День Гая Фокса

Пожар в доме Холмсов начался в ночь на 10 мая. Установить это удалось путем нехитрых вычислений двух особенно внимательных лиц. Подозреваемых у пожарной службы было несколько. Первым оказался несчастный кот Стрихнин: следствие утверждало, что расследовать тут нечего. Кот опрокинул свечу в библиотеке и был таков. Вторым подозреваемым стала мисс Агата Эпплби, которая в ночь пожара занималась ничем иным, как раскуриванием сигар — где бы вы думали? — в библиотеке. Как известно, это место всегда загорается последним. Третьим подозреваемым была миссис Адель Холмс (в девичестве Гастингс), которая в это же самое время жгла письма с жалобами на непосещаемость Оксбриджа на имя старшего сына. Четвертым был Альберт Дж. Мориарти, которому приспичило покурить на крыше. Остальные спали: миссис Энэида Холмс, два сына Адели Холмс и два брата Альберта Мориарти. Мисс Шарлотта Гастингс в это время занималась сомнительной деятельностью с весьма сомнительным констеблем полиции по фамилии Макьюэн и не присутствовала в доме. Огонь распространился очень быстро; по записи в пожарной службе, бригада не приехала даже после того, как раздались пожарные колокола. В то же самое время в Лондоне горел особняк баронов Лавлейсов, и все силы пожарных, а также техника в виде паровых и ручных насосов и шлангов были брошены именно туда. Телеграф не передал вместе с фамилией Холмс никакого титула, так что у пожарных не было повода бросать тушение дома баронов и менять планы. Усилиями уличной шпаны, оравшей на каждом углу и звонившей в пожарные колокола, огонь был ликвидирован через час. Но к этому времени дом был безвозвратно утрачен. Мы и хотели бы сообщить этой несчастной семье, какие испытания выпали на ее долю той странной весной, чтобы подготовить наших героев к воспитанию жизнью и немного облегчить их участь — но они все еще пребывали в не менее странной зиме и ни о чем не подозревали. * Агата поковырялась двумя заколками в замке, и Адель Холмс ввалилась в святая святых младшего сына — его лабораторию. — А вы уже так делали? — спросила Агата, прислонившись к стене. Адель со свечкой искала на полках маленький стеклянный пузырек с мутноватой жидкостью — хлороформ. — Нет, — Адель водила рукой по небрежным рядам склянок, пока не нашла то, что искала. — Я дала ему лауданум, но когда врач придет, понадобится что-то посильнее. — Да и мне бы что-то посильнее. Черт-те что творится в этом году. — Ты можешь идти спать, если хочешь. Мы управимся. — Да нет, — Агата стукнула ногтем по какой-то склянке. — Я не боюсь. Но все-таки он мой друг, я ж его еще маленького помню. Курил за яблонями, за девчонками подсматривал в бинокль и все такое. Адель собиралась закрыть за ними дверь, но замялась. Когда ее сыновья успели так вырасти? Еще вчера она была беременна Шерлоком и бесполезно валялась на кровати. За окном шумела гроза, а Майкрофт пришел рассказать, что он прибрал за собой и липких следов от его пальцев в доме больше не осталось. Он получил от нее одобрение, кивнул, но не сдвинулся с места. Сложил руки за спиной и стал раскачиваться на носках. Адель лениво повертела головой. «Ты же не уйдешь, да?» «Не-а». «Ладно, — вздохнула Адель, отодвигая одеяло в сторону. — Залезай». Эта беременность была почему-то очень сонной. Адель быстро засыпала в любом положении, а теперь и вовсе почти сразу прикрыла глаза, положив руку на живот. Майкрофт продолжал по-детски гундеть у нее над ухом: рассказывал, что прочитал за день, с кем поссорился, что видел. «…что будет мальчик и…» «Что?» — Адель медленно открыла глаза. «Грю, — Майкрофт вытер кулаком нос, — что хочу брата. Точно будет мальчик?» «Не знаю», — улыбнулась Адель. «Ну я хочу брата». «Ой, мистер Всезнайка, тебя забыла спросить, кого мне родить». Адель любила подтрунивать над ним. Ей нравилось, как он очевидно смущался, но пытался вести себя, будто герои его любимых романов про рыцарей и пиратов. Ей даже казалось, что он очень похожим на ее собственное движением хмурил брови. Подумать только, она