День Гая Фокса

Констебль Макьюэн подавил зевок. Еще последние пять минут у него страшно чесался зад, но ему было неловко почесать его перед… как его звали? — Извините, как ваша фамилия? — спросил констебль, для виду скосив глаза в бумаги. — Паулет? — Паулер, — сказал мальчик. — Джон Паулер. Вы же недавно записали. Утро у констебля началось прекрасно. Он выпроводил из дома Мэри, дочку владельца цветочной лавки с Пикадилли, потому что через полчаса должна была прийти дочка владельца хлебной лавки с Флит-стрит. И надо сказать, они с ней прекрасно провели время. Настолько, что этот Джон Паулер все не переставал смотреть на следы муки у Макьюэна на лице. Разговор не клеился. В серой, уже зимней шерстяной форме, с медным значком на отложенной в сторону фуражке, Макьюэн очевидно доставлял пареньку неудобства. Револьвер Адамса приятно лежал в кобуре, но, как учили, он надеялся не прибегать к нему. — Так что? — констебль прочистил горло. — Ты тут что-то странное видел? Эта дурацкая формулировка сама собой вырвалась, но паренек вдруг стал сильно задумчивым. — А то у вас тут, понимаете ли, странность на странности, — констебль постарался себя реабилитировать. Идиот! Надо было спросить, когда он в последний раз видел этих проклятых Мэйфэйров. — Я закурю? — спросил Паулер. Макьюэн кивнул, как будто действительно мог запретить курить сыну аристократа. — Я имею в виду, — продолжил констебль, — какие-нибудь прямо… странности. Он очень плохо был готов к этому разговору. Но что он мог сделать? Мэри вчера пришла в слезах, кричала, что он ее не любит, что у него их еще шесть штук таких же (вранье, кроме Мэри и дочки булочника, было еще пять, то есть всего семь)… Слово за слово… Короче, дел вчера вечером и ночью было невпроворот. Макьюэн не успел изучить отчет от Лестрейда подробно и понять, что ему опять надо в этом чертовом колледже. Джон Паулер молча курил сигарету, глядя в окно. — У вас тут учителя умирают, — горько усмехнулся Макьюэн. — Слышал про одного недавно. Глаза Паулера неожиданно стали больше. — Вы знаете, — вдруг сказал он, — пожалуй, пару странностей я тут видел. Забавно, что вы именно про мистера Коттикута вспомнили. Он замялся, Макьюэн подвинул к нему пепельницу. — Я, как видите, курю, — продолжил Паулер. — Особенно перед экзаменами или тестами. В ночи перед контрольными я часто не могу уснуть и выхожу выкурить сигарету или две во двор. Макьюэн сделал вид, что слушал, а сам рисовал смешных собачек в блокноте. Ну, сейчас начнется: паренек будет рассказывать, каких он там извращений во дворе насмотрелся. — …И я часто видел то, что не должен был. Кто-то, понимаете, уединялся с девушками с кухни. Кто-то мочился по пьяни. Но… — он затянулся, как будто думая, говорить или нет. — Недавно видел одного знакомого. И еще одного студента, помладше. Они оба были одеты, как шахтеры, и очень уставшие. Понятия не имею, куда они ходили. И оба такие подозрительные, будто из тюрьмы бежали или помогали кому-то бежать. — Агам-с, — сказал Макьюэн. Так, а этой собачке нарисуем широкополую шляпу. — Но еще до этого случая, в конце октября, я тоже вышел покурить. Стоял туман, и я немного прогулялся. И могу поклясться, что я видел того же знакомого, его брата и того же студента помладше… с мистером Коттикутом. Макьюэн пририсовал собачке усы: — Это все? — Мне показалось странным, что они в такую рань вышли подышать свежим воздухом. Вам бы не показалось? — Наверное. — А еще страннее то, что мистера Коттикута нашли мертвым в Итоне в тот же день. Но я уверен, что он… ушел. Я видел, как он топал к воротам — они сильно далеко от того места, где его нашли. Из-за тумана меня никто и не заметил. Макьюэн перестал штриховать камзол на собачке. — Ты кому-нибудь об этом говорил? — Нет. Я не хочу, чтобы меня посчитали сумасшедшим. Говорю же, был туман, я мог и перепутать, но… — Ладно, — Макьюэн резко захлопнул блокнот. — Спасибо за содействие, мистер… Э-э… — Паулер, — раздраженно напомнил Джон Паулер. — Всего хорошего. Во дворе Макьюэн сам наконец-то закурил. Проводил взглядом громко ругающихся мальчиков, задержался на чем-то белом, как юбка — наверное, кухарки шмыгнули на кухню. Просто прекрасно. Он ничего не узнал. Надо срочно что-то придумать, пока… — Констебль? — раздался резкий, уверенный голос над ухом, и Макьюэн чуть не выронил сигарету. Это явно был профессор (учителя выделялись более скромным гардеробом): высокий, с заметными морщинами на лице, но не то чтобы старый и скорее даже симпатичный. — Как удачно, что вы здесь. — Я расследую убийство учеников, — заметил Макьюэн. — Вряд ли это можно назвать удач… — Ах да, — без раскаяния перебил профессор. — Упокой, Господи, их души. Макьюэн ощутил себя чертовски уставшим. Бессонная ночь давала о себе знать. Джон Паулер прошел мимо и проводил их двоих длинным взглядом. Он не глядя вкрутил окурок между кирпичами и вынырнул из готического коридора. Во дворе он помахал другому студенту, который нехотя помахал в ответ. Констебль Макьюэн точно видел этого второго студента — как минимум, на рисунке инспектора Лестрейда. Макьюэн перевел взгляд обратно на профессора и заметил, как тот хищно и злобно смотрел на двух мальчиков. Или только на одного? А, подумал Макьюэн. Ну, старина, что поделать. Мужская зависть. Все мы стареем. Что, дружок профессора уже не встает, когда слышит государственный гимн? — Знаете, — проговорил профессор, все еще буравя мальчиков взглядом, — пожалуй, мне есть что вам сообщить. Кабинет профессора напоминал гробницу. Все было ужасно темным, окна — наполовину зашторены, но в воздухе витало что-то свежее. Как опытный игрок в этом деле, Макьюэн сразу опознал женские духи. Так-так, что-то лавандовое… Немного апельсина… А это что в конце, неужели роза?.. Штучка, которая носит такой аромат, должно быть, взрывная особа. — Извините, — сказал профессор. — Попрошу сделать нам чаю. — Не торопитесь, — Макьюэн развалился на любезно предоставленном ему стуле. Профессор ушел дать указание прислуге, и от нечего делать Макьюэн стал рассматривать кабинетную библиотеку. Одна математическая чушь. Или нет? Он поднялся, прошел к шкафу. Какие-то книги были довольно популярными у профессора, так как на них не было пыли. Другие же… «Справочник. Растения Англии». «Влияние мышьяка на поведение кролика». «Случаи из практики достопочтенного доктора П. Грейсона». Уф-ф-ф, эти уже пора бы выбросить, на них собралась вековая пылища. Макьюэн протянул руку, но тут же одернул: дверь в кабинет открылась, и внутрь прошмыгнул слуга с подносом. Профессор долго молчал и что-то теребил в пальцах. Конверт, кажется. Макьюэн не торопил его. Он уже мысленно ел рыбу с жареной картошкой и представлял, как сидит в тишине, в своей комнате, без мертвых мальчиков, профессоров и