День Гая Фокса

— Уильям, к тебе жених пришел. Шерлок Холмс мялся на пороге, положив руки в карманы чистых воскресных брюк. Непривычное для него длинное черное пальто очень шло ему. Альберт подумал, что оно могло достаться Шерлоку от брата. Шерлок и Уильям долго не разговаривали. Было странно видеть Уильяма одного в библиотеке поздно ночью, одного решающего задачи на кладбище, одного или с Льюисом в столовой. Альберт даже решил, что Шерлока съели или похитили, иначе какая могла быть причина просто так взять и отлепиться от Уильяма. При слове «жених» Шерлок мотнул головой и огрызнулся на Альберта: — Заткнись. — Он что, причесался?.. — прошептал Льюис, наклонившись к Альберту. — И помылся, — заключил Альберт в ответ, тоже шепотом. — Закройте рты, — Шерлок готов был рвануть, как его сероводород. Уильям отлепился от столешницы и потер глаза. — Всем доброе утро, — сказал он, зевнув. — Уже полдень, — Альберт деловито посмотрел на карманные часы. — На пару слов, Лиам, — Шерлок, не оставляя никому возможности с собой спорить, развернулся, пнул дверь ногой и вышел. — Бедняга, — вырвалось у Уильяма. — Что случилось? — Льюис подошел к брату и легко тронул его взъерошенные после сна волосы. — Да так. Мы с Шерлоком друг друга не поняли. — И он пришел извиняться, — Альберт мечтательно глянул в окно. — Какой джентльмен! Сам он готов был делать что угодно, лишь бы не идти к себе. Утром ему пришло письмо, и по черному конверту было понятно его содержание. * Эндрю открыл дверь резко, как будто этим хотел перехватить у нее инициативу, — но она прошла внутрь, даже не взглянув на него. — Ты пришла. Не испугалась, — сказал он. Тон чуть насмешливый, но сдержанный. Элис подумала, что бояться нечего — кто откажет вдове в посещении пусть и разоренной, но могилы мужа. Теперь у нее была причина приходить в Итон в любое время, никто бы не сказал ей ни слова. Даже жаль, что поводов прийти у нее становится все меньше. — Испугалась чего? Епископа в коридоре? Он закрыл за ней дверь медленно, как бы раздумывая, не захлопнуть ли. Повернулся к ней. Из кармана выглядывал узкий платок — слишком аккуратно, чтобы быть случайной деталью. Элис прищурилась. — Я думал, не зайдешь. — Я тоже так думала, но… Элис стало немного тошнить. Ее странные боли вернулись пару дней назад, утром. Ее скрутило так, что она оставила мать без завтрака. Она хмыкнула: — Ты думаешь, я приехала к мужу? — А к кому? Элис закусила губу. Если бы Эндрю видел ее с Альбертом Мориарти, он бы уже дал ей знать — словесно или физически. Но он был так расстроен потерей писем и всей этой ситуацией на кладбище, что, казалось, сходил с ума. Не дождавшись ответа, он подошел к буфету, налил бренди — и тут же поставил стакан обратно. Передумал. — Тебя кто-то видел? — спросил он резко. Элис всегда удивлял внешний консерватизм Итона и его вакхические традиции. Кто вообще разрешает преподавателям держать буфеты в кабинетах. — Наверняка. У забора какой-то мальчик рылся в листьях. А может, это была лиса. Почему ты спрашиваешь? Он отвернулся к окну. Подернул штору. — Я уже говорил, что за мной следят. И за тобой, скорее всего, тоже. — Да-да, — Элис закинула ногу на ногу, поежилась на стуле. — Опять эта история. Я от нее устала. — Это не «история», — отчеканил Эндрю и наконец выпил. — Это они трое. Шерлок Холмс, которого ты видела. Его дружок Уильям. И его старший брат Альберт. Элис расправила юбку руками, придавая себе и ткани ровный, невозмутимый вид. — И что? — Я кое-что придумал, — он вдруг заметно потеплел, как будто этими словами извинялся перед ней. — Перестань. Если три мальчика путаются у тебя под ногами, это не значит, что они в сговоре. Она вдруг добавила: — Да и к концу года все они могут уже умереть. Я слышала, у вас в Итоне трупы находят. Эндрю остолбенел, переложил на столе какие-то бумаги. — Точно, — сказал он без выражения. — Такая трагедия. Мэйфэйры были… Он прошел к книжному шкафу, стал пялиться на тома. По голосу Элис сделала вывод, что о смерти мальчиков он слышал, но его это ничуть не тронуло. Элис терпеливо ждала. — Ты ведешь себя так, будто спрятал что-то под полом. Он повернулся. В глазах — короткая вспышка злости, как у человека, которому попали точно в рану. — У тебя всегда был талант драматизировать, Элис. — А у тебя — преувеличивать собственную важность. Рука легла на плечо быстро и убедительно. — Я не сумасшедший, — ласково сказал Эндрю, сжимая пальцы. Плечо тут же начало ныть. — Шерлок Холмс любит притворяться идиотом, но он, как и его брат, — исключительный черт. — Ты не учил их, — Элис попробовала разжать чужие пальцы, но только разозлила его. — Я не учил Шерлока, — Эндрю сузил глаза. — Про его брата я тебе не рассказывал. Элис вспомнила, откуда она это знала: Альберт провожал ее до вокзала в тот день, когда они ездили в Лондон вместе. Губы у Альберта были цвета вишни, он шел, вздернув нос, и постоянно быстро моргал, будто он недавно сделал что-то очень нехорошее. Щека тоже горела от пощечины. — Да уж, — подала голос Элис. — Странный тип этот мистер Холмс. У меня от него мурашки. — У меня тоже. На этом разговор умер, но Элис не сдавалась: — Ты давно его знаешь? — Наши братья дружат. Шерлок Холмс — это тот, кто… — Я поняла, — Элис прижала шляпку к волосам из-за внезапно набросившегося на нее ветра. — Я его видела. Смешной. А его брат… не смешной. Они