родила его почти семь лет назад, но каждый день смотрела на него по-новому и подмечала детали, которых раньше не было. И признаться, она и сама хотела сына. Не только потому, что ей было бы страшно за судьбу девочки, но и потому, что она ясно понимала: у Майкрофта не было друзей. Он очень добрый и ранимый, а это самые опасные качества для человека, который отличается от других. Местные уличные дети его любили, но разве эти знакомства помогут ему пережить опыт Итона? Да, ему бы пригодился младший братишка. «Можно послушать?» — спросил Майкрофт, странно притихнув. «А что ты там хочешь выслушать? Думаешь, по бурлению угадаешь, мальчик или нет?» Майкрофт не обиделся и даже улыбнулся: «Да нет. Просто интересно». Адель кивнула, и он приложился к ее животу ухом, очень осторожно. «Ау!» Майкрофт чуть не отлетел в стену напротив, и Адель засмеялась: «Попался! Я пошутила». «Несмешно», — пробурчал Майкрофт и снова прилег рядом. «Ты знаешь, когда ты еще не родился, я так хотела девочку. И надеялась, что ты девочка». Майкрофт чуть не зарыдал. Они так и заснули. Потом он скатился ей под бок, а она оставила руку в его кудряшках — до самого утра. Сонная, Адель полюбовалась на него. Ну, в зависимости от ракурса… Не прекрасный принц, но для первого раза сойдет. Вроде соображает даже, хотя и очень ленивый. Главное, что он добрый, заботливый, мухи не обидит… — Я убил человека, — сказал Майкрофт тихо, так, что Адели пришлось наклониться к нему почти вплотную. Адель замерла — бинт в одной руке, хлороформ в другой. Энэида, которая тоже была в комнате, молча уставилась на них. — Если можно, — Адель обратилась к ней, — то оставьте нас, пожалуйста. Удивительно, но эта грозная женщина подчинилась. Мать и сын остались одни, и Майкрофт выплюнул вопрос, который, кажется, волновал его уже долго: — Вы- вы все еще любите меня? Адель поборола дурацкий порыв заплакать, губы сложились в какое-то подобие улыбки: — Ты мой сын, и это никогда не изменится. Я всегда буду тебя любить. Она не сомневалась в этих словах, но ее сердце предательски ушло вниз, подавленное, лишенное непонятной, но светлой надежды, что ее сыновья прожили бы спокойную жизнь — жизнь, шанса на которую у них не было никогда. — У меня не было выбора. — Тебе бы помолчать, — Адель положила ладонь сыну на лоб. — И поберечь силы. — А помните, — упрямо продолжал Майкрофт, — вы однажды меня за ухо оттаскали. Адель выкинула карту, которую каждая мать в мире выкидывала в таком случае: — Не было такого. — Было. — Ну все, — улыбнулась Адель. — Давай-ка ты тут умирай, у меня и второй сын есть, на всякий пожарный родила. Тучный, круглолицый мистер Пивз, живший неподалеку и в свое время снабдивший Адель неприличным количеством лауданума, не приехал. Вместо него Шарлотта пинками пригнала какого-то второго мальчика, и Адель узнала в нем сына мистера Уотсона далеко не сразу. — Вечер добрый, — неловко поздоровался… Джон, кажется? — Привет, Джон, — Адель поднялась ему навстречу. — А у нас тут небольшой переполох. Моему старшему сыну немного не повезло. Джон стянул пухлый шарфик и шапку и осторожно посмотрел Адели за плечо. — Его побили в больнице?.. — Что? — Извините, — замахал руками Джон. — Господи, как невежливо… А то мне ваш другой сын рассказал… Про уши и все такое… Такое несчастье… Но я помогу чем смогу! — Ага, — сказала Шарлотта. — А то я тебя вышвырну отсюда. — Джон, как ты вообще оказался тут? Джон вздохнул: — У моего брата Генри… Короче говоря, иногда за особо удачные похороны клиенты приносят еду. Миссис Пибоди похоронила третьего мужа и принесла нам гренки. Я не успел их поесть. А вот Генри умял все гренки в один присест… — И? — гаркнула Шарлотта. Джон мученически вздохнул: — У него страшный понос. Бедняга не слезает с вазы. Я поехал за мистером Пивзом, потому что мы хоронили всех его жен, он вроде как обещал нам что-то бесплатное однажды… Я столкнулся с этой милой леди у дома мистера Пивза. — Ох, Джон… Ну, может, тут есть еще доктора, кроме мистера Пивза? Джон снова заглянул за