проклятых красивых студентов Итона. — Меня зовут Эндрю Дуглас Вотерстоун, — начал профессор. — Я здесь преподаю. Констебль еле сдержался, чтобы не сказать: «Да я догадался, дружище». Но вместо этого констебль едва заметно вздохнул. — Агам-с. — То, чем я собираюсь поделиться, конечно, всего лишь догадка. — Профессор говорил медленно, будто каждое слово просеивал через сито. Вот черт. Опять мысли о дочке пекаря. Макьюэн кивнул. Профессор, собравшись, наконец передал Макьюэну конверт. — Это письмо. Жалоба. Написана двумя мальчиками… Он глотнул воздуха. — Которые позже были найдены мертвыми в Итоне. Макьюэн выпрямился. Не потому что стало интересно — просто спина затекла. — Продолжайте, — сказал он и открыл конверт, словно вытаскивал карту сокровищ. — Они писали… о других двух студентах. С которыми у них произошел конфликт. — О двух других мальчиках? — Да, — кивнул профессор, глядя на констебля, как на тупого. — Между ними произошла драка. — И кто эти «другие двое»? Констебль раскрыл письмо, всматриваясь в почерк — злой, угловатый, как будто мальчики писали его, царапая бумагу нарочно. — Прочтите сами, — сухо сказал профессор. — Я состою в нескольких комитетах в Итоне, в том числе в дисциплинарном. Такая жалоба обычно не ведет к собранию комитета, потому что дети есть дети, они постоянно дерутся. Но я подумал, что расследованию может быть полезна эта деталь. Макьюэн скользил взглядом по завиткам и заметил, что письмо написано почти без ошибок. — У одного из этих драчунов, — профессор смотрел не на констебля, а куда-то в сторону, — есть старший брат здесь. Весьма… примечательный студент. Макьюэн наконец ощутил раздражение. Что этот дядька хочет ему сказать? У него есть подозреваемый? Так пусть скажет прямо. Трудно признавать, но следствие в тупике. Инспектор Лестрейд уже не знает, что и сказать родителям погибших мальчиков. Все как будто было против полиции: куча лишних людей на похоронах в День всех святых, ливень, смывший все, что можно, а также весьма странное орудие убийства. Инспектор вытряс из викария имя студента, который вязал заплатки для деревьев, но и что с того? Подтянуть паренька за то, что он вязать умеет? Если бы это было преступлением, Макьюэну пришлось бы арестовать сто тысяч английских бабулек и Альберта Джеймса Мориарти. — Альберт Джеймс Мориарти, — гнусаво сказал профессор, и Макьюэн чуть не умер из-за этого совпадения. — Брат Уильяма Джеймса Мориарти, на которого и написана эта жалоба. Братья Мэйфэйры повздорили с ним и с другим мальчиком. Мистер Мориарти весьма энергично вступается за младших братьев, и я подумал… — Что он мог бы весьма энергично вступиться и в этот раз? — Именно. — Не хочу вас заранее радовать… Я, конечно, заберу это письмо и все такое, но вы же сами сказали, что дети есть дети. — Я лишь выполняю свой гражданский долг. «О как», — подумал Макьюэн. Но даже в его голове зашевелились подозрения. Имя Альберта Мориарти всплывало в истории уже не в первый раз. — А что насчет другого драчуна? — спросил Макьюэн, цепляясь за последнюю надежду остаться объективным. Он, признаемся, и расследовать-то ничего не хочет. Ему хватило и того, что он выловил трупы из речки. С тех самых пор, как его пальцы угодили в мягкий мертвый рот, Макьюэн страшно хотел в отпуск. Профессор молча вывалил на стол кучу других писем и сказал: — Другой драчун — мистер Шерлок Холмс. Но жалобы на него пишутся где-то раза три в день, включая выходные. Так что для мистера Холмса это норма, а вот для среднего Мориарти — нет. Макьюэн из любопытства пододвинул к себе несколько писем и стал читать. Первую жалобу подписал глава шахматного клуба, некий мистер Коллинз: Когда его пригласили в клуб, он сказал, что это «бессмысленная имитация битвы с минимальной интеллектуальной нагрузкой». Другую писал явно студент: Холмс назвал меня тупорылым. Я сын барона! Остановите произвол! Какие-то жалобы были на одну-две строчки, но другие представляли из себя целые романы: Дирекции Итона, Сообщаю, что мистер Шерлок Холмс ВНОВЬ проник в химическую лабораторию после отбоя. Утром мы обнаружили: — две расплавленные реторты, — неизвестное фиолетовое вещество на потолке, — ВОНИЩУ. Прошу ограничить его доступ к реагентам, пока он не изобретет что-нибудь слишком гениальное и необратимо взрывоопасное. P.S. Прежде чем уважаемая дирекция напишет отписку, утверждая, что это моя ответственность, я замечу, что никакие из принятых мер не оказались эффективными. Я менял замки, ЭТО НЕ ПОМОГАЕТ. P.P.S. Мы уже много раз использовали розги на мистере Холмсе, но он ОРЕТ ОСЛОМ и даже не плачет. P.P.P.S. Я пытался выловить его, но он ТРИ ДНЯ прятался в комнате у двух младших братьев Мориарти. Я не пошел туда: вы все знаете, как юный граф Мориарти относится к тому, что кто-то приходит в их комнаты без разрешения. С уважением, М-р Артур Гамильтон, (усталый, но ПОКА ЧТО ЖИВОЙ учитель химии) Еще одна жалоба была от викария: В комитет по воспитанию душ юношества, Долг христианской любви велит мне молчать, но долг школьного пастыря — говорить правду, как она есть. Посему доношу следующее: Шерлок Холмс не просто сомневается в существовании высших сил, но и на каждой службе перевирает церковные гимны. Помните, он пел «под жопой» (да простит меня Господь) вместо «под Господом Богом»? Теперь он поет «Толстячок испанец любит толстых дам» вместо «И Христос младенец радуется нам». Что за толстячок? Почему испанец?.. Столько вопросов и никаких ответов... Смиренно прошу совета, как направить столь блестящий, но явно взрывной ум к Свету. С верой и тревогой, викарий Смит — Я не утверждаю, что мистер Мориарти… причастен. Но характер у него… непростой, — профессор подал голос. — Понимаю, — кивнул Макьюэн. Он, честно говоря, немного отвлекся, потому что ему стало очень смешно из-за «толстячка испанца». А что, этого Холмса бы к ним в полицию, сразу стало бы не так тоскливо. Макьюэн аккуратно сложил письмо, спрятал в карман. — Я разберусь. Пауза. — Спасибо, что показали. Профессор чуть наклонил голову. Усталым, каким-то почти больным движением. В глазах осталось напряжение, будто он что-то недосказал или сказал слишком много. На прощание Макьюэн кивнул на книжную полку: — Протереть бы тут. Профессор уже его не слушал. Когда Макьюэн вышел в коридор, сигарета во рту наконец стала не просто желанием — необходимостью. Он закурил, чувствуя, как письмо в кармане греет сильнее, чем пламя спички. * Альберту Мориарти было до неудобного стыдно сидеть на заседании Клуба поощрения целомудрия. Не только потому, что его окружали отъявленные лицемеры, но и потому, что теперь он был одним из них. «Смотри на меня, пока я делаю это с тобой». Рука сжала брошюру об опасности половых связей до брака, и Альберт отпустил взгляд. Майкрофт как