учились у моего мужа? — Нет, — Альберт помолчал, и Элис заметила, что он очень хотел курить. Постоянно вертел в руках свой портсигар с золотыми инициалами: А. Дж. М. — Я сомневаюсь, что они учились у мистера Вотерстоуна или вашего мужа. — Он тебе очень нравится, да? — Кто? — Мистер Холмс. — Шерлок? Он друг моего брата. Честно говоря, иногда я хочу его прибить. — Нет, — Элис засмеялась. — Старший. Альберт уронил сигарету, и Элис тоже бросилась ее поднимать. Неловко выпрямившись, они смотрели друг на друга, как бараны. — Я не понимаю, о чем вы. — Да брось. Ты так поменялся, когда его увидел. Ты обычно такой… напряженный. Как будто за тобой кто-то следит. Но при нем ты очень расслабился. Я специально потрогала тебя за руку, когда ты вернулся из библиотеки. Никакого напряжения. Если бы она тогда знала, что он убийца, то, конечно, не стала бы его дразнить. Но она все болтала и болтала с ним, как с подругой или сыном: — Что, мама тебе не рассказывала, как это бывает? — Моя мать, — резко сказал Альберт, затягиваясь, — была не из тех, кто учит чему-то. — Знаешь, древние греки считали это нормальным. — Миссис Коттикут… — И вообще, это считалось почетнее, чем… с женщиной. Вы ведь учите древнегреческий и латынь в Итоне? Читаете древних авторов? — Я не хочу продолжать этот разговор. Это вздор. Элис вдруг стало стыдно, будто она, не разобравшись, переложила на Альберта свои соображения. Но ей почему-то сразу показалось, что она ему неинтересна. Он мог бы воспользоваться ситуацией. Мальчики из Итона постоянно насилуют женщин из Виндзора. Но «насильник» — это последнее слово, которое могло бы подойти Альберту Мориарти. Он несколько раз пропускал женщин вперед в поезде, подавал Элис руку при выходе из вагона. И заступился за нее, когда тот болван стал пялиться. — Если захочешь об этом поговорить, — Элис смущенно потерла руки, — то приходи. Альберт очень вежливо принял ее глупое предложение. Напоследок, по его же просьбе, она снова его шлепнула, но уже по другой щеке. Элис подумала о его мягкой коже, о его красных губах, на которых была заметна поджившая рана, — и ощутила материнскую ярость. Если Альберт когда-нибудь нажалуется ей на этого старшего Холмса, этот старший Холмс может ложиться в гроб и вытягивать ножки. И не только Холмс. Она покачала головой, вытряхивая эти мысли. — Хороший выбор духов у тебя сегодня. Молчание. Эндрю, казалось, хотел что-то сказать, но удержался. Бросил взгляд на дверь. Как будто сам мечтал уйти, но не мог придумать, как. — Мне нужно отлучиться, — сказал он наконец. — В колледже неразбериха с финансами. — Ты отравил финансиста? — спросила Элис. Как только она упоминала другую его любовницу, Эндрю мгновенно закрывался. Схлопывался, как веер. — Ты становишься несмешной. Шаги по коридору — быстрые, нетерпеливые. Дверь за ним осталась чуть приоткрыта. Они впервые на ее памяти расставались вот так — не прощаясь, без скандала, без быстрого секса в его кабинете. Элис осталась сидеть в центре комнаты. Потом она медленно подошла к книжному шкафу, раздумывая. Пальцы скользнули по корешкам, она отметила самые пыльные: «Справочник. Растения Англии». «Влияние мышьяка на поведение кролика». «Случаи из практики достопочтенного доктора П. Грейсона». Для профессора математики у Эндрю довольно интересная библиотека. Элис запустила руку в новый, аккуратно подшитый ею карман в юбке. Там болтались два острых предмета, которые она посчитала неуместным носить в сумке. Снаружи было тихо. Она сжала руку в кармане, а потом быстро втиснула спицы в узкую щель между «мышьяком» и «случаями из практики» — далеко, так, чтобы их было не найти, если не знаешь, где искать. Элис прикрыла за собой дверь кабинета — медленно, без звука, как монашка, уходящая из часовни с недосказанной молитвой. На лестнице никого. Камень под ногами был холоден, отполирован веками ученической спешки. Витраж на лестничной площадке отбрасывал на стены бледный оранжево-лиловый свет. На ней было скромное шерстяное пальто, чуть потертое у рукавов. Ни один мальчик с ней не заговорит. Наверное, поэтому ее насторожил Шерлок Холмс. Какое дело студенту Итона до очевидно небогатой женщины? Ему что-то нужно было тогда, в комнате, и он это получил. Для остальных она была невидимкой, правильной, непримечательной женщиной, которая пришла, якобы, к покойному мужу. Когда она вышла во двор, то на секунду замерла. Против удивительно солнечного для ноября неба вырисовывались высокие башни, готические карнизы, шпили. По лужайке шли трое мальчиков — лет пятнадцати, в сюртуках, с наглаженными воротничками и начищенными до блеска башмаками. Один нес книгу, перевязанную кожаным ремнем, второй ел яблоко, третий что-то объяснял, жестикулируя. — …и если ты хочешь, чтобы тебя допустили к оратории в следующем месяце, лучше не опаздывай к Гуду. Он тварюга. Она прошла по вымощенной дорожке, минуя капеллу. Внутри — пение, мужские голоса, чистые, выверенные, как витражи над ними. Все внутри Элис отозвалось странной смесью брезгливости и почти жалости. Мальчик в форме — еще младше, с красными руками и чернильным пятном на манжете — стоял у деревьев и жевал кончик карандаша, иногда меняя его на неловко зажатую между пальцами сигарету. Элис решила все же заглянуть на кладбище. Внутри росла странная, едкая легкость. Как будто сделав то, что сделала, она наконец поступила