День Гая Фокса

Шерлок Холмс проснулся от ужасной головной боли. Звучит это не слишком убедительно, но именно так оно и было: боль, как капля серной кислоты, попавшая на его несомненно выдающийся мозг, прервала спокойствие сна. Шерлок попытался встать или хотя бы сесть. Вокруг было так пыльно, что у него тут же зачесался нос. Пару раз нескромно чихнув, Шерлок вытер рукавом нос и заметил, что он все еще был в похоронном. Это зацепка: вероятно, с похорон прошло немного времени. Осталось выяснить, где он находился. Первой тревожной мыслью было: «Меня опять заколотили в гроб». Но вскоре Шерлок убедился, что это не так. И даже слегка расстроился. Прищурившись, он изучил комнату вокруг и убедился, что это попросту чердак. На пыльном полу башнями виднелись пожелтевшие пачки газет и журналов «Бойз Оун». Пустые стены украшали какие-то рисунки: паровозы, солдаты, склянки, грибы, неправильно нарисованный флаг Великобритании, сцены непонятных битв. Большинство из них Шерлок нарисовал уже один. В Норт-Райдинге были еще оловянные солдатики, но они все пропали при переезде в Лондон. Что же, это был самый обычный чердак, где они с Майкрофтом устраивали штаб-квартиры для своих уже забытых игр. Майкрофт, Майкрофт… Точно! Кусок ослиного зада! Шерлок застонал. Как он сразу не вспомнил… Это брат отделал его и притащил сюда. Но когда это было и почему? Головная боль стала отступать, потому что Шерлок начал придумывать план мести. Вопрос мести — как приготовление удачного раствора: температура должна быть точной, реактивы — выверенными, а эффект — мгновенным, неожиданным и, желательно, оставляющим след как минимум в памяти. Прийти в себя на затхлом чердаке с пульсирующей шишкой на голове и болью… Но боль скучна. Она говорит лишь одно: «Ты проиграл». А вот месть — она поет. Причем хором. Шерлок знал, что Майкрофт практиковался в стрельбе у себя в комнате. Брат обожал свой револьвер «Уэбли», год назад подаренный ему отцом. Шерлок на секунду остановился, удержав в ладони пыльную круглую дверную ручку. Ну что же. Что сделано, то сделано. Ничего уже не изменить. Ему вдруг страшно захотелось связать свою жизнь с каким-то таким делом, которое могло бы предотвращать смерти. Кто знает, может, будь он постарше и повнимательнее, то спас бы отца. Но что это может быть за дело? Вернемся к мести. Что, если, м-м, патроны... просто немного изменить? Не яд, нет, — это было бы чересчур прямолинейно. Да и Адель заметит и не обрадуется. Шерлоку меньше всего хотелось бы тревожить маму сейчас. А вот если, скажем, вместо пороха добавить уже готовый в лаборатории и тонко измельченный ферроцианид меди, перемешанный с уксусной эссенцией… И немного глицерина, конечно! Простой химический фокус: при выстреле он плюхнет вокруг синей краской, как это делают карлики в уличных цирках. Только это будет не цирк. Называйте это «актом научной поэзии». Что может быть лучше вида вашего мерзкого старшего брата, который вместе эффектного попадания по мухе на стене весь измазюкался краской? Шерлок надел тонкие перчатки. Он не боялся наследить (да и признаем, когда его шалость раскроется, кто угодно догадается, что это не Адель и Агата разыграли Майкрофта), просто, как ученый, привык все делать как следует. Пока он плелся с чердака к себе в комнату, он успел пару раз вспомнить что-то еще. Например, что после поминального ужина Альберт, прочитав братьям лекцию, отправил их в обратно Итон вместе с каким-то несчастным извозчиком. Шерлок и Уильям разделили отчаянный поцелуй в комнате первого, но ничего сделать с этим не могли. Просто вцепились друг другу в воротники, как зверьки, а Уильям все смотрел на него каким-то сумасшедшим взглядом. Перед