будто специально в ту ночь выбирал такие слова и выражения, чтобы им обоим потом было максимально неловко. Джон Паулер кашлянул в кулак и нагнулся поближе: — Не хочу быть грубым, но ты очень громко дышишь. Альберт попытался успокоиться. Председатель клуба, старшекурсник Артур Бримстоун, юноша с лицом, на котором каждое прыщавое проявление выглядело как попытка совести прорваться наружу, встал и торжественно прочистил горло. — Господа, я приветствую вас на нашем еженедельном собрании. Пусть и в этот день, когда развратная богема Оксфорда наверняка пляшет на столах и цитирует Бодлера без перевода, мы останемся тверды, как английский завтрак. — О Господи, — все так же шепотом заметил Джон. — Это ты нас сюда привел, — безжалостно заметил Альберт. — Больше идти было некуда. Альберт в глубине души понимал, что это была правда. К тому же, Джон выручил его. С самого утра Альберта не покидала мысль, что профессор Вотерстоун за ним следил. Появлялся в тех же местах, караулил за углами. Сегодня Альберт должен был встретиться с Элис, но решительно не мог улизнуть из-под надзора профессора, который стал одним из членов дружины, патрулировавшей двор колледжа после… «гибели» Мэйфэйров. Сам Альберт столкнулся с Джоном во дворе и спросил, нет ли у того на примете какого-то занятия на ближайший час-полтора. «Вообще-то есть, — ответил Джон. — Но тебе не понравится». — Итак, — продолжил Артур Бримстоун, — я вижу новые лица. Паулер, а ты что тут забыл? — Я каждую неделю хожу, — немного обиженно ответил Джон. — Вот, привел вам образец христианской добродетели. Мальчики в кабинете рассмеялись. Что ж, план Уильяма идет как надо: все думают, что у Альберта роман с миссис Коттикут, вдовой, которая сильно его старше. — Раз ты такой инициативный, расскажи нам, как ты избегал соблазнов на прошлой неделе. — Артур Бримстоун сел на стул, положил ногу на ногу. — С радостью, — Джон выпрямился и положил правую руку на сердце. — Я усердно избегал соблазнов на прошлой неделе. Дочка лорда Клиффорда не даст соврать. Мы всю ночь молились. Мальчики снова засмеялись, Альберт позволил себе легкую улыбку. — Достаточно, Паулер, — бедняга Артур Бримстоун потер лоб. — А ты, Мориарти? — Ой-ей, — протянул Джон. Альберт сделал вид, что очень занят видом бегающих на футбольном поле мальчиков в окне. Джон легонько толкнул его локтем. — Что? — Расскажи нам, как ты избегал соблазнов на прошлой неделе. Альберт еще пару секунд попритворялся статуей, но это почему-то не помогло. Ему было решительно нечего сказать. Он никак не избегал соблазнов на прошлой неделе. Более того, он увидел огромную светящуюся надпись «СОБЛАЗН», располагающуюся над кроличьей норой, примерился, разбежался — и сиганул в эту нору так, что только пятки сверкали. По крайней мере, именно так это и ощущалось. А начиналось все довольно невинно. Они с Аделью в два лица выдули очередную бутылку вина, когда Альберт заметил, что Шерлок куда-то пропал. Без него было, признаться, тихо и скучновато. Майкрофта и миссис Холмс, бабушки, тоже не было, и не было довольно долго. Адель уклончиво сказала, что у них дела. Вернулись два самых мрачных Холмса где-то через час, причем стали они оба еще мрачнее. Майкрофт пришел в себя первым и отправил всех спать. Альберту стало немного обидно из-за того, что Майкрофт избегал смотреть ему в глаза. В отместку он тоже решил никак на него не смотреть. Перед тем как уйти, Адель попыталась обнять сына, но он очень аккуратно ушел от ее рук. Альберта уложили в гостиной, потому что все спальни заняты. Снаружи незаметно, но дом Холмсов совсем небольшой, не такой, как родительский. Альберт накрылся одеялом, не раздеваясь, и поежился на диване. Кот Стрихнин, мирно спавший до этого у камина, потянулся, выгнулся мостиком и деловито пошел бодать руку Альберта, которую тот непредусмотрительно свесил с дивана. Стрихнин был довольно упитанный, поднимать его оказалось не такой уж легкой задачей. Альберт сжал его под передними лапками и смотрел в глаза этого сопящего существа, которому, очевидно, никогда и ни в чем не отказывали в новом доме. Даже не подумаешь, что этот футбольный мяч — уроженец помоек. Альберт выждал полчаса приличия — и поднялся, поставив Стрихнина на пол. Препятствием стала лестница. Еще утром Альберт заметил, что она чудовищным образом скрипела. Поэтому он прикусил язык, прикрыл глаза и побежал. Скрип стоял адский, а эти три секунды Альберт будет потом вспоминать как самые неловкие в жизни. Собственно, следующий момент он тоже будет после вспоминать довольно часто. Он узнал комнату сразу, потому что только ее дверь была приоткрыта, а внутри не спали. — Слон, — сказал Майкрофт, не отрываясь от какой-то книжки. Он сидел за письменным столом, как писатель. — Я не виноват, что лестница скрипит, — Альберт без звука прикрыл за собой дверь. — Возьми и почини ее. Ты теперь в доме мужчина. Эти слова странно повлияли на Майкрофта. Альберт хорошо знал, как люди выглядят, когда им безумно плохо — что-то подобное промелькнуло на чужом лице, но так быстро, что Альберт упустил это почти сразу. — Да, — ответили ему растерянно. Майкрофт повертел книгу в руках, и Альберт в свете свечей заметил, что это толстый блокнот. — Теперь да. — Что ты читаешь? — Альберт попытался сменить тему. Он присел на край стола, голова немного кружилась. Он уже очень и очень пьяный. — Мой дневник, — Майкрофт долистал до страницы чуть ли не в самом начале и передал Альберту блокнот. Тот рассмеялся: — Здесь же все зашифровано. — Если вкратце, то здесь я вспоминал, как захотел стать моряком. Я впервые услышал историю Френсиса Дрейка, когда мне было три года. — Ну, — перебил его Альберт. — Три?.. Майкрофт вежливо пропустил это мимо ушей: — Рыцарь, пират, мореплаватель — все в одном. Я часто стоял на берегу, будь то река или море, ловил запах соли и мечтал о парусах за горизонтом. Верил: однажды и я обогну земной шар, и мое имя тоже войдет в историю страны. — «Будь то река или море»… — протянул Альберт. — Ты очень пьяный, да? Эта шутка частично предназначалась для того, чтобы сгладить значимость момента. Альберт знал, что с ним делились чем-то по-настоящему личным. Майкрофт тоже заметил неловкость и быстро предложил: — Хочешь, поиграем в карты? Они говорили вполголоса, почти шепотом — в доме спали люди, и каждый лишний звук казался громом. Воздух был плотный от табака и джина, и оба уже давно перешли ту черту, где разум сохранял какую-то ясность. Альберт пил больше и быстрее. Он уже почти не следил за игрой: сбрасывал карты наугад, не замечал, какие уходили масти, и не помнил, что сам держал в руке минуту назад. Он смеялся тихо, часто без причины, глядя куда-то мимо карт. Майкрофт тоже был жутко пьян, но в нем теплилось упорное внимание. Несмотря на мутную