пристыдился своей невоздержанности и продолжил, запуская член только за ее нежную щёчку — так было даже лучше. Ах, как быстро стала она ласковой и покорной, при том, что изначально не сдвинулась со своего места, просто не желая отпускать братца! Бартоломью с умилением гладил ее по золотым волосам, периодически слегка потягивая за них, и водил иногда своим членом по ее лицу. И всё-таки сосала она, и правда, как дрянной мальчишка, громко причмокивая и не боясь измазаться в слюне, при этом, играя ручками со своими маленькими грудями, которые она просто вытащила из платья, так, что сосочки лежали поверх выреза, и прохаживаясь нижними губами по члену громко стонущего кардинала.
Плут Клеменсо в это время уселся на пол, как нехристь, и уже за двоих натрескался запеченных жаворонков, холодного молока с клубникой и грушами и других яств плодородной Италии, в какой-то момент расставленных по столикам привычными к подобным ситуациям слугами, выпил белого вина, снес в раздевальню миндаль и золотые вилки, чтобы распихать по карманам рясы, и решил присоединиться к остальным, не найдя себе иного занятия. Монах, короче говоря, снова припозднился, но его, после всех несчастий, устроила и ручка Винсенты, возбуждённо обхватившая его член. Потом развратный Бартоломью опустил в рот Винсенты свои яйца, обмотал ствол члена ее золотыми волосами, излился в них и бросил эти пряди ей на глаза. А Клеменсо кончил ей на грудь, и девица, вне себя от похоти, поиграла немного со своими блестящими и скользкими от размазанного ей семени грудями, пока тоже не излилась единовременно с братом.
Теперь ты знаешь, читатель, сколь велика польза паломничеств, и какая награда ожидает те души, которые, как наш развратный Бартоломью, берут в руки посохи и идут к святым местам. Можешь показать эту правдивую историю каждому, кто хоть слово скажет против таких благочестивых мероприятий, и, не сомневайся, ты увидишь на их лицах изумление!