отъездом Уильяма между ним и Майкрофтом произошел довольно неловкий диалог. «Сыграем в шахматы?» — предложил Майкрофт, расслабленно опираясь на подставку для зонтиков. «Не сегодня, мистер Холмс», — улыбнулся Уильям. Он помогал Льюису надеть пальто. «Боишься проиграть?» «Боюсь вас обидеть». Возникшую холодную паузу прервал Альберт со своими наставлениями. «Но не волнуйтесь, — добавил Уильям на прощание, — мою следующую партию вы навсегда запомните». «Что ж, — нашелся Альберт. — Им уже пора». Альберт, Альберт… А с ним-то что? Он не уезжал в Итон, а значит, провел ночь в доме. В кармане Шерлок нащупал три уже подготовленных «патрона» с чудесной голубой смесью: уксусно-глицериновый ферроцианид с каплей индиго. Шерлок проскользнул по пустому утреннему коридору, обогнув особенную половицу — она всегда предательски скрипела. У двери в комнату брата он задержался на мгновение: ни звука. Открыл ее медленно, как ящик Пандоры. Вот черт. Шерлок мог поклясться, что не делал домашку уже много дней. Не то чтобы его это беспокоило, просто он волшебным образом забыл даже про уроки химии и биологии, что и говорить про античную литературу. Ладно, есть дела поважнее. Угол шкафа. Средняя полка. Коробка из-под печенья с витиеватым гербом кондитерской фабрики — там-то братец и держит «Уэбли», как девица держала бы дневник со своими неприличными мечтами. Шерлок открыл коробку, вытащил барабан и аккуратно извлек три патрона. Вложил свои — чуть тяжелее, но визуально — му-а! Не отличишь. Настоящие — в карман, просто для интереса. Шерлок бы покинул комнату, но что-то привлекло его острое внимание. Он весь превратился в археолога на раскопках Помпей — затаив дыхание и с тайной надеждой найти нечто развратное. Майкрофт был из тех, кто носил перчатки даже летом, брился дважды в день и нюхал книги перед тем, как их читать. Последнее точно говорило о неких извращенных процессах, проходивших в этом, как ни прискорбно признавать, большом мозге. И вот, как вы могли догадаться, такой человек никогда не смог бы повесить свой пиджак на стул. Не то что бросить его на пол, как попользованную девку. Но сейчас Шерлок увидел, как пиджак брата преспокойно валялся у стола. Сделав пару шагов к столу, Шерлок заметил еще что-то более необычное: дневник брата, который тот вел с помощью шифра (козел!), был раскрыт, валялся на столе рядом с измаранной углем салфеткой. Шерлок лениво полистал дневник, печально убеждаясь, что ключа к этим писаниям у него все еще нет. На последней незаполненной странице красовалась надпись на французском. Шерлок сделал легонькое усилие, чтобы перевести в голове: Tu es plus dangereux que la révolution. «Ты опаснее, чем революция». Почерк выглядел смутно знакомым. Эта диакритика, проcтавленная так аккуратно, будто писала девчонка… Девчонка… Шерлок чуть не заорал. Конечно, он знал этот почерк: это почерк Альберта. Тот самый, которым он написал письмо-жалобу на Шерлока после драки из-за фортепиано. Но зачем Альберту писать эту херню в дневнике брата? Шерлок ринулся к подушкам на кровати, чтобы посмотреть, как они были продавлены. Он постепенно вспоминал события прошлой ночи. Например, что Альберт все-таки остался у них дома, и они с Аделью решили напиться до беспамятства и методично шли к этой цели. Да, кажется, где-то среди ночи Шерлок, устав, покинул их и ушел поспать. Но что было потом? Подушки кто-то предусмотрительно встряхнул, так что найти скандальных доказательств не вышло. Шерлок фыркнул и вернул подушки на место. Что, вы еще не догадались? Дадим наводку. Одежда Майкрофта могла оказаться на полу только в одном случае: это не он ее с себя снимал. Фраза в дневнике была на французском. Майкрофт