голову, он замечал каждое движение, каждую карту. И каждый раз выигрывал. Карты щелкали по дереву пола, как дождь по стеклу. Иногда кто-то неловко задевал ногой пустые бутылки, и оба замирали, прислушиваясь — но никто не просыпался. — Снимай, — произнес Майкрофт уже без торжества, потому что привык и ему стало скучно. Альберт вздохнул и стянул галстук, повязал его на лоб, будто ободок. Он сидел без ботинок, одного носка, пиджака и жилета. — У вас дом деревянный, — ляпнул Альберт. Его уже сильно вело. — Гореть будет быстро. — Граф порадует меня какими-то еще сакральными знаниями? — Майкрофт тасовал колоду, сигарета торчала изо рта. — Например, что вода мокрая? — Ха-ха, — Альберт разозлился и… внезапно выиграл следующую партию. Майкрофт тупо смотрел на расклад. — Я победил, — проговорил Альберт. — Снимай! Последнее выдалось слишком громким, и Майкрофт приложил палец к губам. Но все-таки снял жилет. — Куда вы уходили? — спросил Альберт, тасуя карты. — Вопросы наследства, — нехотя ответил Майкрофт. — Назовем это так. Альберт раздал карты, со вздохом уставился в свои. — И как ты себя чувствуешь в роли главы семьи? Вопрос словно отскочил от стен, так Майкрофт не хотел на него отвечать. — Сносно, — он в очередной раз перекладывал свои карты в руке. — Полагаю, это не сюрприз. У отца была сложная работа. Рано или поздно это бы случилось. — Но случилось рано, — понял Альберт. Да, все люди знают и понимают, что вероятность трагедии существует, но как же тяжело с ней смириться, когда она все-таки происходит. — Снимай, — Майкрофт с удовольствием закончил ход и стал смотреть на то, как Альберт стягивал с себя второй носок. — Извини за тот цирк во время ужина, — Альберт постучал пальцем по полу. Он очень нескромно просил Адель рассказывать ему все самые неловкие истории из детства Майкрофта. А она возьми да и расскажи. Теперь Альберт знал, что Майкрофт ужасный соня, ужасный сплетник, ужасный хвастун и — о, Господи, чудна твоя ирония! — у него легкая форма морской болезни. — Ничего, — Майкрофт зевнул. — Я решил, что сегодня ночью я могу позволить в этом доме любой цирк. — Со слонами? — улыбнулся Альберт. Улыбка в ответ, и он снова проиграл партию. Брюки сползали с ног еле-еле. Было у него какое-то предчувствие с того самого момента, как он вошел в эту комнату. Что-то произойдет сегодня. И сейчас в этом не осталось сомнений. — Еще я решил, — продолжил Майкрофт, — что сегодня я имею право на какую-нибудь большую глупость. На последнюю глупость. Перед тем, как стану за всех отвечать, я хотел бы сделать что-то ужасное и стыдное напоследок. — Насколько? — Альберт обнял свои голые колени и уставился в синие глаза. — Что-то сжечь или украсть?.. — Возможно. Или обесчестить студента Итона. Они очень больно ударились о зубы друг друга, потому что кинулись навстречу быстро и одновременно. Майкрофт поморщился от боли и отстранился, вытянув руку вперед. — Насколько ты мне доверяешь? Из Альберта вырвался нервный тихий смешок, и Майкрофт понял всю наивность своего вопроса. У него в руках находилось будущее братьев Мориарти. Один поход в полицию — и Альберт окажется в суде. Возможно, из-за происхождения его и не убьют, но репутация Уилла и Льюиса будет безвозвратно очернена. Конечно, трудно представить, что теперь безродный Майкрофт вдруг станет обладателем самого ценного мнения и сможет так легко убедить всех в виновности Альберта, но… Как рассказала Адель, Майкрофт раньше помогал полиции. Если ему и не поверят, то его точно выслушают. Братьям, скорее всего, придется взять фамилию Рокуэллов, чтобы хоть как-то отдалить связь с «детоубийцей из Итона». Уильям сможет рассчитывать разве что на кафедру в какой-нибудь совсем небольшой и далекой приходской школе, а Льюис… Страшно подумать. У Майкрофта в руках не только их будущее, но и будущее Великобритании, которая без Уильяма и его идеалов так и останется кишащей вредными паразитами ямой. Кроме Майкрофта, есть еще один человек с похожей властью, самый ненадежный мальчик на свете: Шерлок Холмс. Альберт перед сном часто думал о том, как Шерлок сказал ему спасибо за убийство Мэйфэйров. Он даже не думал воротить нос, хотя очевидно считает это крайней мерой. Трудно поверить, но после братьев Шерлок был чуть ли не главным человеком, который пытался поддержать Альберта. Все эти его шуточки и дурацкие записки с каламбурами про огонь носили грубоватый, но вполне очевидный характер: я над тобой издеваюсь, потому что мне не все равно. И если кто-то из этих двоих решит предать братьев Мориарти, последним конец. Вот как выглядит эта доска на самом деле, вот как расставлены фигуры. Уильям это понимал, поэтому просил Альберта не увлекаться. Но сейчас секс ничего не изменит. Расстановка сил останется прежней. По крайней мере, так оправдывал себя Альберт, слушая, как под ним скрипнула кровать. Майкрофт зафиксировал его руки над головой. — Мне неудобно, — Альберт поежился, и его без особой радости освободили. Все это было не так романтично, как в книгах: они оба пыхтели и стукались лбами, кровать скрипела, пламя свечей тряслось, где-то в коридоре Стрихнин бегал и прыгал, иногда издавая глубокое мяуканье. — Как-то все не так, — озвучил свою мысль Альберт. — А давай бабушку позовем, — сказал Майкрофт. — Она нам на арфе поиграет. Альберт пнул его, засмеялся, смешок звучал мокрым из-за поцелуя. Майкрофт до крови укусил его в районе сгиба шеи, и боль была такой приятной, как никогда. — Я дам тебе свою рубашку, — Альберт даже расстроился, когда вес чужого тела отпустил его и Майкрофт ушел рыться в шкафу. — Почему? — Мы испачкаем твою. — Чем? — Скажи, — очень медленно Майкрофт повернулся, держа в руках рубашку, — ты примерно представляешь, что я буду с тобой делать? — Может, я с тобой? — В другой раз, — уклончиво ответил Майкрофт. Рубашка прилетела Альберту в лицо. — Действуй. Сам он вежливо отвернулся к окну, пока Альберт менял рубашку. В ненадежном освещении следы каждой его вины на руках выглядели еще более впечатляюще. Конечно, это была наполовину поза: Майкрофт уже видел его руку во время той прогулки в Итоне. Но на другую половину это была его жизнь: никому не верь, никому себя не показывай, никому не дай увидеть, как тебе плохо. В мире очень мало доброты, и доброта эта распределена крайне неравномерно. Люди жалеют человека, пускают его переночевать в дом, а он крадет их вещи и сбегает. Женщина верит мужчине, но он оставляет ее одну с ребенком на руках. Это печально, но редко когда доброта оказывается нужна тому, на кого она направлена. Альберт думал, что их величайшее с Майкрофтом благословение в том, что столкнулись тот, кто может оценить доброту и нуждается в ней — и тот, кто на нее способен. — Я могу уснуть. — Я задумался, — Альберт обнял Майкрофта