плечо Адели и сделал шаг вперед. — Не знаю. Но, может, я могу помочь? Пока ищут настоящего доктора? Шарлотта, матеря всех и вся на чем свет стоял и всеми известными ей выражениями, снова ушла. — Ты, конечно, этого никогда не повторяй, — уточнила Адель. — Да ничего, — улыбнулся Джон. — У нас в похоронном бюро и не такое услышишь. Ну, от живых, конечно. Джон помыл руки и изучал липкую от сукровицы рану на руке Майкрофта. А последний недовольно нудел: — Вы меня все-таки не любите больше… Доверили ребенку… — Да уж, — сказал Джон. — Дело серьезное. Не знал, что в больнице для умалишенных такие нравы. — В больнице?.. — спросила Адель и уставилась на Энэиду. Та выглядела в равной степени удивленной. — Помою еще раз, — Джон повернулся, и Энэида подала ему кувшин и полотенце. Там, где кожа еще не почернела, обнажались алые мышечные волокна, а на краю раны прилипли лоскутья грязи. — Это надо промыть, — подытожил Джон. — Для ожогов нужно… Свинцовая мазь или карболовая кислота. А еще лучше нитрат серебра. Ой, о чем это я. Тут же у вас не больница. Адель покачала головой: — Как мало ты знаешь о нас. Нитрат серебра, говоришь? Через пять минут на столике перед Джоном выросло все, что он просил. — Будет орать, — заметила Энэида, которая грела в руках пузырек с хлороформом. Джон согласился: — Не сейчас, так когда будут доставать пули. Крови шло мало — пули, похоже, застряли глубже. — Давайте оставим пули врачу. Сейчас только помоем и забинтуем. Майкрофта стало корежить от промывания ран, и Джон нанес несколько капель хлороформа на чистую тряпицу и сложил ее вчетверо. Поднес к лицу Майкрофта — тот дернулся, поперхнулся едким запахом, будто глотнул спирта. Джон виновато посмотрел на Адель. — Если честно, я этого еще не делал. — Все хорошо. Ты ведь не передержишь? Ей было стыдно взваливать на этого ребенка такую ответственность, но она не могла оставить сына без помощи. — Хорошо, мистер Холмс, — Джон расправил плечи. — Дышите глубже. Он держал ткань в ладони, оставив пальцы свободными, чтобы в любой миг убрать руку. Майкрофт мотнул головой, но Адель крепко придержала его за плечи. Еще вдох — и веки задрожали, дыхание стало судорожным. Еще — и тело обмякло, словно кто-то оборвал невидимые нити у ярмарочной куклы. — Фу-у-ух, — Джон убрал тряпицу, проверил пульс у сонной артерии. Все было хорошо. Адель погладила Джона по голове, и он кинулся ей в объятья. — Я думаю, ты будешь прекрасным врачом. — А что, все-таки, с ним случилось?.. Камин мирно потрескивал, и Адель поняла, что ей бы и самой не хотелось узнавать. * Княжна достала одну конфету из упаковки, повертела в пальцах, ткнула ногтем. Заметив чужой взгляд, уточнила: — Я не люблю с орешками. Она нашла другую конфету и закинула ее в рот. Не прожевав, стала говорить: — А все-таки, очень жаль, что вы вот такой любознательный. Я к вам никаких обидок… Так можно по-английски сказать? Так вот, я к вам никаких обидок не испытываю. Она запила конфету из высокого бокала. Труп человека на полу совсем ее не волновал. Но сам Майкрофт не мог не смотреть на темное пятно, которое расползлось под тем, с кем он говорил меньше часа назад. Узел, который она использовала, очень жег. Княжна перетянула ему раны, пока он лежал без сознания — поразительно, но от боли действительно можно упасть в обморок. Циркулем и ножом для писем княжна вырезала полоски кожи у него с руки. Майкрофт знал, что для стыда сейчас плохое время, но не мог не корить себя за то, что плакал. С другой стороны, это помогло не закричать. Очевидно, что ей было что-то нужно, иначе она бы давно убила его. Револьвер теперь пристроился на столе княжны, поглядывал с горы каких-то бумаг и открыток. Закончив с конфетами, княжна осторожно вытерла рот и поднялась. Прошла к камину, пошебуршала кочергой внутри, потом взвесила кочергу в руке. — Скажите-ка, — она сделала шаг вперед. — Вы же почему-то мной заинтересовались. Что вас надоумило? Моя интрижка с тем маркизом? Кошелек, который вы украли? Майкрофт молчал, хотя и понимал, что делать