терпел французский только в двух случаях: когда отец в середине разговора или спора просил брата переходить на другой язык и подбирать аргументы уже на нем — и когда брат флиртовал. Шерлок Холмс смеет вам напомнить: отец был мертв уже какое-то время. Хотелось произвести впечатление, и фраза «Ты трахаешь Альберта Мориарти» идеально для этого подходила. Шерлок даже набрал воздуха побольше, чтобы быть погромче — и тут же сдулся. Знаете (хотя, скорее, надеемся, что не знаете), иногда подходишь к человеку с кинжалом, но не совершаешь этот роковой рывок. Потому что убивать нечего — оно уже мертво. Майкрофт сидел за столом на кухне — единственной комнаты, где было светло — перед грудой бумаг и выглядел таким несчастным, каким Шерлок его никогда не видел. Рукава рубашки закатаны до локтя, круги под глазами, часов в кармане жилета нет. Вся ядовитость вмиг куда-то подевалась. Брат поднял глаза, и все, что Шерлок мысленно готовил, рассыпалось, как ртуть. Это были пустые глаза человека, который узнал нечто ужасное и, что хуже, — понял, что с этим все равно придется жить. — А, — Майкрофт снова опустил глаза в бумаги. — Очнулся. Даже голос был не его. Брат всегда говорил с легкой нечитаемой насмешкой, как будто беседа с вами — экзотическая благотворительность. Сейчас же он звучал как потерпевший кораблекрушение. Шерлок поймал себя на мысли, что надеялся — пусть брат даст ему любой повод снова его ненавидеть. Не жалеть человека с таким взглядом было невозможно. Шерлок напряг память, и та снова заискрилась новым кусочком мозаики. Уже далеко за полночь пошел дождь, Агату отпустили спать, а Энэида пожаловалась на тишину внутри, контрастирующую с шумом снаружи. Шерлок отчетливо вспомнил, как она сказала: «Не надо превращать дом моего сына в могилу». Адель и Майкрофт переглянулись, и последний немного раздраженно ответил: «На рояле поиграть?» «А давайте», — Адель резко поднялась из-за стола и пошатнулась. Альберт мягко придержал ее, хотя сам пил как моряк. Комната стала еще тише, только камин трещал. На скатерти стояли бокалы из темного стекла — подаренные еще на свадьбу. Альберт очень щедро плеснул портвейна «Фонсека» — мутный, густой, как кровь. Адель пила слишком быстро, будто воду. Альберт держался словно человек, который хочет быть полезен, но не знает как, — аккуратно ел, вытирал губы, посылал через комнату непонятные взгляды. Адель вернула бокал на стол и протопала к роялю. «Что ж». Она покрутила табуретку — растерянно и долго. Майкрофт вызвался ей помочь. Первым зазвучал ноктюрн ми-бемоль мажор Шопена. Адель иногда не попадала по клавишам, но в целом было терпимо — спокойнее и стройнее, чем можно было ожидать от вдовы. Шерлок не выносил этих шопеновских вздохов. Он вздохнул, снял туфли, взял Стрихнина на руки и начал крутиться по комнате, как дервиш, как вихрь, как призрак карнавала. Стрихнин возражал — но в пределах приличия. Мявкал и изредка пытался выбраться. Альберт смотрел то на Адель, то — украдкой — на Майкрофта. Он вцепился в край скатерти, словно музыка могла утащить его куда-то и съесть. Теперь, вспоминая, Шерлок догадывался: Альберт явно хотел и дальше быть в этом доме, но не знал, на каких правах. За час до этого он восхищался тем, что Холмсы не называли свою прислугу «Мэри Энн». «Если они назовут меня Мэри Энн, — засмеялась Агата, попыхивая сигарой, — я отравлю их карибскими цветами». Шерлок одобрительно засвистел. Бабушка Энэида поправила кольца и поставила пустой бокал ровно в центр перед собой, как будто завершила шахматную партию. Она слушала музыку, глядя прямо вперед, но душа ее пребывала в прошлом — вероятно, там, где ее сын был жив и упрям. Майкрофт отошел к окну и тоже