со спины, потянулся расстегнуть на нем рубашку. — О нашем положении. — Граф как всегда вовремя. Теперь уже Альберт кусался до крови. — Знаешь, — Майкрофт без стеснения снимал брюки, — я заметил, что всякий раз, когда мы оказываемся настолько близки, ты словно думаешь о судьбах родины. Альберт забрыкался от этой правды, попытался свалиться с постели. Его удержали за запястья движением, обещающим, что следующий час пройдет как минимум нескучно. Прелюдия была долгой и нежной, но чем ближе все подбиралось к главному, тем больше Майкрофт на что-то отвлекался. Он был таким все время, как вернулся с таинственной встречи, но Альберту было выгодно этого не замечать. Майкрофт словно раз за разом вспоминал что-то неприятное, потом пытался забыть, потом неизбежно вспоминал — и так по кругу. Даже одежду побросал куда попало. — Ладно, — Альберт толкнул его на спину, уселся сверху, все еще не особенно осознавая серьезность своего намерения. — Давай я поведу. Но он быстро поправил себя: — Позвольте позаботиться о вас, сэр. Это помогло. Нельзя было обманывать себя и думать, что двое никакущих, уставших, в стельку пьяных людей сообразят какой-то грандиозный секс. Альберт мысленно задал себе планку «чуть выше среднего». Но вот загвоздка: не с чем было сравнить. Все усложнилось, когда Майкрофт с видом человека, получившего степень в области трахания молодых людей, сказал, что слюны недостаточно. Альберт беспомощно опустил голову: — Давай просто подрочим друг другу и успокоимся. Но его мольба осталась без ответа: Майкрофт стал бубнить, что он уже настроился. — Ай, — Альберт шлепнул его по щеке. — Делай уже что хочешь. — Наконец-то. — Я тут просто полежу, покурю… Чем так пахнет? — Это масло. — Я не буду совать в себя масло. — Будешь. Закрой глаза и думай об Англии. — Хватит, — Альберт был готов заплакать от этих шуток про патриотизм. Но Майкрофт умышленно его отвлекал, потому что все это оказалось ужасно больно. До первого пальца Альберт действительно думал, что Майкрофт — взрослый и рассудительный, что он никогда бы не допустил всего происходящего сейчас. Никогда бы не трахал его пальцами и никогда бы не говорил на ухо: «Ты прекрасно справляешься». Часы в комнате вдруг стали особенно громкими. Безжалостно отсчитывали время до падения. И когда оно наступило, они все еще препирались, Майкрофт все еще что-то тихо говорил, Альберт все еще не верил. Они так и сидели, не поменяв позы: Альберт остался сверху и плакал, не выдержав боли и удовольствия. Майкрофт обнимал его и совершенно не двигался. Только спустя время он положил влажную руку Альберту на член, заставил выгнуться и податься назад, так что первый толчок произошел по воле Альберта. Если подумать, это все произошло по его воле. Он никогда не был и не будет жертвой своей истории, потому что он — ее главный автор. Каждое решение и каждая смерть — это его воля. Майкрофт заметил, что что-то не так, вернул Альберта обратно, взяв за подбородок: — Смотри на меня, пока я делаю это с тобой. Да, — думал Альберт, слушая, как мальчики на заседании Клуба поощрения целомудрия делились успехами, — так я вам и рассказал бы. Ну, с чего начать? Пожалуй, с того, что это было действительно выше среднего. А закончить он мог бы тем, что рубашку он все-таки испачкал — и так в ней и уснул: они оба буквально отключились после того, как Альберт кончил в чужую ладонь. Последнее, что он услышал, было: — Разбуди меня утром. Сказать-то легко, а вот сделать. Адель была права: Майкрофт оказался ужасным соней. Утром Альберт попытался растолкать его, но получил только молчаливый выговор и кражу одеяла. В качестве мести Альберт покопался в дневнике, тщетно пытаясь расшифровать хоть строчку, но в итоге просто оставил пару забавных записок. — Иисус младенец и его пяточки, — протянула Агата — Мэри-Энн, — когда два помятых привидения вплыли на кухню. — Вы переспали. Альберт готов был защищать свою честь до самого конца, но Майкрофт спокойно потрогал чайник и ответил: — У тебя есть доказательства этого факта? — Не-а. Я так чувствую. — Тогда этот разговор не имеет смысла. Вернемся к нему, когда будут аргументы. — Мой аргумент — у тебя нет друзей, — Агата продолжала спорить, но, тем не менее, накрывала для них небольшой столик. Динамика в доме Холмсов оставалась для Альберта загадкой. — Я не бью лежачих, — Майкрофт поставил Альберту чашку. — А твой аргумент — побитый лежачий тифозный больной. — Как заговорил. Он всегда немного поэт, после того как, ну, того, этого, — Агата подмигнула Альберту. Тот немного растерялся и подмигнул ей в ответ. — Газеты, письма? — спросил Майкрофт будничным тоном. — Сходи и посмотри сам, — ответила Агата тем же будничным тоном и вдруг замолчала. Поставила чайник на место, быстро вышла, а вернулась уже с газетой и письмами. — Есть одно из университета, — сказала она, ткнув пальцем в письмо. — Сжигаем, как обычно? — Сжигаем? — заинтересовался Альберт. — А у нашего большого начальника есть маленькое слабое место, — улыбнулась Агата. — Он очень боится маму. После заседания Альберт и Джон решили прогулять риторику, и на полпути к капелле Джон дернул чужой рукав: — А это не твой младшенький там плюется? Альберт обернулся: — Что? Льюис никогда бы не стал… Льюис набрал слюны в рот и плюнул. — Ну в целом хорошо, — сказал единственный человек, который мог бы это сказать. — Только надо с чувством. Хап-тьфу. Шерлок Холмс и Льюис сидели у особо крупного могильного камня, и первый учил второго тонкостям плевка. — Эй, Альберт! — закричал Шерлок. — Ку-дах-тах-тах! — Ладно, я ухожу, — страдальчески заметил Джон. — Я сегодня уже наслушался бреда. — Льюис, — начал Альберт с укоризной, но тут же был перебит Шерлоком: — Как дела в Клубе поощрения целомудрия? Альберт хотел спросить, откуда он узнал, но вспомнил, с кем имел дело. — Все в порядке. — Рассказал там что-нибудь интересное? — Нет. — Нет? — Нет. Льюис, — вспомнил свою первую мысль Альберт. — Не надо плеваться. И вообще, надо поменьше слушать мистера Холмса. Сначала плевки, затем он будет давать тебе наркотики, а потом научит справлять нужду в кустах. Кусты неподалеку от ряда могил зашебуршали, и оттуда вышел Уильям. — Вы издеваетесь, — беспомощно проговорил Альберт. Шерлок и Уильям как будто преодолели ту пропасть, которая легла между ними с момента похорон. Они снова понемногу стали проводить больше времени вдвоем. — Он выпил много чая за обедом, — пожал плечами Шерлок. — Как мило, — сказал Уильям. — Все в сборе. Альберт, мы собираемся исследовать заброшенную крипту. Хочешь с нами? Шерлок издал «кх-х-х». — Я думаю, — хихикнул он, — что Альберт недавно совершенно точно что-то исследовал. Возможно, даже крипту. — Извините, — холодно отозвался Альберт, — я ваших намеков не понимаю, но мне они не