этого не нужно. Княжна холодным концом кочерги потянула краешек его брюк. — Мистер Хо-о-олмс, — нараспев сказала она. — Я тут пытаюсь с вами поговорить. Ну какой же вы, — она обиженно накрутила прядь волос на палец. — Ни капли не удивлена, что вы неженаты. Не дождавшись ответа, она приложила обугленный конец кочерги к коже. Майкрофт подавился вздохом и заговорил: — Письма. Письма. — О? Пытка прекратилась, княжна подошла и присела прямо над Майкрофтом, вдавив свой тапок с помпончиком ему в грудь. — Как хорошо, что у нас выстраивается диалог! И что с письмами? Вы читали? Как вам? Ой, простите. Давайте по одному вопросу. — Я понял, что нужно искать русский след. — Эта фраза оказалась слишком длинной, в горле встал ком, а в легких закончился воздух. — М-м, — она постучала пальцем по своей щеке. — Почему не французский? Вы не подумайте, я к ним с большим уважением отношусь… И платья они делают прекрасные. Майкрофт хотел сказать: потому что французы готовятся к войне с немцами. Она будет совсем-совсем скоро. Но не смог. — Понимаете, — вздохнула княжна. Она присела рядом и потрепала его по щеке. — Когда мне в руки попали эти письма, я подумала: вау! Старик Бисмарк что, ослеп? Не видит, что там его Вильгельм написывает! Просто кошмар. Вот, мистер Холмс, вы, я вижу, человек очень сдержанный. Вы бы ни за что не написали письмо, которое толкнуло бы нацию к войне. Тем более, — она игриво подмигнула, — к войне с таким сильным противником. Майкрофт мог поклясться, что содержимое письма отпечаталось у него на веках. Вильгельм I в очень частном (и довольно глупом) порядке сообщал королеве Виктории, что Северогерманский союз планирует ввести высокие хлебные пошлины на российский хлеб. Это стало бы ответом на сближение Парижа и Петербурга, которое грозило формированием альянса. И на этом, пожалуй, можно было и закончить это и без того ненужное письмо, но далее Вильгельм I прямо спросил у королевы, на чьей она стороне. Он видел неизбежное формирование сторон и, надавив на немецкое происхождение мужа Виктории, попросил королеву принять немецкую сторону. Русские считали своим интересом не допустить подобного союза. — Почему вы их отдали, — выдавил Майкрофт из себя эти слова, кровь засохла на разбитых губах. Он вспомнил про Альберта, у которого тоже были разбитые губы (он сухо поделился, что его побили в Итоне), и мозг запаниковал в черепной клетке. Мысль потерять все, что любишь, мысль навсегда всего лишиться — умереть — вызвала в Майкрофте настоящее безумие. — Пардон? — княжна наклонилась ближе. — А, почему отдала? Ну… Она выпрямилась, прошлась к столу, взяла его револьвер. — Понимаете, природа отношений между мужчиной и женщиной — сложная вещь. Майкрофт бы с радостью ее остановил, потому что уже понял. Вотерстоун ей по-настоящему понравился, она могла сказать ему что-то не то, могла случайно обнаружить себя, могла ошибиться… Она хотела просто избавиться от него. Найди разведка такие письма у профессора, ему конец. Майкрофт попытался еще раз дернуть руками и заметил, что узел подрастрепался. Должно быть, ему все-таки что-то удалось. Не подавая виду, он стал делать невозможное, а именно пытаться пошевелить онемевшими руками. Пальцы еле слушались, но что-то получалось. Майкрофт нащупал узел и стал его раскачивать, а не тянуть — так петля постепенно ослабнет. Если у него осталось время. Княжна села за стол, дуло уставилось Майкрофту в лицо. Но тут она расхохоталась и отвела руку в сторону. — Забавно. Вот если я вас убью, я плохая, у-у-у, шпионка, у-у-у. А если вы меня убьете, будете героем. Но мы оба просто кого-то убьем, понимаете, да? Она заметила что-то на столе, не подозревая, что тем самым выигрывала Майкрофту время. Княжна повернула фотографию в золотой рамке и сказала: — Это мой брат. Всем, что имею, я обязана ему. Глаза слезились, Майкрофт не мог видеть мальчика на фотографии, но зачем-то покорно кивнул. — Мне вас правда жаль, — сказала княжна. — Вы не глупец. Узел почти разошелся, но времени не хватило. Княжна