упрямо двигался к своей цели — напиться до чертиков. Когда шопеновская тема перешла во вторую часть — легкую, чуть ироничную, — он подошел к Альберту, наклонился и почти не глядя протянул руку. «Потанцуем?» Альберт сначала его не услышал и просто одобрительно улыбнулся. Но потом заметил протянутую руку и изо всех сил замотал головой. «Я, э-э…» «Э-э, — поддразнил его Майкрофт, на интонации — вернее, их отсутствие — которого алкоголь никак не влиял. — Я сказал ‘потанцуем’, а не ‘раздевайся’». Получилось: Альберт резко встал, толкнув стол. Бокалы и посуда зазвенели. «А вообще-то и правда душновато, — заметила Адель, которая, как и Шерлок, все слышала. — Кто хочет, может снять пиджаки». «Мне и так хорошо», — отозвалась Энэида, которая ничего не заметила. Альберт мялся на месте с таким видом, будто собирался извиниться за то, что родился. Он поклонился, как его учили в Итоне, но глазенки так и бегали — не по лицам, а по предметам. Но зацепиться было не за что. Майкрофт, напротив, был спокоен. Он сделал шаг, потом второй. Взял Альберта за руку — решительно, но не грубо. Музыка, к несчастью, продолжалась. Шерлок сделал себе пометку: пьяный Альберт — горе в семье. Обычно насмешливо и подчеркнуто холодный и расчетливый, сейчас Альберт представлял из себя комок чувств. Что-то такое уже было, когда он напивался после смерти Мэйфэйров, но Шерлок, кажется, недооценил масштаб. Даже двигался Альберт с заметным отсутствием привычной грации. Они кружились между столом и роялем. Лишь пальцы соединены — и каждый из них будто надеется, что сейчас это закончится. Но не может остановиться первым. На помощь пришел Шерлок, который с криком «Уа-а-а-а!» выставил бедного Стрихнина вперед и пробежался между Альбертом и Майкрофтом. Им пришлось немедленно расцепить руки. Майкрофт определенно страдал, но не был таким несчастным в тот момент. Что же случилось потом? Шерлок стал вспоминать дальше, совершенно не заботясь о том, что стоял столбом посреди кухни. После Майкрофт стал играть на гитаре, потому что от второго танца у Альберта остановилось бы сердце. Шерлок продолжал играть с котом на полу, и Стрихнин даже один раз цапнул его за ногу. «Ой», — озабоченно ойкнул Альберт. «Все в порядке, — Майкрофт взял аккорд и прижал струны ладонью. — У Чарли короткие когти, я их стригу». «Я сто раз повторял, — ощетинился Шерлок. — Кота зовут Стрихнин. Стрих-нин. Какую букву ты не выучил? Заводи своих животных и называй идиотскими кличками». «Заведу, — Майкрофт снова взял аккорд. — Могу себе позволить. Я работаю в правительстве». Альберт оторвался от бокала и стал очень внимательным, а Адель не упустила возможности пульнуть шпильку в старшего сына: «А ты в уборной подметал, правительство?» Майкрофт замер и проговорил: «Нет». Шерлок видел осколки стекла в уборной, но не подумал бы, что это сделал Майкрофт. Брат стал деревянным, извинился и ушел, взяв с собой совок из гостиной. «Как вы это сделали?» — восхищенно спросил Альберт. «Сделала что?» «Ну, вы сказали ему подметать… И он встал и пошел подметать…» «Я мама, Альберт, у меня есть кое-какие привилегии». Адель помолчала, но ее жажда собеседника была очень велика, так что вскоре она затараторила, забыв о том, что иногда Альберт с трудом понимал ее акцент: «А вообще он, знаете, страшный лентяй… В детстве все из-под палки делал. А когда заканчивал дела, ложился обратно. И мог на кровати часами лежать. Я грешным делом заходила и проверяла, не умер ли он там. И он от недостатка движения был, знаете, такая помпушечка...» От последнего слова с Альбертом случилась истерика. Он закрыл глаза и тихо засмеялся, приговаривая: «Помпушечка… Господи, смилуйся и дай мне утром это