нравятся. Шерлок, вы не боитесь, что я устану от ваших подколов, пожарю вас и съем? — А что на это скажет мой брат? — Он скажет: «Спасибо, Альберт». Заброшенная крипта позволила четырем студентам Итона сделать открытие: самые маленькие громче всех чихали. Пыль и паутина вызвали у Альберта легкий шмыг, у Шерлока — глухой чих, Уильям выдал еле слышное «апчхи», а Льюис разразился грандиозным «а-а-а-апчху-у-у-уй!» Шерлок зааплодировал. — Будь здоров, — сказали Уильям и Альберт хором. — Спасибо, — ответил Льюис. Крипта находилась под полуразвалившейся часовней, которую давно уже не открывали ни на утренние, ни на заупокойные службы. Альберт держал подсвечник в руке, он первым оступился на лестнице и едва не растянулся на холодном камне. — Давай я сбегаю за братом, чтобы он тебя подержал, — предложил Шерлок. — Я вас оставлю здесь, — Альберт угрожающе развернулся и чуть не ушиб Шерлока подсвечником. — Закрою в крипте. Что вы тут будете делать? — Ну как что, — улыбнулся Шерлок. — Сначала сдохну, а потом сгнию. Я думал, ты уже много знаешь о человеческом теле. Верной стратегией было оставить замечания Шерлока без внимания, но Альберт то и дело думал, не мог же Майкрофт ему проболтаться?.. — Мальчики, — Альберт передал подсвечник Уильяму и Льюису. — Идите вперед. Нам с Шерлоком нужно поговорить. Братья переглянулись, но согласились. Пламя свечи удалялось по коридору. В наступающей темноте Альберт присел перед Шерлоком на корточки. У того упрямо сверкали глаза. — Пожалуйста, — начал Альберт, — давайте обойдемся без этих комментариев. Мы с вашим братом были очень пьяны. Никто за себя не отвечал. — Так это случайность? — Да, — Альберт снова врал, но выхода у него не было. — Ничего серьезного. Шерлок, если верить звукам, сунул руки в карманы. — Вообще-то, — сказал он, — мы с Лиамом уже были в этой крипте. Что? Неужели они здесь и помирились? Альберт сузил глаза: — И позвольте узнать, что вы тут де… — Эй! — крикнул Уильям из глубины. — Сюда! Альберт шел наощупь, и с каждым шагом запах крови становился все отчетливее. — Прости, брат Альберт, — тихо сказал Уильям, отступая в сторону. Пляшущий свет свечи обрисовал сперва черный силуэт, а потом — пару ушей. Открытый крупный глаз выглядел, как гигантская черная жемчужина. Голова Нюкты лежала на пыльном камне. Край ее плоти шевелился: внутри уже поселились личинки и насекомые. Первым отмер Шерлок. Он бесшумно выступил вперед, не дыша, и подобрал с пола желтые листы. Альберт недвижно стоял, не ощущая практически ничего, даже того, как братья сжали его руки, один правую, другой — левую. — «Мы приносим тебе эту жертву, кем бы ты ни был, о мстительный дух», — зачитал Шерлок с листа. — «Забери ее и более не трогай благородных представителей Виндзорской ложи и их отпрысков». Ветерок тронул Альберту лицо: это Уильям побежал вперед. Все еще в трансе, Альберт взял Льюиса на руки, хотя тот немного сопротивлялся. — Отец Мэйфэйров состоял в масонской ложе, — сказал Уильям. — Я когда-то давно слышал, как братья этим хвастались. — И, кажется, вот так они тебя представляют, — Шерлок повернул в сторону Альберта листок. Изображение было выполнено углем и чем-то красным. Чудище на рисунке носило цилиндр и плащ, а глаза его, выведенные тем самым красным, ясно выделялись на фоне черного тела. Фигура как будто парила, чудовище явно могло летать. До Альберта долетали какие-то рассуждения Шерлока и Уильяма, соприкасающихся головами над листками: — Вряд ли это сделал их папаша… — Я тоже сомневаюсь. Скорее, другие студенты, которых испугала такая смерть Мэйфэйров. Альберт покрепче прижал к себе Льюиса. Мстительный дух? Чудище с красными глазами, черное-черное. Альберт ждал прихода матери или мертвого брата, но стены не текли кровью, потолок не проваливался под тяжестью кровавого водопада. Кто-то защищал его. Кто-то в этой крипте обладал той же силой, которой обладал Майкрофт. Льюис еще пару секунд посидел, но потом вежливо попросился вниз. Руку Альберта он так и не отпустил. * В деревушке Грейтстоун пахло водорослями, углем и сырой травой. Узкие улочки петляли между серыми домами, и каждый вечер у единственной церкви собирались старики, как чайки на прибрежных скалах. Тут жизнь шла неторопливо, и значимых новостей не было с прошлой весны, когда бакалейщик Блэксон запер жену в чулане за то, что она якобы разговаривала с рыбой. По вечерам с воды дул замечательный ветерок, который очищал голову и давал побольше мыслей для будущей книги. Мистер Скотт жил у самой окраины, в нависшем над водой доме, который он арендовал у местного викария. Дом был узкий, высокий и кривоватый, с окошками, в которых отражались серые облака. В приходской школе мистера Скотта знали как тихого, педантичного учителя арифметики, который приходил ровно в восемь, уходил в четыре и не брал детей за уши, даже когда они путали дроби с простыми числами. По вечерам он читал «Теорию чисел» Лежандра, а ночи посвящал собственному сочинению. Описывал мистер Скотт то, что мог — свою жизнь. Нам этот человек знаком под именем Александр Коттикут, но, так сложилось, что это имя ему больше не принадлежало. Вообще-то, он умер. Этот факт стал укладываться у него в голове только последние пару недель. Опешив, мистер Коттикут достал все свои канцелярские принадлежности и записал: «Я умер». Это короткое и, заметим в скобках, не самое выдающееся с литературной точки зрения предложение потянуло за собой и другие — и вот уже он писал довольно объемную историю. Как и все начинающие писатели, мистер Коттикут много отвлекался. Между сюжетными главами были вставки о карибских островах и шпионской драме. Без этого история казалась ему несколько простоватой. Жил мистер Коттикут один, потому что, в силу пары обстоятельств, испытывал трудности с доверием к женщинам. Еду ему готовила молодая девушка, мисс Хиффернан. Викарий предупредил, что по-английски она почти не говорила, знала пару слов, но, до тех пор пока мистер Скотт не выучил гэльский, общаться они могли только жестами. Мисс Хиффернан приносила ему ужин в семь вечера. Она готовила просто, но с каким-то упрямым изяществом: запеченная картошка, вареная говядина, иногда — сладкий пирог, от которого у него страшно болел живот. Однажды мистер Коттикут даже выбросил пирог в камин, потому что тесто показалось ему подозрительно синим. Мисс Хиффернан ничего не сказала, но на следующий день вместо пирога подала пустую тарелку. Эта Мисс Хиффернан была очень красивая, похожая на ту девушку, изображенную Уистлером на картине «Симфония в белом № 1: девушка в белом». Свою симпатию Коттикут объяснял тем, что скучал по жене. По ее голосу, раздраженным замечаниям. Даже по тому, как она дергала его за воротник, когда он зачитывался у камина. Он скучал и одновременно