правильно. Кладбище начиналось сразу за оградой из железных прутьев, покрытых старыми, черно-зелеными пятнами ржавчины. Ворота были приоткрыты, как будто кто-то недавно вошел и оставил за собой едва заметный жест вежливости. Элис провела пальцем по шершавой металлической поверхности — холодная, влажная. В воздухе пахло листвой, тишиной и чем-то знакомым: сырой землей, близостью к тому, что хранят под нею. Дорожка петляла между каменными плитами — серыми, накренившимися, покрытыми мхом. Где-то в отдалении каркнула ворона. Она заметила их почти сразу. На соседних могилах. Один сидел на плите, расставив колени и жестикулируя: лохматый, в пальто нараспашку. Шерлок Холмс. Весь в движении — юность, нетерпение, затаенная и не очень дерзость. Он то перебирал камешки, то подбрасывал их, то хохотал, хотя смеяться здесь было неприлично. Второй — сидел чуть поодаль, но на очевидно близком расстоянии. Светловолосый, аккуратный, сдержанный. Уильям Мориарти. Его руки были спрятаны за спиной, подбородок чуть приподнят. Он внимательно слушал и кивал. Элис остановилась у края дорожки. Их разделяли всего несколько шагов, но она не спешила приближаться. — Я не то чтобы забылся, — проговорил Шерлок, не замечая Элис, — но я определенно был не в себе. Уильям поспешил его успокоить: — Я знаю. Просто больше так не делай. Иначе… Он обернулся — медленно, будто заранее знал, кто стоит рядом. Их взгляды встретились. Ни улыбки, ни удивления. Только короткий кивок. Почти незаметный. Элис чуть наклонила голову в ответ. — Иначе?.. — нетерпеливо спросил Шерлок, все еще не замечая. Уильям разорвал контакт с Элис. — Иначе нам всем придется очень тяжело. Жизнь хлестала из Шерлока Холмса, как чернила из опрокинутой чернильницы, но он на долю секунды стал совсем несчастным. Элис пошла дальше, мимо ангелов, скрывающих лица в ладонях, кривых крестов и статуй с отпавшими пальцами. С каждым шагом ей становилось легче, как будто кладбище забирало у нее то, что она больше не собиралась нести. * О’Донован хорошо запомнил только выход из Порт-Саида: кто-то из матросов в ответ на грубость толкнул его на палубу и оддавил пальцы на руке. Остальной путь — по его скромным расчетам, около 20 дней, может чуть больше, — прошел как один длинный вечер. Суэцкий канал заметно упрощал англичанам жизнь, и эта мысль его раздражала. Пароход, шедший в Англию из Александрии, был грузовым, не приспособленным для перевозки заключенных, а там более — дипломатов. Возникало подозрение, что и египтяне, и англичане очень старались скрыть случившееся. Камбуз вонял селедкой и керосином, стальные лестницы звенели под шагами, как струны. В трюме, где держали О’Донована, пахло ржавым железом, мочой и старой, почти забытой кровью. Интересно, как пахло там, где перевозили тела? О’Донован спал на деревянных поддонах, без матраса, будто бездомный мальчишка-газетчик. Матросы не смотрели ему в глаза. — Эй, сассенах, — окликнул он однажды вечером охранника, худого валлийца с обветренным лицом. — Это у вас чай был или моча? Ради такого можно было и заговорить на английском. Его заковали не в цепи, а в простые наручники — «достаточно», как сказал капитан корабля. Они все очень изящно его унижали. Каждую ночь он просыпался в одно и то же время — или нет, он не знал точно. Поначалу это было из-за качки. Потом — просто стало привычкой. Он ложился снова, не двигаясь, глядя вперед, туда, где от света керосиновой лампы на обшивках плясали тусклые желтые блики. Этот призрачный час — да, все-таки в одно и то же время, вероятно, между тремя и четырьмя часами утра — он начинал думать о мертвых. Мать. И он сам. Англичане его повесят. Здесь не нужно быть семи пядей во лбу. Смерти он не боялся. Как и Хадижат не боялась. Тот англичанин тоже ее не боялся. Фотографию отобрали, как и все вещи, при обыске. О’Донован испачкал лицо отца и старшего брата кровью, а мать и младший сын остались бледными. В этой фотографии было что-то не совсем английское. Старший сын должен был сидеть, но сидели мать и младший, старший выпрямился рядом с отцом. О’Донован на эту чертову фотографию смотрел от силы секунд десять, но хорошо ее запомнил из-за этого вопиющего несоответствия всем горячо любимым англичанам нормам приличия. Сыновья были очень похожи на мать, все трое — темноволосые. Отец — высоченный, на фотографии не разобрать оттенка волос, а в жизни его волосы потемнели от пота и крови. И ведь это далеко не первый англичанин, которого О’Донован убил. На палубу его выводили раз в день — под надзором двоих свиней. Одна свинья всегда была с оружием. О’Донован пытался выброситься за палубу несколько раз, и каждый раз неудачно. Ближе к концу пути выпускать его перестали. По ночам он прислушивался — не к звукам, а к паузам между ними. Капитан ходил по палубе размеренно, а далекие сигареты пахли гвоздикой. Над определенным участком трюма шаги стихали. Англичане старались проявлять уважение к своим мертвым. Один из матросов — возможно, тот валлиец — все время напевал фрагмент какой-то баллады. А еще в трюме обитал паук, крупный, рыжеватый. О’Донован не трогал его, хотя первым порывом было раздавить его кулаком. Когда корабль вошел в воды Ла-Манша, О’Донован это понял: сверху заходили и закричали. Вода за бортом по ощущениям стала тяжелее, гуще, как олово. О’Донован представил, как на горизонте начали вырастать