вспомнить». «А давайте я вам запишу. Где-то у нас была бумага». Бумаги не нашлось, и Адель углем на салфетке вывела слово «помпушечка». Альберт благодарно убрал салфетку в карман. Слово за слово, эти двое становились не разлей вода. Или лучше сказать, не разлей вино. В какой-то момент Адель даже выразила желание поменять ее вредных сыновей на братьев Альберта — вежливых и приятных джентльменов. Особенно на Уильяма, фехтовальный потенциал которого не давал Адели покоя. «Льюис тоже хороший, — сказал Альберт. — Он правда молчаливый». «О, Боже, — протянула Адель. — Молчаливый сын — это то, что мне нужно». Молчание, молчание… Что-то в этом было. Точно, уже глубокой ночью кто-то приехал. Альберт отошел в уборную, Агата спала, и открывать пошла Адель, но ее остановил Майкрофт и взял это на себя. Вернулся он с ужасно мерзким на вид человеком в черном. Того словно вырезали из угля. В пальто. С цилиндром. Без шуток, образ был даже карикатурным. Скрипнул стул. Это выпрямилась Энэида. Человек даже не извинился, лишь сказал: «Прошу прощения. Мистер Холмс. Мэм». Адель почему-то смотрела в пол. Не предлагала чай, не бегала вокруг этого гостя, как вокруг любого другого. Энэида покачала головой: «У нас траур, лорд Ламбет. Нельзя ли в другое время?» «Боюсь, что нет», — сухо ответил лорд Ламбет. И вперил в Шерлока такой острый взгляд, что у него зачесалось лицо. Энэида вдруг повысила голос на Шерлока: «Иди отсюда. И забери тарелки». Шерлок возмущенно посмотрел на маму. Адель еле заметно кивнула. Что они, спятили, что ли? «Это разве не ваш сын?» — спросил лорд Ламбет у Адели, пока Шерлок обиженно собирал посуду на поднос. «Нет, — дрожащим голосом ответила Адель. — Это мальчик с кухни». Энэида тронула его пальцем, пока передавала ему ножи и вилки — мол, не вздумай препираться. В любой другой ситуации Шерлок бы просто надел этот поднос брату на голову. Но, признаться, денек был тот еще. И если признаваться и дальше, Шерлок постоянно думал об Уильяме. «Я больше не могу быть твоим другом». С одной стороны, это было признание, а с другой — это было чертовски больно. В XVIII веке Джозеф Блэк ввел термин «скрытая теплота». Физико-химический феномен. При плавлении лед принимает тепло, но не меняет температуру. Что-то похожее происходило между ними: словами и действиями Уильям был все ближе, но на общей сцене они держались друг от друга подальше. «А где тогда ваш второй сын?» Это снова был лорд Ламбет. «Не знаю, — подал голос Майкрофт. — В какой-нибудь канаве копается, как всегда». Шерлок поставил мысленный эксперимент по убийству человека на расстоянии. Энэида толкнула его в спину, и он, звеня посудой на подносе, поплелся вон из гостиной. Последнее, что он увидел в гостиной, был взгляд Адели — ужасно тревожный и блестящий. Интересно, имело ли все это представление отношение к тем письмам, которые Майкрофт спрятал у Шерлока в лаборатории? Плохие новости: письма были, как бы вам сказать... Серебряный поднос, пара капель спирта, щепотка соли — и все вспыхнуло, как камни в королевской короне. На кухне Шерлок провел где-то полчаса, пока туда, как боров к кормушке, не прорвался Майкрофт. Да, тогда-то это и случилось. Брат приблизился и стукнул Шерлока, и последний настолько опешил, что даже не сумел сказать что-то погрубее, чем: «Болван!..» — Я тебя продал, — сказал Майкрофт. — Чего? Ноги Шерлока приросли к полу. — Продал. На сталелитейный завод. — Придумай что-то получше, идиотина. Майкрофт хмыкнул и снова навис над бумагами: — Солиситор скоро приедет. Лучше не показывай своего грязного носа из комнаты. Шерлок закатил глаза: — А то что? Брат выпрямился и нехорошим движением подтянул рукава еще выше: — Или отделаю