вытянула руку вперед, очень верно и очень точно, и спустила курок. Майкрофт поверил, что умер, да и как он мог не поверить. Но вместо пули из дула вырвалась сначала искорка, а потом повалил вонючий синий дым. Тело само среагировало, руки нашли в себе силы растащить ткань в стороны, и Майкрофт бросился к стене, к единственному оружию, которое тут оставалось. Розоватого оттенка доспехи хранили почему-то не меч, а что-то вроде шпаги, и Майкрофт, не помня себя, выхватил ее выученным с детства движением. Адель всегда говорила, когда он ленился фехтовать, что никогда не знаешь, когда и что тебе пригодится в жизни. Как же она была права. Княжна сильно кашляла и махала руками. У Майкрофта только один путь: не дать ей добраться до трупа Хартвелла, рядом с которым лежал второй револьвер. Она знала об этом тоже: закрыв лицо согнутыми руками, она бросилась вперед. В следующую секунду она коротко вздохнула. Дым еще не рассеялся, но Майкрофт руками чувствовал, как шпага в его руках сперва встретила сопротивление, а после, получив разрешение — его разрешение, — мягко пошла вперед. По ощущениям это было как разрезать особо упрямый торт. Ужас от того, насколько это просто, заставил Майкрофта отпустить руки. Шпага осталась внутри. Княжна, не понимая ничего, отшатнулась. Ее брови нахмурились, а изо рта побежали тонкие струйки крови. Зависнув, как призрак, она пошаталась, все так же хмурясь, истекая кровью — и упала назад. Предсмертные судороги закончились и оставили на ее лице широкую улыбку. Белые зубы и красные следы на них. Майкрофт, словно наблюдая за собой со стороны, видел, как он осторожно проковылял поближе. Ему показалось, что из развороченных внутренностей поднялся пар, и его тут же обильно стошнило. Да, вечер что надо. Он блевал, стоя на четвереньках, в комнате с двумя трупами. Трудно представить себе обстоятельства хуже этих. Или нет? Хуже всего этого был только тот факт, что Шерлок, сам того не желая, своим идиотским розыгрышем спас брату жизнь. Майкрофт привалился к ширме с японскими рисунками, вытер лицо дрожащей ладонью. Надо забрать оружие. Вывалиться на улицу и попросить кого-то довести его до дома, желательно беспризорников. Им на него все равно, а деньги они любят. Но ноги не слушались. Использовав все оставшиеся силы на защиту от смерти, тело застыло. Майкрофт слушал, как тикали красивые высокие часы. Он внезапно ощутил стыдную ненависть к собственным родителям — за то, что они, зная о своем положении, выбрали родить его, и его ум теперь навсегда заперт в этой комнате с двумя трупами, в этой клетке, с мертвыми иностранными шпионами и молодыми убитыми разведчиками. Что-то подсказывало: так теперь и будет выглядеть его жизнь. Это всегда будет комната с трупами, только декорации будут разные. Ковер под княжной все темнел и темнел. Майкрофт обессилено повалился рядом с ней. Мальчик на фотографии в золотой рамке продолжал улыбаться. Щелк — часы пробили, из окошка выскочила изящная сказочная птичка и запела. * — Держи, — Джеймс сунул в руки Шерлоку окровавленный револьвер лорда Брайерклиффа. — Знаешь, как пользоваться? Шерлок машинально кивнул. Его взгляд прилип к трупу под ногами. Кровь уже не шла, и Джеймс ногами подтолкнул труп под церковную дверь. Что здесь происходит, — думала та часть сознания Шерлока, которая все еще пребывала в детском предвкушении веселого приключения. Попади он в эти обстоятельства в сентябре, ему не было бы равных. Только представьте! Инцест, убийства, мрачный и загадочный враг-друг рядом, только что упиздохавший топором лорда! Это ли не лучший способ провести время? Но все было по-другому; друг Шерлока, которым он дорожил так, как никем не дорожил, был в опасности. — Я пойду, — Шерлок сунул револьвер за пояс. — Нужно забрать Лиама. — А потом? — быстро спросил Джеймс. — Что потом? — Я не знаю, — ответил Шерлок. — Я не знаю. В дверь постучали. — Выходите, — немного устало сказала Камилла с той стороны. — Закончим с этим. Рядом лаяли собаки, и Шерлок как мог напрягал слух, чтобы услышать