призрачные очертания берега. * Голова Альберта гудела, как старая церковная колокольня. Он едва разлепил глаза, увидел побелку на потолке и сразу пожалел, что вообще проснулся. — Утро доброе, — донесся до него усталый голос. Он с трудом повернул голову. У постели стояла сестра Анна, закатывая глаза, но держа в руках миску с холодной водой и чистое полотенце. Сзади, как обычно, маячила сестра Мария, с плохо скрываемой усмешкой на лице. — Полагаю, у вас был… как вы это называете?.. вечер обсуждений в Итонском философском кружке? — Мария сложила руки на груди. — Если бы философия не включала в себя столько бренди, — пробормотал Альберт и попытался сесть, но тут же плюхнулся обратно. — Матерь Божья… — Не говорите так, — сухо сказала Анна, смачивая ткань. — Она вам точно не поможет. — А что мне говорить? — Попробуйте «епсель-мопсель», — хохотнула Мария, и Анна замахала в ее сторону руками. Она аккуратно приложила прохладное полотенце ко лбу Альберта, и тот застонал от облегчения. — Сестра… вы ангел. — Тише вы, — вздохнула Анна, проверяя пульс на его запястье. — Еле живой. — Я дышу. Просто не хочется. — Альберт приоткрыл один глаз. — Анна, вы сегодня очень строгая. — Только чтобы не влюбиться в вас, как сестра Руфь, — сказала Мария. Анна с таким звуком втянула воздух, словно Мария ругнулась. — Она вас правда любит, — прошептала Мария, словно это была тайна всего монастыря. — Я видела, как она зашивала подол платья и бормотала ваше имя. Альберт приложил руку ко лбу, не то от боли, не то от смущения. — Господи, — простонал он и тут же прикусил язык. — И это вы называете обетом молчания? — Мы его не давали, — весело отозвалась Мария. — Только скромности. Но, боюсь, и с этим у меня проблемы. Анна с легкой строгостью убрала с его лба прядь волос. — Полежите спокойно. Я принесу вам что-нибудь погуще, чем вода. Хоть бы раз пришли сюда из благочестия, а не с похмельем. — Как-нибудь так и сделаю, — слабо пообещал Альберт. Анна бросила на него взгляд, в котором одновременно читались и упрек, и забота. Потом вышла. Мария осталась сидеть рядом, покачивая ногой. — Знаете, граф, — сказала она после паузы. — Вы были бы хорошим монахом. Если бы не вино, гордыня, сигареты и, ну… «морковь». — В остальном — просто святой, — буркнул Альберт и закрыл глаза. — Кстати, — он вдруг снова распахнул их. — Насчет «моркови»? — с готовностью ответила Мария. — Ваш принц приехал где-то с час назад. Мы его отправили в саду копаться. — А аббатиса? — Альберт попытался снова сесть, в этот раз успешнее. — Она сегодня в городе. Не вернется до вечера. Мы тут сами по себе, с детишками. Ну, и этим козлом из Лондона. Но отец Стоппард, как и вы, большой любитель философии, поэтому до ужина не проснется. Сестра Анна принесла монастырские запасы. Похмеляться пришлось быстро. Альберт проигнорировал свой белый костюм, который кто-то с него снял — он не хотел думать, кто, но, скорее всего, сестра Мария не упустила свой шанс, — и надел свежую рубашку и чьи-то брюки, наверное, когда-то пожертвованные детям в приюте, накинул свое пальто. На заднем дворе монастыря, стоя по щиколотку в грязи Майкрофт Холмс держал в руках грабли. — Чуть левее, мистер Холмс, — звенящим голосом сказала сестра Руфь, стоящая с корзиной для сорной травы. — Нет-нет, вы путаете капусту с васильками. Васильки мы любим. — Я не путаю, сестра, — сказал Майкрофт. — Я просто их ненавижу. — Так говорят все до первого букета, — мечтательно вздохнула сестра Руфь. Сестра Мария игриво толкнула Альберта локтем и проплыла в сад. — Ваш друг еще дышит, слава Богу, — весело сообщила она Майкрофту. — Но если вы обещали ему встречу — лучше поторопитесь. У него сейчас фаза философского отчаяния. — Это до или после фазы «я снова не помню, где мои брюки?» — пробурчал Майкрофт, отряхивая руки. Альберт понял, что нужно вмешаться, и обозначился: — Всем доброе утро. — Аграрная реформа завершена, — Майкрофт с большим удовольствием отдал сестрам грабли. Майкрофт потянулся к стакану с водой — рукав освободил часть его руки, которую кто-то аккуратно перевязал. Альберт моргнул, снова поморщился. «После этой вакханалии — встретимся в святом месте». — Так что, — Майкрофт заметил взгляд, убрал руку. Отпил из глиняного стакана. — Понравилось? Альберт мотнул головой. Приглашение на праздник приходило всем старшекурсникам. Черный конверт, письмо белыми чернилами на черной бумаге. В конце ноября лес чуть поодаль от Итона казался местом, где сама природа устала от благовоспитанности. Стволы деревьев искривлены, как в потягивании после мессы, трава вечно влажная, а ветер знает больше, чем следовало бы. Именно здесь собрались старшекурсники на свой традиционный пир — языческий ритуал в честь начала зимы. Варианта не приходить не было, это бы сильно ударило по имиджу. Варианта не отмечать в этом году не было тоже. Даже несмотря на смерть двух итонцев. Дети умирали слишком часто, чтобы богатые придавали этому значение. Альберт танцевал между пьяными телами, сто раз пожалев, что надел белое. Голова гудела от выпитого, а луна на небе все прибывала, а потом все убывала, как будто Альберт сидел у костра несколько лет подряд. Рядом кто-то стонал и кричал; то, что Альберт сначала принял за дрова, оказалось горой сплетенных тел, причем мужских. Женщины, конечно, тоже были. Одна из них валялась у дерева. Юбка задрана, чулки