тебя. Возможную драку прервала Адель. Она понуро поздоровалась с Майкрофтом (тот, вопреки своим привычкам, только хмыкнул) и поцеловала Шерлока в лоб. Завтрак был катастрофой. Майкрофт с большим неудовольствием освободил стол от накладных, выписок и писем. Между ним и Аделью как будто кошка пробежала. Та старалась лишний раз не смотреть на старшего сына. За чаем Адель развернула газету, каким-то образом оставшуюся без внимания Майкрофта, и ахнула: — Они поймали виновного в пожаре в Уитстейбле. — Скоро Рождество. Давайте отправим ему открытку, — предложил Майкрофт, отставив чашку. Адель подняла бровь: — Зачем? — А вдруг он тоже наш родственник. Повисло неловкое молчание. Шерлок так и не понял, что брат имел в виду, да и разбираться в его идиотских шутках желания не было. — Ты спал? — спросила Адель. Майкрофт оставил это без ответа. — Альберт в порядке? Он уехал утром? И снова нет ответа. — Ладно, — вздохнула Адель. — Давай я сделаю тебе кофе. Шерлок уже отмечал, что интеллект Адели был сильно выше ожиданий от него. Вот и теперь она совершенно незаметно подлила Майкрофту в кофе столько лауданума, что он наверняка упал бы на пол, сделав один глоток. В общем, что-то такое и вышло: Майкрофт сперва покашлял в кулак, потом немного покачался на стуле — и с грохотом и треском от упавшей на пол чашки приземлился на пол. — Уф, — Адель отряхнула руки. — Шерли, не поможешь? Отнесем его на диван. Кое-как и только с помощью подоспевшей Агаты, они втроем бросили бренное тело брата на диван. Адель заботливо завалила его подушками и пледом. — Он изрыгал что-то о солиситоре, — вспомнил Шерлок. Адель поправила волосы: — Ах да. Мистер Хадсон. Ну, ничего. Я думаю, подождет. Напоим его чаем. Солиситор приехал после полудня. Шерлок подумал, что уже где-то его видел, но его отвлекли расспросы. Мистер Хадсон, полысевший и немного располневший, был назначен помочь с наследством, но и жизнь младшего сына семьи тоже вызвала у него живой интерес. Через час, пока Хадсон (надо заметить, весьма удобно устроившись: Адель дала ему подставку под ноги, плед и даже сделала чай и сэндвичи) ждал пробуждения Майкрофта в кабинете, Шерлок уже понял, где он его видел. Энэида не показывалась с самого утра. Адель неопределенно заметила, что между ней и Майкрофтом что-то произошло, и в этот раз — посерьезнее препираний о лишнем весе. Когда Майкрофт проснулся, то хотел заснуть снова — даже потянул на себя плед, — но Шерлок выстрелил в него из рогатки. Мелкий камень угодил брату в руку, и Шерлок побежал со всех ног. Майкрофт настиг его у дверей в кабинет, и они кубарем вкатились внутрь. Мистер Хадсон аппетитно поедал сэндвичи. Стрихнин лежал на его вытянутых ногах. Идиллия. Но пора было заняться делом. Шерлока никто не выгнал. Он стрелял из рогатки в потолок, развалившись в кресле. Майкрофт и мистер Хадсон устроились за столом, и последний уже где-то минут пять рылся в своем чемоданчике. Все эти пять минут Майкрофт щурился на него. — Извините за любопытство, а мы с вами случайно не встречались? — наконец спросил он. — Хм? — мистер Хадсон выудил желтую кипу бумаг. — Нет, это не то… Минутку… Что вы сказали, мистер Холмс? — Я спросил, не виделись ли мы с вами раньше. — Я очень сомневаюсь, мой мальчик. Майкрофт откинулся в отцовском кресле, прикрыл глаза. Потом подался вперед и отчеканил: — Поезд из Норт-Райдинга в Лондон. Лет 8 назад. Мы играли в шахматы. Мистер Хадсон растерянно моргнул, потом мотнул головой: — Не припоминаю. — Принцип двух слабостей. Я завершил эндшпиль за пять ходов. Бумаги выскользнули из пальцев мистера Хадсона, и он ошалело поднял голову. — О, господи, — залепетал он. — Это правда вы?.. Он бросил копаться