что-то еще. Не могла же она?.. — Твой друг здесь, — словно угадав, о чем он думал, заявила Камилла. — Хочешь его увидеть? — А почему твои увальни не выломают дверь? — закричал Джеймс. — Что, не хотите врываться в церковь? На секунду все стихло. Кто-то обходил церковь по кругу, и до Шерлока дошло, когда мимо его щеки просвистела пуля. Джеймс бросился под церковные лавки, и Шерлок бросился за ним, на ходу выхватывая револьвер. Камилла оказалась прекрасным стрелком. Видимо, отец учил ее не только премудростям полового воспитания, но и охоте — а еще тому, что из ризницы священника наверняка был второй выход наружу. Одна из пуль попала Джеймсу прямо в больную ногу, но он демонстрировал странное хладнокровие: всего лишь сжал зубы. Сдавленный хрип заставил Шерлока сделать глупость и немного выглянуть из-за лавки. Пуля тут же рассекла ему щеку, по коже потекло теплое и густое. Камилла держала револьвер в правой руке, а левую обвила вокруг шеи Уильяма так, что он мог только идти за ней. Шерлок перебирал в голове все варианты, как он мог попасться, и остановился на самом вероятном: скорее всего, Уильям, любивший и защищавший детей, не смог причинить вред Ифи, которую Камилла наверняка надоумила напасть на незваного гостя. Спиной назад Камилла протискивалась к винтовой лестнице в башне, тянула Уильяма за собой. — Тц, — Джеймс кое-как держал руку на ране. — Что ей там надо? Шерлок прикрыл глаза, а потом вскочил, заорав: — Она хочет сбросить его! Самая высокая церковь в графстве! Камилла не хотела застрелить их, иначе ей пришлось бы объяснять смерть двух учеников Итона и дыры в их головах. Она хочет, чтобы они упали и разбились. Шерлок бежал по ступенькам вверх, и вид свежей крови на камне не сообщал ему ничего хорошего. У Камиллы осталось еще три (три?) заряда, и Шерлок пару раз нагонял ее на бесконечной лестнице, чтобы она постреляла в него. Теперь только один. Каменные ступени вывели Шерлока наверх — туда, где воздух был сырой и режущий, и где ветер свистел так, будто сама башня стонала от злости. Узкий проем открыл перед ним плоскую крышу, обведенную лишь низким парапетом. Небо давило вниз, как нарисованное особо грустным художником, а низкие облака неслись над Датчетом, и в их разрывах мелькали редкие бледные звезды. Отсюда весь мир казался зыбким: крыши пристроек, дом Брайерклиффов и пустые улицы утопали в полумраке; огоньки редких фонарей дрожали, будто собирались погаснуть. Снизу, из черных переулков, доносился лай собак и говор — резкий, рваный, и этот звук вдруг обретал иной смысл, напоминая охоту. Камилла стояла у самого края, ветер агрессивно играл с ее голубым платьем, волосы липли к лицу. В руке поблескивал револьвер, но гораздо страшнее было другое — она держала Уильяма, почти приподняв его за шею, так что он балансировал на кончиках босых ног. Одно неверное движение — и… Щеку жгло свежей кровью, дыхание сбивалось, и мир сжался до одной сцены — силуэт друга, покачивающегося над пропастью, и глаза Камиллы, полные какой-то нечеловеческой решимости. Револьвер дергался в неверной руке, и Шерлок буквально заставлял себя не дрожать. Вокруг было тихо, и как же некстати: собственное дыхание оглушало, как церковный колокол — бом, бом, бом. В ушах билась кровь, на лоб налипли волосы, а глаза… Ну, кое о чем лучше вообще не думать. Шерлок не знал, как так вышло, но уж как есть: он чуть не плакал. Холмсы не плачут. Этот тезис был в очередной раз доказан на похоронах отца, на которые бабушка Энэида наотрез отказалась приглашать плакальщиков. Ручка револьвера потеплела, так долго он ее держал. Мышцы руки, до этого обнаружившие в себе невиданные силы, вдруг ощутимо устали. Его жертва полуобернулась и так и замерла. — Стреляй, — сказала она. Палец на спусковом крючке одеревенел. Давай, думал Шерлок. Давай. Тебе нужно спасти Лиама. Стреляй. На губах его жертвы расцвела понимающая улыбка, а потом эти бледные губы сказали: — Трус. «Не вздумай, Шерли». Уильям хрипел, потому что Камилла Брайерклифф была такой сильной, что