сползли до колен. Из ее рта тянулась нить слюны. Женщина спала, похрапывала и почесывала голую грудь. Подумав, Альберт стянул с шеи свой узнаваемый зеленый галстук и повязал ей на руку, чтобы все подумали, будто он это сделал: между крупными розовыми бедрами виднелись пятна крови. На ветвях висели фонари — одни дрожали от ветра, другие уже погасли и напоминали выколотые глаза. У костра валялись пустые бутылки — бренди, портвейн, какой-то самодельный джин, который жег не хуже исповеди. Один из студентов играл на скрипке нестройную мелодию, в такт его музыке кто-то трахался на траве, покрикивая. Полуголые мальчишки носились между деревьями с венками из плюща и грязи. Один пытался оседлать крошечного пони, другой целовался с деревом, полагая его девушкой. Смех, рыдания, латинские тосты, обрывки стихов, матерщина, пение хором — все сливалось в какофонию и било по сознанию. Альберт ходил вокруг костра с венком на голове и держал кубок, который по виду принадлежал Карлу II. Один студент, весь в синей краске, провозгласил себя богом рассвета и уговаривал всех лечь лицом на землю, чтобы не оскорбить его взор. Другой устроил суд: он судил курицу за кощунство и приговорил ее к жарке. Курицу, впрочем, никто не тронул — она бегала между ногами и кудахтала. Но кто-то из животных все-таки пострадал. У костра поменьше лежали друг на друге две собаки. Альберт прищурился. Грейхаунд был уже мертв. Кто-то задушил его веревкой, вероятно, в качестве жертвы богам. Но борзая все еще была жива: ошалело смотрела вокруг своими большими глазами. Альберт огляделся и освободил борзую, развязав узел веревки. Ближе к утру лес стал походить на выжатое тело. Все сползались ближе к огню, кто-то целовался, кто-то читал стихи Байрона, кто-то спал с открытыми глазами. Альберт, шатаясь, как в танце, подхватил свой пиджак и двинулся прочь — мимо куста, на котором кто-то развесил галстуки в честь погибшей трезвости, мимо мальчика, убаюкивающего бутылку, как младенца, мимо трех парней, которые находились в следующей позе: член первого в заднице третьего и член второго во рту третьего. Альберт и борзая довольно резво шли до монастыря, но на полпути ему стало плохо. Пришлось вытошнить и только потом идти дальше. — Я забрал собаку, — сказал Альберт. Майкрофт поднял брови. — Собаку? — Да. Борзую. Белую. Или серую. Она шла со мной до монастыря. — Я не видел собаку. Может, тебе показалось? Альберт легонько толкнул Майкрофта в плечо. Это прикосновение оказалось крайне приятным. Вообще-то, они расстались. Это было во время той встречи, которую Майкрофт назначил через бездомного мальчика, почти месяц назад. Мальчик был хороший, но петь совершенно не умел. Альберт затравленно курил у ворот, из-за которых вдруг послышалось пение: кто-то ходил вокруг колледжа и жутко фальшивым образом завывал «Зеленые рукава». Скорее из желания это прекратить, чем из любопытства, Альберт выбросил сигарету, огляделся и только после полез на каменную стену. Свесившись вниз, он увидел певца — потрепанный, в грязной одежде и разваливающихся ботинках. Отвлекшись на мысль о том, что надо принести мальчику еды, Альберт промахнулся — нога в лакированной туфле соскользнула по камням, и он полетел вниз. Мальчик сочувственно присвистнул, продолжив свистом ноту из «Зеленых рукавов». Подошел поближе, глядя, как Альберт потирал локоть. — Alas? — спросил он. — My Love, — кивнул Альберт. — Хм, — мальчик порылся в карманах, показывая сначала какие-то слишком дорогие для него вещи: часы, кольцо, сережку и цепочку. — Ой, не то. Из другого кармана он вытянул помятый конверт, отряхнул его для вида и сунул Альберту под нос. Майкрофт зашифровал свое письмо с помощью шифра Цезаря. Не самое элегантное решение, но, видимо, он делал это в сильной спешке. Сначала Альберт просто крутил конверт в руках. Никто кроме Майкрофта не мог использовать «Зеленые рукава» в их тайном значении. Это было понятно. Но что дальше? — Он хотя бы тебе заплатил? — спросил Альберт, поднимаясь с земли. — Конечно. И еще заплатит. Альберт хотел еще что-то сказать, но мальчик убежал, как только по ту сторону забора послышались голоса. В комнатке над какой-то богом забытой таверной в Виндзоре было светло и как будто чисто. Альберт закрыл за собой дверь и, набравшись смелости, выпалил: — Сделай это ртом. — И я рад тебя видеть, — Майкрофт невозмутимо перелистнул страницу книги. В своем шифре Майкрофт сказал, что им нужно поговорить, но Альберт хотел бы перейти сразу к делу. Подождать все-таки пришлось, Майкрофт не хотел останавливаться в середине главы. Но через какое-то время Альберт лежал — в рубашке и одном носке, — свесив голову со скрипучей кровати, и с удовольствием курил, пока Майкрофт занимался делом. В конце Альберт сжал бедра, не давая Майкрофту убрать голову. Ну а что. — Нет, — Альберт выдохнул дым, немного поерзал. Майкрофт шумно сглотнул и отстранился. Взял в руки босую ступню, облизал пальцы. — Щекотно, — Альберт повел ногой. — У меня тоже был к тебе разговор. Давай… не будем продолжать. Майкрофт вытер губы рукой, вопросительно наклонил голову. — Давай расстанемся. Тишина между ними растянулась, как шелк. — Как мило с твоей стороны, — заговорил Майкрофт, — сказать мне это сейчас, а не пятью минутами ранее. Я бы так не старался. Альберт улыбнулся, воткнул сигарету в пепельницу. Подполз на кровати