в чемоданчике и вместо этого стал копаться в карманах пиджака. — Все эти 8 лет… — пыхтел он. — Все это время я думал… Как у вас получилось… Я пытался воспроизвести вашу партию столько раз… Перед Майкрофтом лег уже затертый серый лист с всевозможными вариантами ходов. — Верьте или нет, но это была лучшая партия в моей жизни. И я, старый дурак, даже пару раз катался туда-сюда на этом поезде в надежде встретить вас снова. — Спасибо, — Майкрофт притянул потертый листок к себе, быстро посмотрел на Шерлока. Наверное, вспомнил, как они были близки тогда. Шерлоку захотелось стошнить. — Я могу вспомнить свои ходы, если хотите, — Майкрофт взял карандаш и стал искать на листе свободное место. Хадсон вытер свою лысину платком. — Да-да… Если вас не затруднит… Майкрофт что-то быстро записал на листке. — Ну-с, — продолжил Хадсон. — Как вы знаете, все имущество переходит к вам… Включая недвижимое и, кхм, движимое… — Движимое? — спросил Шерлок из кресла. — Мисс Агата Эпплби, — растерянно проговорил Хадсон, сверяясь с документами. — Мисс Эпплби — уроженка колоний и подданная короны, но… Ее легальный статус в стране так и не был уточнен вашим отцом. Поэтому она обозначена собственностью. Никто не стал это комментировать. Хадсон поковырялся в других бумагах и показал их Майкрофту: — Вступление в наследство — сложный юридический процесс. Нужно время, чтобы вы смогли распоряжаться теми суммами, которые вам оставил отец. — Сколько времени? — резковато спросил Майкрофт. — Эм, — Хадсон замялся. — Трудно делать прогнозы. Обычно от полугода до двух лет. Шерлоку показалось, что Майкрофт внутренне умер. Еще бы: брат не уточнил, когда хвастался перед Альбертом своей «работой в правительстве», сколько он зарабатывал, но можно предположить, что поменьше отца. — И еще, — добавил Хадсон, — поскольку титул вашего отца не предусматривает передачи по наследству, сумма налогов несколько… вырастет. И, кхм, мои услуги так же будут оплачиваться по тарифу для… — Простолюдинов? — закончил за него Майкрофт. Мистер Хадсон послал брату понимающий взгляд. — Людей вашего сословия, мистер Холмс, — сказал он с ноткой гордости. — Людей вашего сословия. Шерлок утратил интерес к этой юридической белиберде и вскочил с кресла, театрально повернувшись. Он подумал, как бы эффектно покинуть кабинет — и выбрал с криком выпрыгнуть в окно. * В Ньюгейтской тюрьме — О’Донован счел оскорблением то, что англичане не заключили его в Тауэр — было влажно и холодно. Умереть решительно не из-за чего, разве что биться головой о каменный пол. Но кормили так редко и скудно, что у О’Донована попросту не хватило бы сил завершить начатое. В общей сложности он провел в камере три долгих дня в одиночестве, пока на четвертый день к нему не пустили посетителя. Он был ужасно молодой, этот британец, точно младше его самого. О’Донован не знал, что Британия набирает на службу детей. Закрыв за собой тяжелую дверь и убедившись, что О’Донован заметил висевшее за поясом оружие, британец сказал: — Рано темнеет теперь. О’Донован машинально бросил взгляд в окно в решетке. Человек жестом пригласил его пройти с ним. В комнате для допросов О’Донован положил руки на стол, и вид ладоней без ногтей вызвал у британца странное, но мимолетное выражение на лице. Он раскладывал карты, какие-то заметки и газетные вырезки. — Мистер О’Донован, — сказал он, и, поскольку комната для допросов была в разы светлее камеры, О’Донован смог рассмотреть говорившего. — Вы в очень тяжелом положении. Чувство узнавания поползло от груди к голове. О’Донован легко помотал головой: — Ní thuigim. Это то, что он всегда говорил на допросах. Открой он свой рот про русских, про средства для налета в