он бы и не поверил, скажи ему кто: тебя сейчас прикончит девчонка. Шерлок сомневался, и Уильям понял, что в тот момент любил его больше, чем когда-либо. Губы сами по себе изогнулись в улыбке, когда Уильям неожиданно для себя придумал шутку: вот будь на месте Камиллы Майкрофт, Шерлок бы выстрелил не раздумывая… Пальцы все сильнее сжимались на горле, и Уильям бесполезно вцепился в холеные руки. — Отпусти его, — сказал Шерлок. — Или я убью тебя. Но оружие так явно дрожало, что Уильям отдал бы все, лишь бы поцеловать его сейчас. Нет, он может убить сколько угодно злых аристократов, сколько угодно мразей и уродов — но мир изменится только тогда, когда в нем будет абсолютное большинство таких людей, как Шерлок, — людей, сомневающихся в том, что нужно спустить курок. Почему-то (ясно, почему; Камилла душила его уже достаточно долго) эта мысль больно ранила Уильяма. Она открыла перед ним наивность и неисполнимость их с Альбертом плана. Захотелось все это закончить раз и навсегда. Поцеловать Шерлока в последний раз — и закончить. «Вот сейчас, — думал Уильям с грустной усмешкой, — она скажет то самое клише». И Камилла сказала Шерлоку: — Как хочешь. Опора уходила из-под ног не сразу, а как будто медленно. Хотя, разумеется, Камилле понадобилась только пара секунд, чтобы толкнуть и отпустить его. Уильям закрыл глаза и раскинул руки. Альберт как-то сказал ему, что, если не бояться смерти, она отнесется к тебе по-человечески. По-человечески — какое странное выражение. Раздался щелчок. Это был выстрел. Мир потемнел по краям и погас. Женщина вдруг раздраженно захлопнула книгу. И выпрямилась во весь свой рост, как готический собор. Ее длинные тонкие руки принялись раскачивать лодку. — Перевернемся, — заметил Уильям. Боль становилась все ужаснее и ближе. — Я знаю. До встречи, — сказала женщина. Зная, что через секунду плюхнется в воду, Уильям поспешил попрощаться: — Было честью с вами познакомиться. Женщина легонько улыбнулась: — А вот это, признаться, я слышу нечасто. Перед погружением она успела добавить: — Он тоже тут. Найди его, если хотите выбраться. — А как я узнаю, куда нужно плыть? — Нужно бежать со всех ног, — ответила женщина, — чтобы только оставаться на месте, а чтобы куда-то попасть, надо бежать как минимум вдвое быстрее. Уильям восхитился: — Я знал, что вы именно эту книгу читаете. — Я большая поклонница всего парадоксального. Плыть с каждой минутой становилось все легче, и Уильям, надув щеки, щурился. Но кроме зеленовато-голубой толщи воды не видел ничего. Зрение слегка прояснилось, и на дне Уильям разглядел мелкие монетки, разные ботинки и (увы) пару трупов. Это точно был Пруд Товарищей — место, где Уильям первый раз поцеловался с мальчиком. Но почему тут так глубоко? Или он все-таки умер? Кто-то деловито постучал по плечу. Уильям обернулся. Шерлок, тоже надув щеки, очень недовольно на него смотрел. От самого дна за Шерлоком тянулся дымный красный след. Он протянул руку, чтобы Уильям схватился за нее. Они поцеловались, так и не сдувая щеки, как два полных идиота. Шерлок положил руки Уильяму на щеки, погладил, и Уильям почувствовал, что на коже остались кровавые следы. — Зараза, — Шерлок что-то сделал, охнул, замолчал. Джеймс сжал пальцы у Уильяма на плече. Эти дети чудом выжили: упасть с такой высоты, да еще и в воду. Тот, который Шерлок, явно принял удар на себя — левая половина его тела была как отбивная, живого места не осталось. Лиам был не лучше. Под церковью бежала небольшая река, уходившая кривым изломом куда-то на север. Уильям засмеялся: — Помнишь, Уоллес нам рассказал про убийства в этом городишке? Шерлок кивнул. Джеймс ошалело оглядывался. Слух подводил его, он потерял уже много крови, а еще… Труп так и остался на крыше. Шерлок убил ту девчонку, он попал в сердце — если не с первого, то со второго выстрела. На всякий случай Джеймс забрал револьвер и вышел через ризницу. По пути он точно кого-то прикончил, но уже как будто все равно. Снял с трупа платок, чтобы перевязать ногу. — Нам лучше