поближе. Майкрофт задержал взгляд на нем, и впервые за долгое время в глазах у него мелькнуло что-то опасно человеческое. — Почему сейчас? — Я долго думал об этом и решил, что не могу так подвести братьев. Если все посыпется, если мы… Если нас увидят, они пострадают. — Разумно, — Майкрофт лег на подушку. Все еще одетый, но без пиджака, он выглядел так, словно в любой момент мог уйти. — Это связано с парнем по имени Джон? Альберт не заметил подвоха, снова мотнул головой. Но ожил: — Что ты имеешь в виду? — Птичка напела, что ты проводишь время с парнем по имени Джон. — Это мой сокурсник, — Альберт улегся на подушку на живот, поболтал ногами в воздухе. Той, что без носка, было холодно. — И мы… О Боже. — И вы?.. — О Боже. Ты ревнуешь. — Нет. — Ты ревнуешь. — Нет. — Майкрофт Холмс, — объявил Альберт. — Немедленно прекрати этот фарс. Мы не в том положении, чтобы ревновать друг друга. Я не запрещаю тебе ни с кем… видеться. — А я запрещаю, — буркнул Майкрофт, и Альберт взорвался: — Чт… Перестань. Ведешь себя, как… матрона из пансиона. Сработало: Майкрофт отчаянно покраснел, но лицом себя не выдал. — Да-да, — не унимался Альберт. — Ты поэтому меня позвал? Ты решил мне намекнуть? Или ждешь, что я начну оправдываться? — Ни то, ни другое. Я просто хочу понимать. — Ты хочешь знать, сплю ли я с Джоном. Пауза. — Я хочу знать, насколько ты неосторожен. Альберт картинно схватился за голову, а потом схватил Майкрофта за воротник и стал потряхивать. — Я. Не сплю. С ним. — А вот в это, — Майкрофт подался вперед, вжимая Альберт в кровать, придерживая чужие запястья одной рукой, — я верю. — Почему? — Альберт облизал губы. Захотелось еще подразнить, совсем немного. Майкрофт многозначительно кивнул на рубашку. — Ты не хочешь раздеваться. Вряд ли раздеваешься перед кем-то еще. Альберт дернул вытянутыми над головой руками, и Майкрофт отпустил его. К разговору о расставании они в тот день больше не вернулись. Более того, Альберт даже попросил Майкрофта приехать за ним после праздника в лесу. Сказал, ему будет паршиво. «После этой вакханалии — встретимся в святом месте». — Что ж, — Альберт неловко покрутил плохо пришитые пуговицы на монастырской рубашке. — Будем думать, что собака мне приснилась. Какие новости? — Новости? — повторил Майкрофт. Сигарета у него между пальцами медленно тлела из-за того, что он почему-то забывал подносить ее к губам. — Что у тебя с рукой? Майкрофт покрутил кулаком, не моргая. — Разбил зеркало дома. — Ха-ха. Но взгляд Майкрофта говорил, что это была правда. — Ты настолько себе не понравился? — Альберт светился от довольства своей же шуткой. — Отец погиб. Как и со всеми такими новостями, понимание приходит не сразу. Альберт все еще улыбался, но вскоре уголки губ опустились сами собой. — Забавно, — Майкрофт подкурил новую сигарету. — Ты был последним человеком, кому я хотел говорить об этом. Но оказался первым, кому сказал. — Да уж, умеешь ты говорить комплименты, — невесело усмехнулся Альберт. — Как обы… Он не успел договорить. Майкрофт ткнулся лбом ему в плечо, и Альберт — больше машинально, чем осознанно — приобнял его. — А псинка-то ваша… — сестра Мария показалась из-за каменной стены, намереваясь пройти в сад, где они стояли и курили. Но, завидев сцену, вытянула губы трубочкой, бесшумно развернулась и двинулась обратно. * В ту субботу они играли с Oppidans — разминка перед настоящей игрой во вторник. Погода стояла жирная, как свежий сыр — плотная, обволакивающая. Но на деле погодка-то была паршивая, просто игра распаляла. Шерлок, зарумянившийся, с белой полосой пыли на левой скуле, только что блестяще отбил удар, и теперь они спорили с тем высоким, с вечно мокрой челкой — как звали его? Грейвс? — о том, был ли мяч за чертой. Грейвс был, как йод в спиртовом растворе: резкий, раздражающий, легко воспламеняемый в словесной драке. Официальный матч между Collegers и Oppidans проводился раз в году, в День святого Андрея, 30 ноября. Шерлок не любил играть с Oppidans, но обожал их выигрывать. Это было еще веселее, учитывая, что команда Collegers состояла из разных курсов, ведь королевским стипендиатам позволяли играть в Итонский пристенок в любом возрасте. Шерлок презирал сальные шуточки Oppidans, которые все поголовно были старшекурсниками. Спор, разумеется, мгновенно расползся в обмен обвинениями. — Эй, Грейвс, от-би-вай, не во-няй! — скандировал Шерлок. — Заткнись, Холмс, — пыхтел Грейвс. — Меня от твоего акцента просто пучит. — Я б тебе что-нибудь шепнул на древнегреческом, но тебе мозгов не хватит даже обидеться по делу. Смеялись, кричали, кто-то показал фигу, а кто-то с задней линии зашвырнул кепку. Шерлок был весь в игре, в сальных словах, в том живом напряжении, которое возникает только в драке и в споре. Мальчишеское возбуждение напоминало ему поведение марганцовки в воде: сначала розово-фиолетовая вспышка, а потом — мутный осадок раздражения. Именно в этот момент кто-то — кажется, Уоллес — крикнул со стены: — Холмс! Шерлок махнул рукой, мол, потом. Контрольную по химии он сейчас точно делать не будет. Но Уоллес уже грузно спрыгивал со стены, размахивая конвертом. — Письмо! Это было немного странно. Письма по субботам не приносили. Шерлок протянул руку, все еще вспыхивая от словесной пикировки, и машинально вскрыл конверт ногтем. Он прочитал аккуратные слова брата, все еще стоя на поле. Один