испытывал ту же дрожь, что и тогда, когда два студента рассказали ему: его пытаются убить. По ночам Коттикут не спал. Часы били один, два, три, а он сидел у стола, склонившись над тетрадями. Рабочее название — «Об утрате симметрии». Математика там была не главной, но через нее он пытался объяснить себе людей. Почему одни убивают, другие прощают, третьи молчат и режут яблоки тонкими ломтиками, задумчиво глядя в окно. Иногда он записывал свои сны. Иногда — куски разговоров, которых не было и которые вряд ли состоятся. А в эту ночь он решил, что пора вернуться к шпионам. * Эдварду Лэнгфорду было чем заняться: непрекращающиеся шифровки из Пруссии и Франции, слежка за эмигрантскими сообществами, поток случайных и не очень смертей в Индии и Африке (ирландца в Ньюгейте он не считал проблемой: он практически не думая перенаправил дело ирландца мистеру Холмсу, полагая, что тот не будет особо церемониться с убийцей собственного отца). Так что когда мисс Блэквуд попросила его приехать, он не то чтобы обрадовался. У него был где-то один час в день на самого себя, и этот час он собирался потратить на чтение Тургенева, а не на поддержание чьего-то душевного равновесия. — У меня есть двадцать минут, — сказал он, когда приехал, хотя изначально пообещал самому себе, что потратит не больше десяти. — Спасибо, что приехали, — мисс Блэквуд закрыла за ним дверь и пригласила в гостиную. Лэнгфорд приготовился слушать жалобы на лорда Хартвелла и давать почтительные советы молодым влюбленным коллегам. — Я думаю, в нашей команде шпион, — сказала мисс Блэквуд. Лэнгфорд поднял бровь. — И вы думаете, это лорд Хартвелл? Мисс Блэквуд выглядела несколько удивленной. — Нет, — ответила она, четко выговорив этот слог. — Я не думаю, что это лорд Хартвелл. Уже позже, прокручивая в голове тот день, Лэнгфорд понял, что вот тут оно все и сломалось. Если бы она согласилась с ним, сказала бы, мол, да, это лорд Хартвелл, то все обошлось бы. — Он для этого немного… — она сделала паузу, подбирая слова. — …Глуповат? Лэнгфорд хмыкнул и вернулся к чаю. Мисс Блэквуд к своей чашке не притронулась и сверлила его взглядом. — Если позволите, — устало произнес он, — то вы совершенно не тот человек, который делает выводы, не основываясь на фактах. Какие факты привели вас к этому выводу? — Мистер Холмс, — ответила мисс Блэквуд, и это была вторая ее ошибка. Если бы здесь она промолчала или соврала… — Мистер Холмс попросил меня расшифровать одну любопытную вещицу. Но — опять же — она просто безусловно ему доверяла. Лэнгфорд пригласил ее на эту должность, они работали вместе уже долго. Ей и в голову не могло прийти. Он провожал ее до дома в качестве единственного трезвого мужчины после неформальных застолий, он осаживал лорда Хартвелла при намеке на скабрезность, он задним числом повышал ей жалованье, чтобы она могла купить лекарства отцу. Последняя ошибка: она выдала ему содержание шифровки. Пуля стала для нее неожиданностью. Он подошел под предлогом помочь убрать поднос. Как и Майкрофт Холмс, Кларити Блэквуд была ужасно умна — и как все ужасно умные люди, она была одинока. Это толкнуло ее в объятия лорда Хартвелла (который, если вы спросите мнение Лэнгфорда, как мужчина мало что из себя представлял и был хвастливым повесой). И вот, с того самого дня проблемы начали копиться, как снежный ком. После убийства мисс Блэквуд Лэнгфорд заехал домой (он испытал страшное желание помыться; смерть давно не вызывала у него таких плохих эмоций) и обнаружил, что Мэри-Энн не покормила собак. Уставший и мрачный, он пригласил Мэри-Энн к себе. Та была бледной и заикалась, а он читал ей лекцию о том, почему собак нужно кормить по расписанию: — Я знаю, что вы не охотитесь и вам все равно, когда собаки едят. Но поймите меня. Эти собаки очень злопамятные. Если они замечают отклонения от расписания, начинают вредничать. Знаете, как они мне мстят? На охоте они приносят мне вонючие ботинки вместо кроликов. Мэри-Энн едва слезами не заливалась от радости, что он всего лишь ее отчитал. Под вечер идиотское поведение княжны — зачем она вообще написала эту шифровку? — вызвало у Лэнгфорда тяжелое раздражение. Усугубилось это все чтением отчета Майкрофта Холмса о его допросе ирландца. И он бы безумно хотел отчитать княжну, как свою служанку, но вот незадача: он до обидного ее боялся. В разведке жестокость относится к качествам мало достойным и скорее порицается, чем одобряется, как и любое крайнее проявление эмоций. Лэнгфорд запомнил эпизод, который случился еще по пути из России. Он читал его на бумаге, так как они с княжной не путешествовали вместе, но даже в сухом изложении этот случай выглядел чудовищно. Очевидно, какой-то тип на корабле бегал за княжной, а, получив отказ, ославил ее шлюхой на весь первый класс. Княжна попросила своих помощников привязать несчастного к стулу, доктора — вколоть ему полный шприц концентрированной соляной кислоты, а сама, подперев руку щекой, смотрела, как несчастный умирал. — А я думала, не зайдете, — княжна встретила его с двумя бокалами шампанского. — Хотите? — Я не пью, — ответил Лэнгфорд голосом человека, который уже в тысячу первый раз это повторял. — Ну и ладно, — княжна, ни капли не расстроившись, осушила два бокала. — Какие у вас новости? Специально для таких случаев у них была конспиративная квартира, но все, к чему княжна прикасалась, превращалось в модный салон. Лэнгфорд таращился на непонятно откуда взявшееся тут павлинье перо, пока княжна рассказывала ему подробности визита в Итон: — О ваших Холмсах известно мало. После отца — тишь да гладь в документах, если вы понимаете, о чем я. — Царствие небесное, — проговорил Лэнгфорд. — Как дела у вашего друга? Княжне вопрос не понравился, потому что она сразу задала другой: — Как поживает ирландец? Она знала, что спрашивать. Лэнгфорд с видом провинившегося ребенка отдал ей отчет Майкрофта Холмса, и княжна стала быстро-быстро его читать. С каждой строчкой ей становилось все веселее, и в конце она, закрыв лицо руками, заливисто смеялась. — Я нахожусь в поиске ключа к его логике, — сухо заметил Лэнгфорд. У княжны тряслись плечи: — Что?.. Что вы говорите?.. Логики? О, Господи. Она досмеялась, вытерла слезы и попыталась сделать ровный голос: — Он не убьет вашего ирландца, как вы думали. Он пытается с ним подружиться. Неужели вы не видите? Он хочет обменять всю возможную информацию о нападении в Египте на безопасность в Ирландии. — Нонсенс. Поведение британской армии в Ирландии не зависит от решения мистера Холмса. — Королева лично назначила его в контрразведку, — княжна покачалась на стуле. — Думаете, она не окажет ему и другую услугу? Лэнгфорд впервые за последние несколько лет почувствовал, что оказался в уже захлопнувшейся ловушке. Стараясь не показывать