Египте — и Ирландии конец. Сначала всем причастным, а потом и невинным. Или наоборот. — Но когда я сказал, что рано темнеет, ты меня понял. Речь британца стала менее вежливой, и О’Донован даже не сразу заметил, что его обвели вокруг пальца. Кажется, играть в дурачка в этот раз не получится. Кто ты, черт тебя дери, такой? Британец очень спокойным голосом продолжил. Говорил, что молчание никому не поможет и что недовольство на границе с Ирландией все растет, что происшествие в Египте сильно повлияло на отношения с Ирландией и что, если ничего не сделать, будут жертвы. О’Донован слушал его рассказ и не понимал, почему он просто не застрелит его. Выдавать кого-то О’Донован не собирался. Поэтому, чуть наклонившись вперед (британец тут же положил руку на оружие), он сказал: — Хочешь узнать, как погиб твой отец? Британец не изменился в лице. Переложил очередные карты на столе и ответил: — Я знаю ученика Итона, который провоцирует лучше, чем ты. О’Донован набрал слюны в рот и плюнул на стол. — Я думаю, — сказал он по-английски, — что вы все должны гореть в аду. — А я думаю, что ты просто пешка, которая балакает по-английски. Стол улетел в стену от удара, силы на который, как считал О’Донован, у него быть не могло. Британец смотрел, как листы падали на каменный пол. Потом он без лишней суеты вернул стол на место и снова пригласил О’Донована сесть. — А вот это, — сказал он, снова раскладывая карты, — была провокация. Он передвинул карту с О’Доновану и ткнул в нее пальцем в перчатке. — Ваши действия в Египте привели к тому, что британская армия стягивает силы на остров Ирландия. В перспективе это будет бойня, которую мы с тобой можем предотвратить. Это «мы с тобой» так больно резануло по всем открытым и скрытым ранам, что у О’Донована закружилась голова. Он стал часто дышать, и на короткое мгновение британец как будто хотел кинуться ему помочь. Но остался на месте. «Чего ты хочешь добиться», — думал О’Донован, мозги кое-как ворочались в виде каши, в которую превратились от голода и холода. «Почему ты не пытаешь меня». Причина одна: этот тип догадывается, что ирландцы действовали как минимум не одни. Он умнее предыдущих, тех, кто вывихнули О’Доновану кисть и вырвали ногти. О’Донован некстати вспомнил его отца, который не оставил этих глупых куриц в посольстве в одиночестве и погиб из-за этого. Британец что-то еще говорил, но в ушах загудело, и О’Донован ничего не услышал. Его собеседник пощелкал перед ним пальцами и, не получив реакции, собрал бумаги в одну большую кипу. Постучал кипой по столу, выравнивая. — До следующего раза, мистер О’Донован. Обратно в камеру его вели двое крепких охранников. Их узловатые пальцы впивались в оба плеча. О’Донован видел затылок британца впереди, и на какой-то момент он стал ближе: британец остановился, чтобы с кем-то поговорить. Снова машинально, О’Донован повернул голову на знакомый голос. — Мистер Лэнгфорд, — немного удивленно сказал британец. — Мы уже закончили. Мистеру О’Доновану нужно немного отдохнуть. «Мистер Лэнгфорд» повернулся, чтобы скользнуть безразличным взглядом по О’Доновану. Это был русский, встречавшийся с ним в Дублине. То же ничем не примечательное лицо, те же глаза. Из нового: красивое золотое кольцо с большим бирюзовым камнем на мизинце. Русский перекинулся с британцем парой слов и проплыл мимо. Они носили одинаковую форму. Мысль о том, что русские пробрались настолько высоко, вдруг придала сил, и О’Донован улыбнулся насколько мог. Британец это заметил. Сощурился, вызвав на лице мелкие морщинки и став еще более похожим на убитого отца. Перед тем, как охранники втолкнули его в камеру, О’Донован успел сказать британцу: — Beidh spraoi ann.