раз. Потом второй. Губы были приоткрыты, будто он собирался выдохнуть, но не выдохнул. Мальчики за его спиной продолжали переговариваться. Кто-то заорал: — Холмс! Ты там сдох? Уоллес неловко поднял брови. — Мне нужно отлить, — сказал Шерлок совершенно буднично. И пошел в сторону леса. Сперва — обычным шагом. Как все ходят, когда дело касается дел телесных. Он спокойно сошел с поля, миновал старую ограду, где были заросли крапивы, потом углубился в липы. Когда под ногами стали попадаться следы недавней вакханалии старшекурсников — обрывки одежды, битое стекло, пятна крови, — он немного ускорился. Ветки задели его плечо — он не отодвинулся, а лишь набрал скорость. Потом — ещё быстрее, уже переходя на бег. По крутому склону, вниз, в сторону ручья. Никогда раньше он не заходил так далеко. Эти места были известны только по картам — длинные полосы леса, остатки старой дороги, заводь. Шерлок добежал до зеленой воды и остановился. Дыхание сбивалось, но не из-за усталости. Просто хотелось воздуха. Он сел на траву. Тело сделало это раньше ума — просто опустилось на колени, потом назад, небрежно, почти грациозно. Вода перед ним текла тускло, молча. На другом берегу виднелась заваленная старыми бревнами лодка. Отражение в воде дрожало, как насыщенный раствор перед началом кристаллизации — будто в любой момент привычная реальность могла выпасть в осадок. В каком-то глобальном смысле так и случилось. Он держал письмо в руке. Сжимал так, что оно начало мякнуть, как переспевший фрукт. Шерлок даже не хмурился. Просто сидел, чуть наклонившись вперед, и смотрел — на воду, на коряги, на то, как колышутся на поверхности полосы. А потом, не вставая, он аккуратно расправил письмо на коленях. Разгладил ладонью и снова прочел. Все они — Адель, бабушка и брат — были так или иначе к этому готовы. Работа у отца была не самая простая. Почерк брата выглядел, как и всегда, до тошноты идеальным. Только в одном месте его рука дрогнула — в слове «погиб». Оно чуть уехало влево, а хвостик буквы «г» пополз вниз. Это неожиданное проявление эмоций от такого человека, как Майкрофт, вдруг разрушило Шерлока. Он шумно и длинно выдохнул, подтянул колени к лицу и ткнулся в них, как маленький. Где-то вдалеке снова заорали — должно быть, игра возобновилась, но уже без одного из игроков. Шерлок не двинулся. Он позволил редким насекомым бегать по его ногам, позволил себе — впервые за день — ничего не говорить. Он поковырял пальцем подпись брата, хмыкнул: — Боженька меня ненавидит, раз ты теперь главный. Шерлок вдруг отчетливо представил себе лицо Адели. Не плакать. Не плакать. …Отец читал газету у камина и без слов протягивал Шерлоку крошечный кусочек статьи, заранее и аккуратно вырезанный ножницами — обычно о какой-нибудь химической аномалии или редком преступлении. Ни слова не говорилось, просто легкий кивок головы, и Шерлок знал: «Это — тебе. Потому что я знаю, что тебе интересно». Шерлок готов был поклясться, что это отцу принадлежала идея передать ему волосы умершего садовника в Родительский день. Когда Адель собрала семейный совет по случаю взрыва сероводорода в Итоне, отец после всех лекций и увещеваний заговорщически посмотрел на Шерлока поверх чашки. И подмигнул. Однажды Шерлок довел крысу до смерти. Нет, не Майкрофта, к сожалению. Крыса погибла смертью храбрых в банке с эфиром. Отцу было жаль крысенка, но он очень внимательно слушал выводы Шерлока о природе эфира. Но любимый эпизод был такой. Майкрофт, тогда еще толстый, но уже занудный, рассуждал о границах, будто бы цитировал парламентские протоколы. Он вел наступление с деревянным ружьем в руке, произнося: — Мы выдвигаемся с севера. Торговые пути проходят вот здесь. Нам нужна река. Без нее не будет доступа к важным регионам. Отец шел за ним, с веточкой в зубах и шляпой, сдвинутой на затылок. — Торговля это хорошо, Май-Май. Шерлок и Адель сидели в кустах жасмина неподалеку. Адель тихо, с блеском в глазах, отдавала распоряжения маленькому Шерлоку: — Мы ударим внезапно. Заберем их табак и лошадей. Именно в тот момент, когда Майкрофт взял под контроль «плато» (деревянный ящик из-под угля, поставленный на бок), отец, разомкнув строй, резко повернулся и с громким: — Пиф-паф! — прицелился пальцем прямо в спину сына. Майкрофт неверяще отшатнулся, уронил ружье, издал крик умирающего осла и с библейским ужасом проговорил: — Мы в одной команде… Отец засмеялся от души, громко и по-настоящему: — В политике нет команд, Май-Май. Только интересы. Кончики пальцев дрожали, как у больного. Это раздражало. Шерлок несколько раз резко сжал кулак, как будто пытался выдавить дрожь. Выход был только один. Он свернул письмо в комок, засунул в рот. Жевал долго, как кожаный ремень — сухо, с усилием, с горечью бумаги и чернил. И проглотил. Только потом, уже в самом конце, он разжал кулаки и сказал себе почти шепотом, но все еще вслух, как пароль: — Не плакать. Во рту остался вкус бумаги и пепла. * Еще день назад Майкрофт Холмс думал, что у него все под контролем. Он проверил, что в доме хватает угля, отчитал Агату за плохо почищенную обувь, сжег пару писем из Оксбриджа по поводу своего отсутствия. За отчитывание Агаты его отчитала Адель («она не твоя рабыня, хочешь чистую обувь — бери щетку и чисти»), остальное обошлось без последствий. Майкрофт не был уверен, зачем именно выбрал идти пешком от ближайшей