бежать, — сказал он. — Сейчас. Лай собак приближался. — Не могу, — признался Шерлок с легкой нотой стыда. — Я очень серьезно ебнулся. Лиам тоже еле дышал. Джеймс смотрел на этих детей целую вечность, а потом решился. * — Не понимаю, — вздохнул Альберт. — Он же был вашим любовником. Элис пожала плечами. Она придирчиво выбирала конфеты. — Ищу с орешками, — сказала она. — Я их обожаю. Альберту было очень неловко, но он все равно пришел. — Да ладно тебе, — Элис по-приятельски стукнула его. — Наша легенда ведь должна жить, да? Пока мы не убедимся, что нашего профессора не вздернули? Они пили чай у нее дома и лениво играли в карты. — У меня экзамены вот-вот, — Альберт все пытался увильнуть. — Готовься здесь. — А с нугой есть? — Да, вот эти. Угощайся. Альберт отпил из кружки и повторил: — И вам его не жаль? Элис снова пожала плечами. — Если честно, то нет. Пусть сгниет в тюрьме, мне все равно. — А ваш ребенок? Она уставилась в свою чашку. Помотала головой, сменила тему: — Ну, расскажи лучше, как у тебя дела. Альберт снова вздохнул. Расслабил галстук, оттянул краешек воротника. Элис присвистнула. Шея была искусана. — Хоть кто-то развлекается… — протянула она, постучав ложечкой по блюдцу. — И что, тебе с ним нравится? Альберт засунул в рот сразу три конфеты, чтобы не отвечать — неважно, с нугой там они или нет. Сладкое на ночь, ай-яй-яй. Элис не собиралась сдаваться. — Цветы-то хоть дарит? — Нет. — Ох, бедняга, — она покачала головой. — А ты встань в позу. Нет цветов — нет… развлечений. Как миленький побежит. — А он покрывает мое убийство, — весело сказал Альберт. — Я думаю, в нашем случае цветы излишни. — Кстати, а где твои братья? Приведи их как-нибудь забавы ради. Альберт кружил красивыми пальцами над конфетами: — Один в Итоне, один был в Датчете днем. Вместе с другом. Думаю, уже вернулись, лежат в комнате в обнимку, — он хмыкнул. — Увидели где-то, что у Брайерклиффов умирают слуги и… — Как ты сказал? — Умирают слуги. — Нет, фамилия. — Ты не ошибся? — Элис поставила чашку. — Брайерклиффы? — Вы их знаете?.. — Я знаю их шлюху-дочь. Она спала с Эндрю, когда его приглашали в приходскую школу в Датчете почитать лекции. Альберт нахмурился, а потом помрачнел. — Вот странно, да? Какие бывают совпадения, — засмеялась Элис. Они помолчали; где-то на втором этаже заворочалась мать Элис. — На твоем месте, — она стала быстро вытирать руки полотенцем, — я бы поехала за ними. Но Альберту не нужно было приглашение. Он сорвался с места, забыв перчатки и шляпу, и Элис крикнула ему вслед: — Возьми кого-то с собой! * Людей было шесть или семь, в темноте не разглядеть. Джеймс увел их дальше в заросли, подальше от того дерева, на которое неловко взгромоздились дети. Идти они не могли, но не ждать же, пока до них доберутся собаки? Он прислонился к дереву, потрогал повязку на ноге. Пальцы тут же испачкались в крови. Ну, значит, здесь. На самом деле, он даже съязвить не успел. Собака вцепилась в его раненую ногу в мгновение ока. Боли он почему-то не почувствовал. Более того, его кровь, заливавшая траву, вдруг сделала все вокруг девственно-зеленым, совсем как в детстве. Он снова дома, и мама позвала к ужину. Шеймас отпустил пятку сестры, закончив тем самым пытку щекоткой. Шинейд вытерла слезы от смеха и показала ему язык. — Как у вас дела, проныры? — спросила мама, когда они вернулись в дом. — Да так, — Шеймас прислонился к стене. — Английская собака вцепилась мне в лицо и выгрызает мне глаза. Шинейд словно не услышала. Она села за стол и стала бить по нему ложкой, требуя суп. — Собаки вгрызаются в мягкие ткани, — пояснил Шеймас. — Это мне рассказал мальчуган, отца которого я убил. Мама нахмурилась, подошла и стукнула его поварешкой по голове. — Ау! — Ну какие английские собаки, — сказала она. — Что ты несешь? Садись, будем обедать. К этому моменту Шеймас О’Донован уже умер; собака мотала головой в разные стороны, выгрызая куски лица. Но мама потрепала его по голове и закрыла дверь в дом, навсегда оставляя его в этом прекрасном летнем дне.