замешательства, он убрал упавшие на лоб волосы: — Мистер О’Донован видел меня, и не раз. Наша встреча была вопросом времени, так как это я отвечаю за борьбу с фениями на территории Британии. — И вы отдали дело ирландца Холмсу, чтобы не заниматься им лично, м-м-м. Понимаю. Княжна заколола волосы длинной острой заколкой и поднялась из-за стола: — Ирландец сдаст вас, мой дорогой. Через месяц или два. Она взяла отчет со стола и бросила ему на колени. — У мистера О’Донована нет причин сотрудничать с британским агентом, — ответил Лэнгфорд. — Напротив, ему выгодно подольше водить его за нос. — Вы знаете, — княжна снова взяла отчет, полистала, — если бы ваш Холмс пытал его, то я была бы спокойна. Вероятно, ирландец умер бы от пыток раньше, чем устал бы от них. Но посмотрите, что он делает, — она ткнула пальцем в строчку. — Он запросил для него обезболивающее, так как у ирландца ранение в ногу. Если бы я была там в тюрьме, в холоде и голоде, с раненой ногой и кто-то бы попытался помочь мне, то… Ну, скажем так, довольно скоро я волей-неволей начала бы чувствовать симпатию. Она обошла Лэнгфорда со спины, и тот весь выпрямился. Ее аккуратные руки легли ему на плечи. — Вот так да, — промурлыкала она. — Как я уже и говорила, вам недостает внимания к чувствам. Ваш Холмс, искренни его намерения или это игра, отличный стратег. Я бы сказала, что он подумал на ход вперед. — Мистер О’Донован не жилец, — сказал Лэнгфорд. — Так ускорьте его казнь. Раньше, чем моя теория начнет претворяться в жизнь. Лэнгфорд вздохнул и встал. — Сделаю все, что в моих силах. — Ну конечно. — К слову, — перед выходом Лэнгфорд остановился, — мистер Холмс попросил у меня разрешение обыскать вас. Княжна повеселела: — Правда? — Да. Он очень подозревает вас из-за истории с казненным Галифаксом. Он и другой мой коллега, вероятно, попробуют пробраться в вашу квартиру. Будьте любезны, — он поклонился, — обеспечьте гостям незабываемый визит. Княжна улыбнулась со всей своей невыразимой грацией: — Сделаю все, что в моих силах. * Занавеси на окнах были опущены, свет исходил только от двух высоких канделябров и камина. Ни один из присутствующих не сидел. Министр внутренних дел, Генри Остин Брюс, высокий и остроносый, сдержанно держал в руках кожаную папку. Его ботинки поблескивали, мундир был застегнут до самого горла. Рядом — полковник Уорфилд, усы как штык, спина ровная, как гвардейский воротник. Майкрофт Холмс, чуть бледный, едва заметно осматривал каждого в комнате. Лэнгфорд переключил свое внимание на охрану. Охрана стояла по углам комнаты. Королева задерживалась. Министр дважды посмотрел на часы на каминной полке. В первый раз — почти невольно. Во второй — с напряжением. Никто не сделал замечания. Опаздывать монарх не может. Монарх, как известно, отсутствует по необходимости. Наконец послышались легкие шаги и шорох черного траурного наряда. Охрана распахнула створки дверей. Королева Виктория вошла, и ее лицо было холодно-сосредоточенным. Она задержалась у входа всего на миг. — Господа, простите, — сказала она так, будто они могли на нее обидеться. — Их Высочество принцесса Беатриса опять запускала кукол из рогатки. В этот раз прилетело министру просвещения. И что он только тут делал? Никто не ответил, но Лэнгфорд заметил, как Майкрофт Холмс сдержал улыбку. — Обсудим то, что хотели, и все пойдем спать. — Королева села, и все присутствующие тоже смогли немного расслабиться. — Полковник Уорфилд, вам слово. — Контрразведка задерживает наступление, — полковник сразу перешел к делу и метнул в Лэнгфорда убийственный взгляд. — Слово контрразведке. — Ваше Величество, — начал Лэнгфорд, — как вышестоящий агент, я отвечаю за решения мистера Холмса. До этого он не показывал себя как человек, который не знает, что он делает. — Согласна, — ответила королева, и полковник побелел. — Может, мистер Холмс сам расскажет, что у него на уме? Майкрофт Холмс выступил вперед: — Ваше Величество, на данном этапе британо-ирландских отношений кровопролитие не принесет империи выгоды. Министр внутренних дел открыл рот и закрыл его. Королева внимательно смотрела в их лица, пока не опустила глаза в бумаги на своем столе: — Я слушаю вас дальше. Лэнгфорд чуть ли не молился, чтобы все прошло хорошо. По сути, их вызвали сюда отчитать, но Майкрофт Холмс явно не чувствовал себя виноватым, а королева как будто и не хотела его ни в чем обвинять. — Если я вас правильно понял, мистер… — Холмс. Министр улыбнулся: — Я хорошо знаю, кто вы. Если я вас правильно понял, то вы предлагаете оставить атаку в Египте, в которой, смею заметить, погиб ваш отец, без немедленного ответа? — Я этого не предлагаю, — ответил Майкрофт Холмс и замолчал. Королеве явно было весело: — Ну вот, мистер Брюс, какой вопрос, такой и ответ. Министр добродушно покачал головой: — Что ж, справедливо. Сформулирую свою мысль иначе: что вы предлагаете? Полковник готов был затопать ногами. — Смерть моего отца, — сказал Майкрофт Холмс голосом, который мало походил для выражаемой им мысли, — безусловно, трагедия. Но то, что произойдет в Ирландии, — катастрофа. Если допустить бойню сейчас, это воспитает других ирландцев, похожих на мистера О’Донована. Я предлагаю использовать время, которое есть до казни мистера О’Донована, с пользой: узнать у него спонсоров нападения. Ирландцы не действовали одни. Я изучил историю действия фениев за последние несколько лет, чаще всего их спонсорами выступали США, Франция или… — Россия, — закончил министр. — Да, все верно. Лэнгфорд открыл перед своим мысленным взором досье на министра. Он занимал пост с 1868 года и был либералом, активно занимался реформами тюремной системы и вопросами образования, но также имел дело с деликатными вопросами внутренней безопасности, включая ирландский вопрос и рост общественного недовольства. Иными словами, риторика Холмса ему нравилась. — Не могу не заметить, — снова сказал министр, — что вы очень добры. Это плохое качество для разведки. Майкрофт Холмс не нашелся с ответом вовремя, но королева его опередила: — Но это чудесное качество для главы государства. Что тут происходит, — подумал Лэнгфорд, глядя как королева и Холмс обменялись одним им понятным взглядом. — Делать нечего, полковник, — сказал министр. — Вам придется подождать. Я согласен, что устраивать бойню сейчас, когда Пруссия и Франция находятся на пороге войны… И вот опять: Лэнгфорд был готов поклясться своей жизнью, что королева и Холмс переглянулись. — …Сейчас наши приоритеты лежат в другой плоскости. Я предлагаю дать контрразведке месяц на то, чтобы узнать все им необходимое. Решение примем потом. Вдруг во всем этом замешан кто-то, от кого мы такого совсем не ожидали. — Две недели, — отчеканил полковник. — Три, — сказала королева. Это было последнее слово.