станции. Возможно, хотел дать себе время передумать. Дверь открылась почти сразу. — А, — сказала Кларити Блэквуд, не улыбаясь. — Это вы. Придется попотеть. Мисс Блэквуд доверяет Майкрофту примерно так же, как и он ей. Ни на йоту. — Входите. В прихожей пахло воском и свежим лавандовым мылом. Кларити — в строгом платье и с заколотыми волосами — казалась совершенно не в своей тарелке в собственном доме. — Я видел, как вы уезжали с отцом, — честно сказал Майкрофт. — И решил проследить за вами. — Он не любит кэбы, — заметила Кларити, игнорируя часть про «проследить». — Говорит, от них развиваются революционные настроения. Проходите. Отец мисс Блэквуд был где-то в другой комнате, но, заслышав разговор, вплыл в гостиную. Высокий, похожий на бывшего канонира, он смерил Майкрофта взглядом: длинно и оценивающе, как будто рассчитывал на честную дуэль или хотя бы на пьяную ссору в пабе. — Папа, — сказала Кларити. — Это мистер Холмс. Он работает… со мной. — Разведка? — спросил отец. — Или опять эти подонки из телеграфа? — Первый вариант, — кивнул Майкрофт. — Ну, если моя дочь вас убьет, постарайтесь не истечь кровью. Только не в передней, мы там сегодня натирали полы. Так вот почему от Кларити пахло мылом. Кларити прошла на кухню, вернулась с подносом и двумя чашками. Третью, заметив, резко убрала в сторону. — Чай? Или сразу к шифру? — Откуда вы знаете про шифр? — Раз вы пришли, значит, есть что-то, с чем не справились сами. Либо вас подослал мистер Хартвелл. Но вы не выглядите друзьями. Майкрофт даже немного удивился. Кларити очень логично и быстро рассуждала. Он вытащил из внутреннего кармана сложенный вдвое лист с небрежным, но сложным шифром — буквы перемешаны, вкрапления цифр, ритм нарушен. Почерк — женский. Кларити взяла лист, бегло пробежала глазами. — Это решетка Кардано. Только здесь сетка не квадрат, а ромб. И — о, прекрасно — с русскими вкраплениями. Кто вам его отдал? — Я сам его забрал. Она подняла бровь: — Украли? — Одолжил на время. — Украли. Она вышла из комнаты, оставив Майкрофта неловко слушать часы и возню газетчиков у окон. Вернулась Кларити уже с небольшим пенсне, блокнотом, карандашом и сигаретой во рту. Закурив, она водрузила пенсне на нос, открыла чистую страницу и стала писать, поглядывая в шифр. — Смущаю? — спросила она, смазано глянув поверх пенсне, и Майкрофт понял, что даже единственная женщина в их небольшой группе смотрела на него свысока. По ее внешнему виду и ряду других признаков легко устанавливалось, что семья Блэквудов небогата. Они и Холмсы — примерно одного и того же положения. — Ну что вы. — Странно. — Кларити постучала карандашом по столу. — Могли бы и сами догадаться. Если, конечно, слухи о вас правдивы. — Я не хотел догадываться — я хотел быть уверенным. И хотел, чтобы вы были первой, кто это увидит. — Понимаю. Сможете переложить на меня ответственность. Да, подумал Майкрофт. Она очень умна. Кларити сделала еще пару заметок (Майкрофт увидел, что она выводила завитки над буквами) и подвинула блокнот. «В посольстве жертвы. Ирландцы молодцы! Замечательный народ. У вас все получилось, мой ангел, сидящий на самом верху». Майкрофт стукнул чашкой о блюдце так, что даже сдержанная Кларити дернула плечом. — Это не то, что вы ожидали? — спросила она. В шифре не оказалось ничего про Египет, но у Майкрофта все равно похолодели руки. Он очень сухо поблагодарил Кларити и ушел. Она следила из-за занавесок, пока он не уехал. День прошел в архиве, где Майкрофт старался вычитать все о русских, которые были так или иначе приближены к двору. Рука устала делать заметки, а голова — запоминать длинные фамилии с кучей согласных звуков. Бумажка с шифром противно жгла внутренний карман. В основном он читал о судебных тяжбах из-за наследства, которое делили дети английских дворян с детьми, родившимися от русских, индийских или ирландских любовниц. Последние, конечно, не имели на наследство никакого права, но при должной наглости и имея в виду тугоумие и нелогичность английской судебной системы, можно было добиться многого. Домой он вернулся в духе своих ранних студенческих лет — абсолютно разбитый внутренней тревогой. Адель даже спросила, не пьяный ли он. Рука болела. Пару дней назад газетчик перемигнулся с княжной, пока Майкрофт без зазрения совести следил за ее привычным маршрутом, прикрывшись газетой, как дурак. Княжна не была лентяйкой. Она ездила с одной пьянки на другую, успевая утром выпить кофе в ресторане, пообщаться с бездомными детьми и похихикать над английским балетом. Газетчик, кажется, ничего не знал, зато сильно испугался и позвал на помощь двух верзил из типографии. Майкрофт разобрался с каждым, но сделал себе заметку доработать стиль общения с подозреваемыми. Перед сном он приводил в порядок мысли и составлял план на завтра. Точно. Завтра ему нужно поехать в монастырь, потому что Альберт просил его. Вскоре он провалился в сон, полный то нежных предчувствий завтрашней встречи, то совсем уж извращенных порывов. Стрихнин проник через приоткрытую дверь и сначала долго мял одеяло, а потом тяжело улегся у Майкрофта в ногах. Когда он проснется, Шеймас О’Донован уже сойдет на берег, Уайтхолл получит подробности прошествия в Египте, а миссис Холмс получит письмо с королевской печатью. «С большой скорбью сообщаем…» Когда Майкрофт проснется, ничто уже не будет таким, как прежде.